Груз капитана Фоки

I. Тройная плата

Солнце разливалось по Златограду жидким золотом, превращая гавань в плавильню. Воздух дрожал над просмоленными досками пирса, густой от запахов — соль въедалась в легкие, специи жгли ноздри пряной сладостью, а под всем этим лежал тяжелый душок тухлой рыбы и человеческого пота. Чайки кричали, как проклятые души, снасти скрипели на ветру, грузчики орали на трех языках, не стесняясь в выражениях.

Капитан Фока стоял на палубе "Бронзовой сестры", пересчитывая монеты. Золото было тяжелым, полновесным — каждая монета звенела правильно, когда он бросал их одну на другую. Не новоделье, не обрезанное. Тройная оплата за простую, как говорили в конторе, доставку. Мешочек исчез в глубоком кармане камзола. Фока не поднимал глаз — тридцать лет в море научили его читать людей по шагам, по дыханию, по тому, как скрипят под ними доски.

"Бронзовая сестра" была старой, но крепкой. Ее корпус сложили из Железноствола — дерева с Южных островов, которое в воде твердело, как металл, и звучало почти так же. Когда волна била в борт, корабль не просто скрипел — он пел, глухо и протяжно, словно колокол под водой. Этот звон, низкий и резонирующий, пробирал до костей и отличал "Сестру" от любого другого судна. Матросы говорили, что Железноствол помнит все моря, по которым прошло, и поет о них в шторм.

По трапу поднялся писарь.

Он был создан для конторских кабинетов и мраморных залов, не для портовой грязи. Высокий, нездорово худой, с желтоватой кожей затворника, который редко видит солнце. Черный камзол сидел на нем идеально — дорогая ткань, каждый шов вымерен до нитки. Белый накрахмаленный воротник резал шею, но писарь держал подбородок высоко, словно этот дискомфорт был знаком достоинства. Пальцы длинные, чернильные пятна у ногтей — руки писаря, не воина. Тонкие губы сжаты в ниточку брезгливости. Глаза темные, бегающие, постоянно оценивающие и подсчитывающие.

За писарем громыхали бочки. Восемь штук, каждая обтянута в три слоя просмоленной парусины, перевязана канатом, опечатана красным сургучом. Герб "Пряной компании" — Якорь, обвитый змеёй — блестел на каждой печати, еще не успев покрыться пылью.

Грузчики несли их осторожно, как порох или яды. Слишком осторожно для зерна или тканей.

Боцман — старый морской волк с лицом, изборожденным ветрами всех океанов, — стоял у грот-мачты. Он смотрел на писаря так, как смотрят на крысу, которая вот-вот прогрызет днище. Когда тот прошел мимо, боцман повернулся к борту и сплюнул — долго, с чувством, чтобы все видели.

Тимоха, тихий мальчишка лет четырнадцати, застыл у медного колокола с тряпкой в руке. Его глаза метнулись от боцмана к писарю, потом к капитану. Он не понимал, но чувствовал — воздух сгустился, стал тяжелым.

У фок-мачты матросы перешептывались. Фока слышал обрывки — "...тройная плата...", "...не сказали что везем...".

Боцман подошел, когда писарь спустился проверять, как укладывают груз в трюм. Он говорил тихо, почти неслышно под гулом порта:

— Не нравится мне это, капитан. Тихий груз — громкие проблемы.

Фока убрал подзорную трубу в кожаный футляр.

— Мне платят за то, чтобы я доставил груз, а не за то, чтобы он мне нравился.

Боцман промолчал, но его молчание было красноречивее слов.

Тройная оплата. Нервный сопровождающий. Военный эскорт до самого борта, который ушел только когда "Бронзовая сестра" отчалила. Никаких вопросов о содержимом, никаких деталей в контракте — только пункты отправления и назначения.

Фока знал море тридцать лет. Он знал, что такие грузы пахнут бедой задолго до того, как она приходит.

II. Час на размышление

Третий день "Бронзовая сестра" шла по чистой воде.

Ветер был попутным, крепким, наполнял паруса так, что они выгибались тугими белыми животами. Снасти скрипели мерно, в такт качке — старая песня, которую команда знала наизусть. Корпус из Железноствола пел на волнах, низко и глубоко, как будто само море проводило пальцами по его бокам. Солнце грело спину, соленые брызги освежали лицо. Матросы вошли в ритм работы, шутили, делились табаком.

Мир был большим, синим и спокойным.

Пока не закричал дозорный.

— Два корабля на горизонте! — его голос прорезал тишину, как нож. — Идут наперерез!

Фока сорвался с места, вскинул подзорную трубу. Линза выхватила паруса, мачты, вымпелы. Не пиратские — слишком правильные, слишком дисциплинированные. Военные. Княжеские. Вересийские флаги — золотые знамена развевались на ветру. Семиброд, огромный южный город на реке Диней, город купцов и военных.

Они шли быстро, резали волны острыми носами, брали в клещи. Это была не случайная встреча — это была охота. Один корабль заходил слева, второй справа, отрезая пути к открытому морю.

Команда замерла. Даже ветер, казалось, затих.

Один из вересийских кораблей подошел на расстояние голоса — достаточно близко, чтобы не нужна была труба, достаточно далеко, чтобы успеть уклониться от выстрела. На его палубе выстроились солдаты в кольчугах. В центре стоял капитан — доспехи начищены до блеска, плюмаж на шлеме развевается, меч на боку не церемониальный, а рабочий, с зазубринами.

Его голос был громким и четким, как удар колокола:

— Капитан "Бронзовой сестры"! Именем князя Семиброда, я требую, чтобы вы остановились! Мы знаем, что вы везете в своих трюмах! Серую хворь! Проклятое зерно, которое убивает медленно, обезображивает тела, превращает людей в ходячих мертвецов! Это не нападение, а карантин! Отдайте его, и мы дадим вам уйти!

Серая хворь.

Два слова, от которых холод пробежал по палубе. Матросы переглянулись — все в Вересии знали о Серой хвори, болезни, которая делала кожу пепельной, высасывала жизнь из человека по капле, оставляя только страдание. От нее не было лекарства. Только смерть.

Фока обернулся к команде. Лица были напряженными.

— К бою, — его голос был тих, но каждый услышал.

Боцман выругался отборно и побежал к арсеналу. Матросы дернулись к своим постам.

— Постойте! — вересиец поднял руку. — Я дам вам час на раздумья, капитан. Час, чтобы проверить свой груз. Чтобы понять, что вы везете. А потом... потом мы возьмем его силой, если понадобится. Но я надеюсь, что до этого не дойдет.

Он развернулся, отдал команду своим людям. Вересийские корабли отошли на безопасное расстояние, но оставались на позициях, держа "Бронзовую сестру" в кольце.

Час. Всего час.

Фока повернулся к писарю, который стоял бледный у грот-мачты.

— В трюм. Сейчас.

III. Вкус пепла

Трюм встретил их полумраком и сыростью.

Фонарь в руке боцмана вырывал из темноты островки света — бочки, штабелями уложенные у бортов, канаты, свернутые кольцами, блестящие от воды доски палубы. Пахло деревом, пропитанным морем, пахло дегтем и чем-то еще — холодным, пыльным, неживым. Воздух здесь был другим, застоявшимся, словно трюм был отрезан не только от неба, но и от самого времени.

Писарь шел следом, его дыхание участилось — не от волнения, а от брезгливости. Он зажимал кружевной платок у носа, словно это могло защитить его от корабельной грязи.

Фока остановился перед одной из запечатанных бочек. Восемь гербовых печатей с якорем, обвитым змеёй, горели красным в свете фонаря.

— Вскрыть, — бросил он.

— Нет! — писарь шагнул вперед, выставив руку. — Вы не имеете права! Это запечатанный груз "Пряной компании"! Контракт не дает вам полномочий...

— У меня есть час, чтобы решить, стоит ли моей команде умирать за этот груз, — Фока не повышал голоса, но каждое слово падало, как камень. — Или вы откроете эти бочки сейчас, или я прикажу сбросить их за борт. Все восемь. И пусть "Пряная компания" потом требует объяснений.

Писарь стоял, его челюсть сжалась. Секунда. Две. Потом он грустно покачал головой.

— Раз вы осмелились нарушить правила... — голос его стал тише, устало. — Ну что же. Ситуация того требует. Я отвечу на ваши вопросы, капитан, чтобы вы не натворили еще больших глупостей.

Фока кивнул матросу с ломом.

Металл ударил по дереву, сургуч треснул с сухим щелчком, крышка поддалась со скрипом — не громким, а каким-то болезненным, словно бочка не хотела открываться.

Внутри было зерно.

Почти обычное. Почти.

Цвет был неправильным. Не золотой, не желтый, даже не серый — пепельный, мертвенный, как кожа трупа на третий день. Зерна лежали ровным слоем, не шевелились, не пересыпались, словно застыли на месте.

Фока шагнул ближе, всмотрелся.

— Что это?

Писарь усмехнулся — одними губами, глаза остались холодными:

— Это зерно, как видите. Особенное. Мы везем его в северные княжества Вересии. Там урожаи мерзнут, земля промерзает до камня, люди голодают каждую третью зиму. Мастера "Пряной компании" вывели морозостойкое зерно. Если оно приживется, навсегда избавит Вересию от голода. А компанию сделает еще богаче.

Фока не отрывал взгляда от бочки.

— Зачем тогда вересийцы атакуют? Они не враги себе. И почему говорят про Серую хворь?

Писарь фыркнул — звук презрительный, почти издевательский:

— Вересиец вересийцу рознь, капитан. Это южане из Семиброда. У них не бывает заморозков. Они уже двести лет держат в руках весь Соляной путь — гонят баржи с хлебом вверх по течению Динея. Это адский труд, капитан, и баснословные деньги. Они владеют каждым бечевником, каждой конной станцией на берегу. Целые торговые кланы выросли на этой речной удавке, дворцы построили, титулы купили. Мы разрушим их богатство. — Он сделал паузу, его голос стал жестче. — Поэтому они выдумали легенду. Что наше зерно отравлено, что оно несет Серую хворь, что от него умирают. Ложь, капитан. Грязная ложь, чтобы очернить доброе имя компании и не дать товару добраться до цели.

Боцман наклонился над бочкой, зачерпнул горсть зерна. Оно пересыпалось между пальцами с тихим, почти шепчущим звуком — не как обычное зерно, а как песок, как пыль. Он поднес руку к лицу, понюхал, потер зерна между ладонями.

Его лицо потемнело.

— Я видел разное зерно, капитан. Живое и мертвое. Пшеницу, рожь, ячмень — с полей, из хранилищ, из трюмов сгнивших кораблей. Это... не то и не другое. От него холодом могильным тянет. Оно неправильное.

Тишина.

Писарь стоял неподвижно. Его лицо побледнело — не от страха, от чего-то другого, глубже. Внутренней борьбы. Решения, которое нужно принять прямо сейчас, здесь, в этом полутемном трюме, где пахнет морем и смертью.
Он шагнул к бочке.
— Суеверия, — голос его дрогнул, но он взял себя в руки. — Сказки для детей.
Он протянул руку. Пальцы задрожали над бочкой, замерли на мгновение. Он зачерпнул горсть зерна. Поднял руку, остановился. Посмотрел Фоке прямо в глаза — долгий, тяжелый взгляд.
Закинул в рот несколько зерен.
Челюсти двигались медленно. Хруст — сухой, неприятный, словно ломались не зерна, а маленькие кости. Он жевал, не мигая, не отводя взгляда. Проглотил.

— Безопасно, — его голос был ровным. — И очень питательно. Одна горсть насыщает на полдня. Это будущее, капитан. Будущее, которое стоит целых княжеств.

Он вытер ладонь о камзол, оставив на черной ткани серый след.

— А теперь я прошу вас выполнять условия контракта.

Фока молчал. Его взгляд был тяжелым, холодным, как северное море зимой.

Боцман вытер ладони о штаны — долго, тщательно, словно пытался стереть с кожи само прикосновение этого серого зерна.

— Возвращаемся на палубу, — бросил Фока. — Накройте бочку парусиной.
Над ними, на палубе, слышались шаги. Команда ждала решения капитана.

"Бронзовая сестра" запела — низко, протяжно, как колокол, предвещающий беду.

Час истекал.

IV. Танец среди скал

Фока вышел из трюма молча. Его ботинки глухо стучали по трапу — мерно, ровно, как удары похоронного барабана. Солнце било в глаза, заставляя щуриться после полумрака. На палубе команда застыла в ожидании. Боцман стоял у грот-мачты, скрестив руки на груди. Матросы притихли у снастей. Тимоха вцепился в рею, глядя на капитана широко распахнутыми глазами.

Вересийские корабли стояли на своих позициях — темные силуэты на синей воде, как хищники, поджидающие добычу.

Фока подошел к штурвалу. Его лицо было маской из холодной решимости — не злости, не страха, не сомнения. Решение было принято задолго до того, как писарь проглотил серое зерно. Решение было принято в тот момент, когда он взял плату в порту Златограда. Контракт. Правила "Пряной компании". Слово, данное на крови и железе.

Боцман подошел, встал рядом. Не спрашивал — просто ждал приказа.

— Готовьте корабль к бою, — голос Фоки был тихим, но докатился до самого носа. — Курс на "Глотку Сирены".

Матросы переглянулись. "Глотка Сирены" — узкий пролив между темными скалами, опасный даже в ясную погоду. Капризный ветер, острые камни, течения, которые ломали рули и срывали кили. Туда шли только отчаявшиеся или безумцы.

Или те, кто знал, что делает.

Боцман усмехнулся — не весело, скорее одобрительно — и заорал команды. Матросы взорвались движением.

Писарь стоял у борта, бледный, сжимая перила побелевшими пальцами. Он ничего не сказал. Только смотрел на воду, на вересийские корабли, на линию берега вдали.

"Бронзовая сестра" развернулась.

Вересийцы поняли маневр не сразу.

Первые минуты они держали позицию, ожидая, что торговое судно попытается прорваться в открытое море или сдастся. Но когда "Бронзовая сестра" легла на курс к берегу, к темной гряде скал, что вздымалась из воды зубчатой стеной, на головном корабле поднялся сигнальный флаг.

Погоня началась.

Два вересийских корабля рванули вперед, паруса надулись, весла заработали в едином ритме — они были быстрее, маневреннее, построены для войны, а не для торговли. Расстояние между ними и "Бронзовой сестрой" начало сокращаться.

На палубе царил контролируемый хаос. Матросы тащили бочки из трюма — не те, что с серым зерном, а законный груз. Дешевый винный спирт для северных таверн. Смола для корабельных работ. Они выкатывали их из темноты на свет, дерево громыхало по доскам, канаты скрипели, боцман орал команды так, что голос срывался.

Тимоха не понимал. Он смотрел на бочки, потом на капитана, его губы шевелились беззвучно.

— Почему мы... почему мы выносим наш груз?

Старый матрос, шрамированный и кривобокий, толкнул мальчишку к снастям:

— Потому что капитан собирается его сжечь, вот почему. А теперь хватайся за канат и тяни, пока мы все не сдохли!

Тимоха побледнел, но схватился за канат.

Бочки расставляли у кормы — аккуратно, по команде боцмана, создавая линию вдоль борта. Спирт, смола, старая парусина, пропитанная дегтем. Все, что могло гореть долго, жарко, с густым черным дымом.

Фока стоял у штурвала, не отрывая взгляда от линии берега. "Глотка Сирены" приближалась — темная расщелина в скалах, узкая, как лезвие ножа. Ветер дул им в спину, попутный, сильный. Именно так и было задумано.

Вересийцы настигали.

Головной корабль шел в пятидесяти саженях позади, второй держался левее, отрезая путь к отступлению. На их палубах выстроились солдаты в доспехах, лучники натягивали тетиву, абордажные команды готовили кошки и крючья.

— Они близко, капитан! — боцман вытирал пот со лба.

— Пусть, — Фока не повернул головы. — Пусть идут.

Первая абордажная кошка взвилась в воздух, когда до пролива оставалось меньше полумили.

Железные когти просвистели над палубой, ударили в снасти, вцепились намертво. Канат натянулся, заскрипел. Вторая кошка пробила парус, повисла на рее. Третья — вонзилась в борт из Железноствола с глухим звоном, дерево запело от удара.

Вересийский корабль притянулся ближе.

— Рубить канаты! — рявкнул боцман, выхватывая абордажный топор.

Но первый вересиец уже перепрыгнул через борт — ловко, как кошка, доспехи звякнули о палубу. Второй. Третий. Пятеро на палубе, мечи уже обнажены.

Команда "Бронзовой сестры" встретила их не криками, а молча.

Боцман пошел первым — огромный, тяжелый, с багром в руках. Он не фехтовал, он махал багром, как дубиной, сметая все на своем пути. Вересиец попытался увернуться — слишком медленно. Железный крюк врезался ему в грудь, смял кольчугу, отбросил за борт. Всплеск. Крик оборвался.

Матросы навалились на остальных. Коротко, жестко, без правил и чести. Удары ножами снизу вверх, толчки, захваты. Один вересиец упал, держась за распоротый живот. Второй получил абордажный нож под ребра, захрипел, рухнул.

Фока был среди них.

Он не командовал с мостика — он стоял в гуще боя, с коротким абордажным мечом в руке. Движения были точными, экономными, смертоносными. Он не размахивал оружием — он работал им, как хирург скальпелем. Удар в горло. Удар под ключицу. Вересиец упал к его ногам, кровь залила палубу.

Звон стали о сталь. Хрип раненого. Запах крови, острый и медный, смешался с соленым ветром.

— Канаты! — заорал Фока, отпихивая мертвого вересийца ногой. — Рубите канаты!

Матросы бросились к бортам с топорами. Удар, второй, третий — толстые канаты лопались с треском, как натянутые жилы. Абордажные кошки с лязгом упали за борт.

Вересийский корабль начал отставать.

Но расплата за эту минутную схватку была мгновенной — "Бронзовая сестра" потеряла скорость. Второй вересийский корабль приближался с другого борта.

И прямо впереди зияла "Глотка Сирены".

Пролив встретил их стенами.

Темные скалы вздымались с обеих сторон, мокрые, покрытые зелеными водорослями и белыми пятнами птичьего помета. Они стояли так близко, что казалось, можно протянуть руку и коснуться камня. Узкий проход между ними извивался, как кишка, полный резких поворотов и мелей.

Ветер завыл между скал, создавая эхо — вой, похожий на голоса утопленников. Прибой грохотал о камни с такой силой, что палуба вздрагивала.

"Бронзовая сестра" вошла в пролив.

Рулевой — опытный, с руками, как железные тиски — вцепился в штурвал. Тимоха стоял рядом, держась за спицы побелевшими пальцами. Фока остался у них, отдавая команды коротко, ясно:

— Левый борт! Два румба!

Штурвал завертелся. Корабль накренился, скалы пронеслись в каких-то саженях от борта — так близко, что капли от прибоя долетали до палубы.

— Прямо! Держать курс!

Корпус из Железноствола пел — громко, резонирующе, звук усиливался скалами, превращаясь в гул, в рев, в нечто живое и пугающее. Казалось, что весь пролив звенит, как огромная металлическая труба.

Матросы на палубе замерли, вцепившись в снасти. Движение здесь было смертельно — одна ошибка, один неверный шаг, и человек летел за борт, в кипящую между скалами воду.

Вересийские корабли ворвались в пролив следом.

Им пришлось встать в линию — один за другим. Пространства для маневра больше не было. Узкий проход диктовал свои правила. Они не могли обойти "Бронзовую сестру", не могли атаковать с флангов. Только догонять. Только следовать.

Ловушка захлопнулась.

В самой узкой части пролива, где скалы сходились так близко, что мачты почти царапали камень, Фока отдал приказ:

— Огонь!

Матросы у кормы дернулись в движение. Первую бочку со спиртом вскрыли ударом топора — крышка слетела, прозрачная жидкость плеснула наружу. Матросы опрокинули бочку на бок, облили ее содержимым снаружи, полили спиртом соседние бочки со смолой. Резкий запах ударил в ноздри.

Боцман поднес факел к первой бочке.

Пламя вспыхнуло жадно — сначала по мокрой древесине, потом внутрь, где еще оставался спирт. Огонь взревел, взметнулся вверх. Матросы тут же подожгли вторую бочку, третью — смола загоралась медленнее, но горела яростнее, густой черный дым повалил сразу.

— Сбрасывать! За корму! — рявкнул Фока.

Матросы, отворачивая лица от жара, схватили горящие бочки баграми и толкнули за борт. Первая бочка упала с грохотом, взметнув столб брызг, но не погасла — спирт горел даже в воде. Она поплыла на поверхности, вращаясь, пылая, оставляя за собой огненный след.

Вторая бочка. Третья. Четвертая.

Смоляные бочки горели особенно хорошо — густая черная смола растекалась по воде, загоралась широкими пятнами, дым от нее был такой плотный, что превращал воздух в темную завесу.

"Бронзовая сестра" оставляла за собой плывущую огненную стену — горящие бочки, пятна пылающей смолы, клубы удушливого черного дыма. Ветер, дующий в спину, гнал все это назад, прямо в лицо преследователям.

Последнюю бочку сбросили, когда узкий проход начал расширяться.

Вересийские корабли влетели прямо в огненную преграду.

Головной корабль врезался в дымовую стену — и ослеп. Видимость упала до нуля, весь мир превратился в черную мглу, сквозь которую не видно даже собственного носа. Запах гари забил легкие, люди начали кашлять, задыхаться, хрипеть. Горящие бочки плыли навстречу, их приходилось огибать, весла бились о них, загорались.

И главное — скалы.

Скалы были повсюду. Справа, слева, впереди — темные, острые, смертельные. Но их не было видно. Капитан вересийского корабля кричал команды, но его голос терялся в реве пламени и грохоте прибоя. Рулевой крутил штурвал вслепую, пытаясь держать курс, но без ориентиров это было невозможно.

Удар.

Не сильный, но достаточный. Корабль боком зацепил скалу, дерево треснуло, корпус содрогнулся. Паника. Крики. Приказы остановиться, отступить, пока весь корабль не разбился о камни.

Второй вересийский корабль, не видя ничего впереди, тоже был вынужден остановиться. Огненная завеса перекрыла пролив, как закрытые ворота.

А "Бронзовая сестра" уже выходила из "Глотки Сирены" с другой стороны.

Открытая вода встретила их солнцем и тишиной.

Корма корабля дымилась — доски у самого края, где стояли бочки перед сбросом, слегка обуглились, почернели от жара. Управление рулем было тяжелым, механизм пострадал во время боя. Запах гари въелся во все — в дерево, в паруса, в одежду, в кожу.

На палубе лежали раненые. Трое. Один держался за рассеченное плечо, кровь сочилась сквозь пальцы. Второй хрипел, глядя в небо пустыми глазами — удар в живот, долго не протянет. Третий просто лежал без сознания, его лицо было бледным, как воск.

Фока обошел их. Молча. Потом кивнул боцману — тот понял без слов, унес раненых вниз.

Команда стояла молча. Уставшая, прокопченная, окровавленная. Они выжили. Но платой за это были сожженный груз, поврежденный корабль, раненые и мертвый, который уже никогда не встанет.

Фока посмотрел назад. За кормой, в "Глотке Сирены", еще клубился черный дым, застилая скалы. Вересийцы остались там — ошеломленные, слепые, беспомощные.

— Курс прежний, — его голос был тихим, хриплым от дыма. — На Усть-Диней.

"Бронзовая сестра" шла дальше. Потрепанная. Израненная. Но свободная.

Писарь стоял у борта. Он смотрел на свою ладонь — ту, которой зачерпывал серое зерно. Медленно, как во сне, он поднял руку к лицу, рассматривая кожу на свету.

Фока видел это. Но ничего не сказал.

Море впереди было большим и безразличным.

V. Объятия змеи

Усть-Диней встретил их вечером.

Небо было низким, серым, как грязная вата. Дождь не шел, но висел в воздухе — холодная сырость, которая проникала под одежду, в кости, в душу. Запах был тяжелым — дым от костров, гниющие сети, рыбьи потроха, которые сбрасывали прямо в воду.

"Бронзовая сестра" подошла к отведенному причалу. Потрепанная, прокопченная, с обгоревшей кормой и заплатанными парусами. Она выглядела так, будто прошла через шторм и пиратскую засаду одновременно.

Их уже ждали.

На пирсе выстроились солдаты — не городская стража, а частная охрана "Пряной компании". Двадцать человек в одинаковых кожаных доспехах, с мечами на поясах и арбалетами за спинами. Они стояли молча, не двигаясь, как статуи.

В центре — мужчина в дорогом бархатном камзоле винного цвета. Широкие плечи, холеный, с аккуратно подстриженной бородкой и кольцами на каждом пальце. Магистр портового представительства "Пряной компании" — человек, который управлял всеми делами компании в Усть-Динее, который держал в руках золотые нити, тянущиеся от купцов к князьям.

Он улыбался.

Когда трап опустили, магистр поднялся первым. Его шаги были уверенными, походка — величественной. Он шел по палубе, как по своему дворцу, не обращая внимания на кровь, на сажу, на измученные лица команды.

— Капитан Фока, — голос его был бархатным, теплым. — Герой. Вы доставили груз через блокаду, через бой, через саму смерть. Компания не забывает таких людей.

Он протянул руку. Фока пожал ее — коротко, без лишних слов.

Магистр обернулся к писарю, который стоял у борта. Его улыбка стала еще шире:

— А вы, мой дорогой друг, вы совершили невозможное. Охраняли груз в трюме, держали команду в повиновении, рисковали жизнью. Герой не меньший, чем капитан.

Он обнял писаря за плечи, как старого друга.

Потом, не теряя улыбки, обернулся к солдатам:

— Груз выгружать немедленно. Аккуратно. Под моим личным надзором.

Солдаты двинулись к трюму.

Матросы "Бронзовой сестры" отступили. Их оттеснили — не грубо, но решительно. Боцман хотел было возразить, но Фока остановил его взглядом. Это больше не их дело. Груз доставлен, контракт выполнен.

Солдаты выносили бочки быстро, слаженно, как будто тренировались всю жизнь. Восемь бочек — семь запечатанных и одна вскрытая, прикрытая парусиной. Когда магистр увидел сломанные печати на последней, его улыбка на мгновение исчезла. В глазах мелькнуло что-то холодное, острое.

— Кто вскрывал груз? — голос остался вежливым, но в нем появилась сталь.

— Я, — Фока не отводил взгляда. — Вересийцы требовали его выдать. Мне нужно было знать, за что я велю своей команде умирать.

Магистр смотрел на него долго. Потом улыбка вернулась:

— Конечно. Разумно. Очень разумно, капитан. Я бы сделал так же.

Он повернулся к солдатам:

— Груз на повозки. Сразу на склад.

Бочки исчезли в темных повозках. Солдаты оцепили их кольцом. Магистр еще раз пожал руку Фоке, кивнул боцману, и процессия двинулась прочь от причала.

Писарь пошел следом.

Фока смотрел им вслед. Команда молчала. Тимоха тихо спросил:

— Капитан... мы же сделали правильно?

Фока не ответил. Он просто смотрел на повозки, которые растворялись в серых сумерках Усть-Динея.

"Бронзовая сестра" тихо запела — низко, печально.

VI. Лекарства нет

Кабинет магистра был теплым.

Огонь в камине грел спину, толстые ковры глушили звуки, тяжелые шторы закрывали окна от серого вечера. Пахло дорогим табаком, воском свечей и чем-то сладким — вином, выдержанным в дубовых бочках. На столе лежали бумаги, печати, счеты из слоновой кости.

Магистр налил два бокала. Один протянул писарю. Тот взял дрожащими пальцами.

— За успех, — магистр поднял бокал. — За ваше мужество и преданность.

Они выпили. Вино было хорошим, мягким, оставляло теплый след в горле.

Магистр сел в кресло, откинулся назад, закинул ногу на ногу. Расслабленный, довольный, как кот после охоты.

— Все идет по плану, — он говорил негромко, почти задумчиво. — Зерно будет добавлено в городские хранилища уже этой ночью. Совсем немного, буквально горсть на мешок. Никто не заметит. А через две недели, может три... — он сделал паузу, усмехнулся. — Через три недели в Усть-Динее начнется эпидемия Серой хвори.

Писарь застыл с бокалом в руке.

— Сначала заболеют портовые рабочие, — магистр продолжал, как будто рассказывал интересную историю. — Потом торговцы. Потом их семьи. Город охватит паника. Люди будут бежать, бросая дома, лавки, земли. Князь объявит карантин, но будет поздно. — Он отпил вина, смакуя. — А компания... компания будет готова помочь. Выкупить земли за символическую цену. Медные чешуйки, можно сказать. Буквально медные чешуйки за то, что раньше стоило золотые солиды.

Он посмотрел на писаря, улыбнулся широко:

— А когда эпидемия стихнет — а она стихнет, через полгода, через год — мы будем владеть половиной Усть-Динея. Представляете? Половиной города. Причалы, склады, торговые ряды. Все наше.

Тишина. Только треск огня в камине.

— Вы совершили великое дело, — магистр наклонился вперед, его глаза блестели в свете свечей. — Вы получите все, о чем мы говорили. Поместье в южных землях, вдали от Вересии. Титул малого барона. Пожизненное содержание — достаточное, чтобы жить в роскоши до самой смерти. Компания не забывает своих героев.

Он откинулся назад, жестом предложил писарю еще вина.

— Что-то еще? Может, хотите выбрать поместье? У нас есть несколько вариантов, все прекрасные места...

Писарь молчал. Его лицо было бледным, восковым. Бокал дрожал в руке.

— Милорд, — голос его был тихим, сиплым. — Да, есть... есть еще кое-что.

Он поставил бокал на стол. Медленно, словно каждое движение давалось с огромным усилием, закатал рукав камзола.

На предплечье, у самой кисти, расползлось пятно.

Серое. Пепельное. Размером с ладонь. Кожа в этом месте выглядела сухой, мертвой, словно покрытой тонким слоем пыли. Края пятна были неровными, расползающимися, как чернильная клякса на мокрой бумаге.

— Мне... — писарь с трудом сглотнул. — Мне нужно лекарство. Я знаю, слышал... Есть лекарство...

Магистр смотрел на пятно. Его улыбка не исчезла, но замерла, стала неживой, как маска.

— Конечно, мой дорогой, — голос остался теплым, но что-то в нем изменилось. — Конечно. Я сейчас же распоряжусь. Подождите здесь. Я пришлю лучших лекарей компании.

Он встал, направился к двери. Остановился на пороге, обернулся:

— Они привезут все необходимое. Не волнуйтесь. Компания заботится о своих людях.

Дверь закрылась за ним мягко, почти беззвучно.

Писарь остался один. Он сидел в теплом кресле, в богатом кабинете, окруженный роскошью и комфортом. Смотрел на серое пятно на руке. Оно казалось холодным, хотя кожа вокруг была теплой.

Снаружи послышались шаги. Тяжелые, мерные. Не один человек — несколько. Они приближались.

Писарь поднял голову. В его глазах медленно разливался ужас — не мгновенный, а ползучий, как яд.

Дверь распахнулась.

Вошли двое охранников в глухих шлемах. Без слов. Без объяснений. Они схватили писаря под руки — жестко, профессионально, так что сопротивляться было бесполезно.

— Что вы делаете?! — голос писаря сорвался на крик. — Милорд! Милорд, где вы?!

В дверях появился магистр. Он стоял спокойно, руки сложены за спиной. На его лице не было улыбки. Только холодная, брезгливая отстраненность — как смотрят на сломанный инструмент, который больше не нужен.

— Как же так?! — писарь рвался, но охранники держали крепко. — Мои заслуги! Я выполнил все! Все, что вы просили! Поместье! Титул! Вы обещали! Дайте лекарство! Дайте мне лекарство!

Магистр посмотрел на него. Потом произнес — тихо, почти сочувственно, но слова были как удары молота:

— Лекарства нет.

Писаря потащили к выходу. Он кричал, молил, обещал молчать, грозил, плакал. Голос его становился все тише, пока не растворился в коридорах здания.

Магистр закрыл дверь. Вернулся к столу, допил свое вино. Взял перо, обмакнул в чернила, начал писать отчет.

В камине трещал огонь.

За окном серый вечер Усть-Динея медленно переходил в ночь.