Грузила

Жил ёж.

Звали его как-то иначе, но все его звали Грузила. Потому что нёс. Постоянно нёс. Что-то на спине. На тех иголках, что должны защищать, но стали крючьями и вешалками для ненужного хлама, что валялся под кустами и на тропках.

Абсурд!

Проснется Грузила утром в своей сыроватой норке, высунет нос – и уже видит: старый резиновый сапог, один. Лежит. «Пригодится», – мысль мелькнет, короткая, как укол. И вот он, сапог, уже болтается меж игл, рядом с прошлогодним яблоком, мятым, и треснувшим диском какой-то забытой музыки. Тяжело. Первый вздох дня – стон.

Ёж часто стонал, и почти никто его не любил. Кроме…

Выползет к ручью – полкирпича попадется. «Для муравьев, документы придавить», – бормочет Грузила себе под нос, уже накалывая кирпич. Тяжело. Дальше – банка из-под тунца, пустая, вонючая. «Воздух… вдруг?» – и банка впивается в бок. Тяжелее. Машинка пластмассовая, без колес. Шарик синий, сдувшийся, запутавшийся в репейнике. Все это цепляется, виснет, колет не только спину, но и душу какой-то тупой, постоянной болью. Он идет, согнувшись, как крошечный, колючий и безнадежно загруженный ишак, не видя неба из-за ноши.

Жил ёж бедно, неуютно. Потому что не как ёж, а как несчастный мул.

Суслик, тот прямо издевался. Подбросит на тропу гирю с надписью «НАДО», – и прячется, хихикает, смотрит, как Грузила, кряхтя, взваливает и этот сор на свою вечную Голгофу. «Музей открыл, Грузила? Свалку везешь?» – кричали из кустов.

Абсурд.

«Я вас не брошу, – шептал он, осторожно обходя кочку, чтобы не сбросить драгоценный груз. – Я ваш дом. Ваш еж-носитель. Самый надежный».

Он верил, свято верил, что вещи это знают. Что они его любят. За то, что он их подобрал, когда все прошли мимо. За то, что дал им вторую жизнь, пусть и навечно впившуюся в его иголки. Эта банка из-под шпрот? Она могла сгнить под дождем. А теперь она – хранилище для ежиных грез (или для паутины, что там копилась). Этот осколок зеркала? Он мог слепить птицу или напугать зайца. А теперь, ловя на тропинке солнечный зайчик, он нес свет в мир. По-своему.

«Вы только держитесь, – уговаривал он свой груз, сползающий набок. – Мы дойдем. Я вас донесу. Я же ваш… ваш лучший». Он представлял, как вещи тихо шепчутся у него на спине: «Вот он, наш Грузила. Никто так не умеет носить, как он. Никто так не любит наши ржавые бока, наши трещины».

И вот однажды. Камень. Маленький, но невероятно плотный. «Метеорит?» – мелькнула идиотская надежда. Пытался аккуратно наколоть, пошатнулся, зацепился проклятой тунцовой банкой за корень. Кувырок. И – тишина. Потом грохот. Лязг. Бульк. Банка, кирпич, сапог, машинка, диск, яблоко, шарик, гиря, очки, весь этот мир ненужных вещей – разлетелся, рассыпался, утонул в луже или закатился под ежевику. Лежал Грузила на спине, лапками кверху, среди обломков своего абсурда. Ждал паники, ужаса пустоты. Не пришли.

Пришла Легкость. Невероятная. Иголки зазвенели на ветру, как тростинки. Спина – дышала! Он увидел кусочек неба, чистого, без банки на горизонте. Перекатился. Встал. Потрясся. Ничего. Сделал шаг. Еще. Побежал! Носился, кувыркался по поляне, фыркал, задыхался не от тяжести, а от этого странного чувства – лететь. Подбежал к луже. Увидел ежа. Просто ежа. Колючего. Не заваленного. Себя.

«Так вот оно как», – прошептал Грузила, глядя на осколки прошлого. Он тронул носом камень-«метеорит». Тот покатился. Грузила посмотрел на камень. На свое отражение в воде. Чистое. Колючее. И… пошел мимо. Мимо камня. Мимо банки. Мимо всего. Просто так. Шел домой, чувствуя каждую травинку, каждый лучик на иголках. Легко.

Увидел каштан. Идеальный, глянцевый, круглый. Красивый. Рука (лапа?) сама потянулась. Старый рефлекс. Грузила остановился. Посмотрел на каштан. Посмотрел на свои иголки, ловящие теперь только свет и ветер. Хмыкнул.

«Нет, – сказал он четко, себе и лесу. – Сегодня несу только… свои иголки. Свои». И, легко подпрыгнув, побежал дальше. Оставив каштан лежать на тропе. Просто так. Для ничего.

Абсурд. Легкий абсурд.

Потому ёж ест насекомых и живёт в лесу. И никого нести не должен.