Грязная работа Ангелов

Первым ударил запах. Не кровь — она давно остыла, впиталась в асфальт и почти утратила свой железный дух.

Пахло иначе: горелым металлом, потекшим пластиком и сладковатой, тошнотворной гарью паленого мяса. Этот коктейль висел в воздухе плотным, жирным облаком. Казалось, само пространство в этом месте сгустилось, отказываясь отпускать то, что здесь произошло.

Детектив Мёрфи стоял неподвижно, глядя себе под ноги. Там, где раньше лежал человек, теперь была ошибка формы. Сбой материи. Это был не труп — это был результат. Хаотичная геометрия рваных линий и раздробленных фрагментов. Следы чудовищного давления, будто тело пытались одновременно сжать в точку и вывернуть наизнанку, не заботясь о том, что внутри были кости, органы, жизнь.

— Это… — напарник судорожно сглотнул, борясь с рвотой, — это ведь он, да?

Мёрфи ответил не сразу. Он медленно выпрямился, чувствуя, как под подошвой хрустнуло что-то мелкое. Он запретил себе смотреть вниз.

— Да, — голос прозвучал сухо, как треск ветки. — Он самый.

По периметру площади полиция из последних сил держала кордон. Дело было дрянь. Толпа напирала, выла, плевалась проклятиями, которые уже потеряли человеческий смысл. Камни глухо били в пластиковые щиты. Кто-то истошно орал, что «власти знали», что «так им всем и надо». Кто-то истерически смеялся, снимая всё на телефон и подставляя лицо под мертвенный свет дисплея.

Все периодически посматривали на экран. Огромный рекламный фасад на здании напротив продолжал работать, заливая площадь холодным сиянием. И на нём был человек. Живой. Целый. Сидящий в глубоком кожаном кресле, в безупречном костюме, с бокалом дорогого вина в руке. Видео шло на повторе, врезаясь в сознание каждым кадром.

— Меня зовут… — мужчина на экране сделал театральную паузу, смакуя момент, — хотя, впрочем, вам и не положено знать, кто я. — Он улыбнулся. Спокойно. Властно. Улыбкой хищника, который сыт. — Я — инвестор. Филантроп. Меценат. Человек, который слишком долго оставался в тени, просто потому что тень — самое безопасное место для таких, как я.

Картинка моргнула. Поверх лица поплыли документы. Скан-копии контрактов. Подписи. Гербовые печати. Видео сменилось кадрами с камер наблюдения. Стерильные комнаты без окон. Кафель и сталь. Люди — дети, подростки, взрослые — прикованные к кушеткам. Беззвучно кричащие, плачущие, с глазами, полными животного ужаса. Их накачивали наркотиками. Кадры сменились на арены, где эти же люди забивали друг друга до смерти.

Толпа на площади взревела единым звериным голосом.

— Эти проекты, — продолжал бархатный голос за кадром, — в отчетах назывались по-разному. «Внутренние программы». «Экспериментальные центры». «Исследования предела потенциала». —Кадр вернулся к мужчине в кресле. Он лениво отпил из бокала. — Правда в том, что мне просто было интересно.

Кто-то в толпе закричал так страшно, будто ему вживую рвали жилы.

— Мне нравилось смотреть, — голос оставался ровным, будничным, — как они ломаются. Как сначала надеются, потом умоляют, а потом просто перестают быть собой. Превращаются в материал.

Пауза. Взгляд мужчины стал жестче.

— Некоторые люди платили огромные деньги за закрытые трансляции этих записей. Не делайте вид, что вы удивлены. Вы такие же, просто беднее.

Мёрфи почувствовал, как внутри всё леденеет.

— Вырубите это дерьмо! — процедил он в рацию. — Сейчас же!

— Не получается, детектив, — ответ диспетчера был быстрым и жалким. — Сигнал дублируется. Источник блуждающий, мы не можем его перекрыть.

На экране мужчина наклонился ближе к объективу, словно заглядывая каждому в душу.

— Если вы смотрите это сейчас, — произнес он, — значит, я уже мёртв. Он усмехнулся. — И знаете что? Я не жалею. Ни о чём. Если бы я мог прожить жизнь заново, то я бы сделал бы… — он облизнулся, будто смакуя момент. — ещё больше проектов.

Толпа взорвалась. Кордон дрогнул. Люди бросились на щиты, как волна на скалы. Булыжник с треском ударил по визору спецназовца. Следом полетел еще один. Полиция усилила ограждение, расталкивая разъярённых граждан.

И в этот момент, разрезая хаос, на площадь въехала черная машина. Без сирен. Она просто остановилась у ленты, будто имела на это полное, неоспоримое право.

Двери открылись. Из салона вышли двое. Темные костюмы, движения, лишенные лишней пластики. Один из них направился прямо к Мёрфи, игнорируя летящие камни, не глядя ни на кровавое месиво под ногами, ни на экран.

— Детектив Мёрфи, — голос был ровным, как гул трансформатора. — Агент, Ласкес, АКС. Он показал удостоверение — ровно на долю секунды, чтобы блеснул металл, но прочесть ничего было нельзя. — С этого момента — это наша сцена.

Мёрфи криво усмехнулся.

— Конечно, ваша, — выплюнул он. — А этот? — он кивнул на останки. — Он что, сам себя так? Совесть замучила?

Агент посмотрел на тело. Внимательнее. Дольше, чем следовало для простой формальности.

— Нет, — сказал он холодно. — Но тот, кто это сделал, очень хотел, чтобы вы увидели его именно таким. И услышали всё это.

Он резко повернулся к напарнику Мёрфи, который всё ещё пялился на экран:

— Уберите видео. Любым способом. Взорвите щиток, если придется.

Агент достал телефон.

— Центр. — заговорил он по телефону. — Требуется полевой специалист, угол Третьей улицы и парка Независимости. Приоритет красный.

***

Серафима сидела на самом краю дивана, игнорируя спинку, нервно настукивая пяткой по паркету. В комнате было темно, единственным источником света служил телевизор, заливавший её лицо бесчувственным голубым мерцанием. Новости шли без звука. Она читала по бегущей строке.

Губы диктора двигались слишком быстро, слишком механически-уверенно — так говорят люди, которые давно разучились сомневаться в тексте суфлера. На экране снова и снова крутили ту самую запись. Мужчина. Кресло. Бокал с темно-красной жидкостью. Спокойный, вальяжный вид хозяина жизни.

Она уже слышала этот голос, пока не выключила звук. Не раз. Его вкрадчивые интонации въелись в память, как кислота. Но она всё равно смотрела, не в силах отвести взгляд от этого театра одного актера.

Пальцы медленно, почти неосознанно сжимались вокруг стакана с водой. Тонкое стекло жалобно скрипнуло, готовое взорваться осколками. Серафима разжала руку за секунду до того, как оно лопнуло. На ладони остался влажный, холодный след.

«…видеоматериалы, предположительно записанные самим погибшим за час до…»«…пресс-служба полиции пока воздерживается от комментариев по поводу подлинности…»«…в центре города фиксируются массовые беспорядки, горят машины…»

Она выдохнула. Медленно, через нос, выпуская воздух, который казался слишком тяжелым для этой комнаты.

— Ложь, — тихо сказала она экрану, глядя в уверенные глаза мертвеца. — Не все так просто.

Телефон зазвонил резко, разрезая тишину, как скальпель. Она даже не посмотрела на дисплей — в это время ночи ей могли звонить только оттуда.

— Да, — произнесла она, поднося трубку к уху.

Фоном сразу ворвался характерный шум оперативного центра: гул голосов, пулеметная дробь клавиатур, нервный ритм места, где катастрофы превращают в отчеты.

— «Ангел» — голос диспетчера был сухим, лишенным эмоций. — Срочный выезд. Пересечение Третьей и парка Независимости. Подтверждён инцидент с летальным исходом. Характер повреждений указывает на вмешательство… — короткая заминка, — неустановленного субъекта класса «А».

Серафима уже была на ногах.

— Я видела новости. — безэмоционально констатировала она, натягивая кеды.

— Тогда вы понимаете, — голос в трубке стал жестче, приобрел металлические нотки, — что это внештатная ситуация. Повторяю, код «Красный».

— Когда вы бы меня вызывали ради штатных ситуаций… — пробормотала она и сбросила вызов.

Кожаная куртка легла на плечи привычной тяжестью, как вторая кожа. Перчатки. Она проверила их дважды. Медленно потянула за раструбы, расправляя каждый шов. Ритуал, который нельзя нарушать.

У зеркала в прихожей она задержалась ровно на секунду. Из темноты на неё смотрело бледное, спокойное лицо. Слишком собранное. Слишком цельное для того хаоса, что уже начинал шевелиться где-то глубоко внутри, чувствуя близость чужой боли. Серафима отвернулась и шагнула за порог.

Машина тронулась мягко, почти невесомо.

Город за тонированным стеклом превратился в смазанные полосы света, дрожащие на мокром асфальте. Серафима включила радио. Не из любопытства — это был профессиональный рефлекс. В дороге она всегда слушала эфир. Полезно знать, какую версию скармливают миру, пока ты едешь разбираться с реальной кровью и грязью.

— «…обстановка в районе Третьей улицы остаётся крайне напряжённой. Полиция стягивает дополнительные силы…»

Помехи. Щелчок переключения.

— «…очевидцы и сетевые аналитики утверждают, что видеоматериалы были загружены синхронно на десятки платформ, обойдя алгоритмы блокировки…»

Она снова крутанула ручку настройки, пропуская истерику ведущих.

— «…а теперь к срочным новостям региона. В городе Новый Порттаун за последние сорок восемь часов зафиксирована серия необъяснимых исчезновений. По меньшей мере девять человек…»

Пальцы Серафимы замерли на руле. Костяшки побелели.

— «…местные власти пока воздерживаются от комментариев, однако родственники пропавших заявляют об абсолютном отсутствии следов борьбы или похищения. Люди просто…»

— Девять, — тихо повторила она, глядя на дорогу, но не видя её. — Уже девять…

Машина резко свернула в переулок, срезая путь. Огни города стали гуще, агрессивнее. Шум, даже сквозь звукоизоляцию, нарастал низким гулом.

— «…независимые эксперты не исключают связь с деятельностью подпольных группировок, практикующих…»

Она усмехнулась. Безрадостно, одними уголками губ.

— Конечно, — бросила она радиоприемнику. — Как же без «экспертов».

Вторая новость только подбиралась к середине, когда впереди вспыхнуло зарево мигалок. Кордон. Живое море людей. И тот самый экран на фасаде, заливающий площадь синеватым светом, в котором тонули полицейские маячки.

Машина замерла у ограждения. Серафима выключила радио на полуслове, обрывая голос диктора. Щелкнул замок. Дверь открылась, и шум улицы — вой сирен, крики, звон стекла — хлынул внутрь плотной, оглушающей волной. Удар по перепонкам выбивал из колеи.

Серафима вышла, привычным движением поправляя перчатки. Она ещё не знала деталей. Но она уже чувствовала. Холод где-то под ребрами подсказывал безошибочно: это не случайный случай. Не бессмысленная вспышка насилия. Это начало цепной реакции. И кто-то очень, очень постарался, чтобы именно она оказалась здесь первой, когда фигуры расставлены на доске.

Серафима ещё не успела сделать и трёх шагов от машины, как от оцепления отделился человек. Тёмная куртка, никаких шевронов. Слишком спокойный для того ада, что творился вокруг, хотя на лице была заметна серая усталость.

— Старший полевой агент Зорина? — утвердительно произнес он. — Агент Ласкес. АКС. Он не протянул руку. Она тоже. В их работе рукопожатия — лишняя трата времени.

— Ведите, — бросила она, кивнув агенту.

Ласкес пошёл рядом, плечом к плечу, отсекая её от суеты. Говорил он быстро, бесстрастно, но старался перекричать фоновый шум раций и стоны раненых, которых грузили в скорые.

— Мы пока не понимаем всю картину, — начал он сразу. — Всё произошло слишком быстро. Патрульные держали периметр, стандартная процедура. Вэнс был на улице без охраны. И тут включился экран. Ласкес поморщился, вспоминая доклад детектива. — Никто из них не успел среагировать. Как только он произнёс эту фразу... «я не жалею»... толпа просто сорвалась с цепи. Это было похоже на взрыв.

— Патруль? — коротко спросила Серафима.

— Смяли за секунды. Они даже оружие достать не успели. Люди просто перешагнули через них и рванули к Вэнсу. Пришлось вызывать тяжелых, спецназ зашел только через пятнадцать минут с газом и щитами.

Они подошли к эпицентру. Асфальт был усыпан гильзами от резиновых пуль, битым стеклом и потерянными вещами.

— Итог? — спросила она.

— Более сорока пострадавших, — мрачно отчитался Ласкес. — Переломы, черепно-мозговые, ножевые. И трое «двухсотых», помимо самого Вэнса. Затоптали в давке.

— Не весело, — холодно констатировала Серафима.

Тело Вэнса лежало под пластиковым куполом. Вокруг него асфальт был буквально пропитан кровью. Серафима заглянула под навес. То, что осталось от «Инвестора», напоминало растерзанную куклу. Дорогой костюм превратился в грязные лохмотья. Лица не было — сплошная гематома.

— Его рвали руками? — спросила она, заметив характер ран.

— Руками, ногами, кусками ограждений, — кивнул Ласкес. — Спецназ еле отбил останки. Толпа была в состоянии абсолютного аффекта. Они его не били — они его уничтожали.

— Кого взяли? — выпрямилась она.

— Автозаки полные. Но толку? Половина в шоке, половина всё ещё в ярости. Мы выцепили одного, кто был в первом ряду и… скажем так, проявил особую активность. Ласкес кивнул на бронированный фургон.

— А патрульные?

— Один живой. Сидит у машины скорой помощи. Отказывается от госпитализации, хотя ему крепко досталось, когда пытался закрыть собой Вэнса.

Она огляделась. Камеры репортеров за лентой оцепления сверкали вспышками, как стая голодных светлячков.

— Мне нужен вакуум, — сказала она. — Никаких глаз. Никаких ушей. Я хочу поговорить с полицейским и с тем, из первого ряда.

— Сделаем, —Ласкес кивнул.

Он поднял руку над головой и резко опустил. Пространство вокруг начало меняться. Из черного фургона АКС выдвинулись двое оперативников с щитами. Они двигались слаженно, как единый механизм. Щиты сомкнулись, образуя черный, непроницаемый куб посреди улицы, отрезая их от внешнего мира. Мобильный периметр из матового полимера, поглощающего звук, свет и сигналы.

— Тащите их сюда. По очереди, — приказала Серафима.

Она шагнула в разрыв между щитами. Внутри мгновенно наступила тишина. Вой сирен и гул толпы остались снаружи, превратившись в далекое, неразличимое жужжание. Город словно выключили. Здесь пахло озоном, потом и остатками слезоточивого газа.

Серафима сняла куртку, аккуратно повесила её на внутреннюю раму щита. Перчатки остались на руках. Она медленно размяла пальцы. Кожа тихо скрипнула. Она закрыла глаза на секунду. Кто бы это ни устроил, он использовал толпу как оружие массового поражения. И он точно знал, что делает. Теперь ей предстояло узнать — зачем.

Первым ввели того самого — из первого ряда. Мужчина лет сорока, в разорванной куртке, с лицом, серым от шока. Его руки были черными от грязи, а под ногтями и на сбитых костяшках запеклось что-то темное, бурое. Его усадили на складной стул напротив Серафимы. Он сел не сразу — сначала затравленно огляделся, ища выход из черного куба, а потом рухнул тяжело, как мешок с песком, из которого выпустили воздух.

— Сиди, — сказала она. Голос был тихим, но он ударил мужчину, как хлыст. Он вздрогнул. Люди редко понимали, почему именно этот тон заставляет подчиняться на уровне рефлексов.

Серафима подошла ближе. Не вплотную — на расстояние вытянутой руки. Медленно стянула правую перчатку. Кожа ладони была бледной, сухой и горячей.

— Посмотри на меня, — приказала она. Мужчина поднял мутный взгляд. — Скажи, — произнесла она, — как всё началось.

Она коснулась кожи на его шее. Для него мир в эту секунду сломался. Сначала пришла не боль. Сначала пришло давление. Чудовищное, распирающее изнутри давление, будто черепная коробка стала слишком тесной для его мыслей. Словно кто-то чужой вошел в его голову, не снимая грязной обуви, и включил ослепительный свет.

Он моргнул. Потом ещё раз, быстро, панически. Глаза наполнились влагой. Зрачки сузились, а радужка начала слабо, неестественно светиться изнутри.

— Я… — голос сорвался на визг, потом упал до шепота. — Он… он был психом… он вел себя как чертов псих… — слова его пошли сами. Правда рвалась наружу, как рвота. — Он просто вышел, — затараторил он, глядя сквозь Серафиму. — Один. Встал посреди площади, раскинул руки и начал орать. Не речь толкал, нет… Он звал нас. Как уличный проповедник, у которого сорвало крышу. Мужчина сглотнул вязкую слюну. Лоб покрылся испариной.

— «Смотрите!» — орал он. — «Вверх! Вы должны это видеть! Сейчас начнется!» Он смеялся и тыкал пальцем в тот экран. Люди останавливались. Кто-то снимал его на телефон, думали — пьяный богатей развлекается. А он всё орал: «Я дарю вам правду!» Глаза мужчины вспыхнули ярче, освещая полумрак комнаты допроса.

— А потом экран включился. И мы увидели… увидели эти комнаты, эти подвалы... И услышали его голос с видео. — Руки мужчины начали мелко трястись.

— А он? — мягко надавила Серафима. Пальцы на его плече чуть сжались. — Что делал он?

— Он стоял и улыбался. Он смотрел на нас, как… как на стадо. Ждал. — Мужчина задышал загнанно, хрипло. — У меня в голове что-то лопнуло. Щелчок. Громкий, как выстрел. Моя дочь… Энни… — имя вырвалось с болью, царапая горло. — Она пропала год назад. Вышла в магазин и исчезла. Полиция закрыла дело. Но я увидел те кадры на экране… детей в комнатах без окон… И я понял. Я понял, что он знает, где она.

— Ты напал, — утвердила она.

— Да! — выкрикнул он. И тут же попытался зажать рот ладонями, испугавшись собственного крика. Но было поздно. — Я ударил первым, — голос стал глухим, механическим. — Я просто прыгнул на него. Он даже не пытался защищаться. Он раскрыл руки, будто хотел меня обнять. Я сбил его с ног. Он дернулся всем телом. По щеке поползла слеза, оставляя дорожку в грязи.

— Я бил его головой об асфальт. Раз, другой. Я орал: «Где она?!», но меня никто не слышал, потому что все остальные тоже орали. Они навалились сверху. Нас стало много. Сотни рук.

— Что ты чувствовал? — спросила Серафима. — Гнев?

Мужчина застонал, раскачиваясь на стуле.

— Нет…

— Что тогда?

Свет в глазах стал невыносимо ярким.

— Облегчение, — выдохнул он. — Господи, я чувствовал такое облегчение. Как будто я наконец-то делаю что-то правильное. — Он зажмурился. — Кто-то сунул мне в руку кусок арматуры… Я бил, пока он не перестал смеяться. Пока от лица ничего не осталось. Я хотел выбить из него Энни. Я хотел достать её из него.

Тишина внутри периметра стала плотной, звенящей.

— Но он ничего не сказал, — закончила за него Серафима.

— Нет, — прошептал мужчина. — Он только хрипел. А потом затих.

Серафима медленно, очень плавно убрала руку. Контакт прервался. Мужчина мгновенно обмяк, словно марионетка, которой перерезали нити. Свет в глазах погас, оставив только красные, лопнувшие сосуды. Он уронил голову на грудь и задышал рвано, всхлипывая. Теперь перед ней сидел просто сломленный человек, убийца поневоле.

Серафима смотрела на него несколько секунд. Без отвращения. Без сочувствия. — Уведите, — бросила она в сторону выхода.

Двое оперативников шагнули из тени, подхватили мужчину под руки и поволокли прочь. Он не сопротивлялся. Когда щиты снова сомкнулись, отрезая её от мира, Серафима медленно натянула перчатку обратно. Вэнс срежиссировал всё. Он не просто дал себя убить. Он заставил их сделать это.

— Следующий, — бросила Серафима в темноту, когда гражданского увели.

В проем между щитами втолкнули полицейского, того, что патрулировал местные улицы. Он выглядел хуже, чем убийца до него. Не физически — хотя его форма была превращена в лохмотья, а на лице наливался синевой огромный кровоподтек. Он выглядел уничтоженным изнутри. Он не сел. Рухнул на стул, уронив руки между колен. Его трясло. Мелкая, противная дрожь, от которой стучали зубы.

— Офицер… — Серафима на секунду задержала взгляд на его нагрудной плашке, которая висела на одной нитке.

— Сержант Бреддок — судорожно представился он, узнавая Серафиму.

— Докладывайте, — не смотря на него пробормотала Серафима.

— Я… мы пытались, мэм. Агент. Мы пытались… — голос срывался на фальцет. — Их было слишком много. Стена мяса. Они просто снесли нас. Я потерял дубинку, потерял рацию… Я пытался вытащить его… — он говорил быстро, заученно. Так говорят люди, которые уже сотню раз прокрутили в голове оправдание, чтобы самим в него поверить.

Серафима повернулась к нему, смотря прямо в глаза. Офицер дернулся, когда они сошлись взглядом, но не отстранился. От неё пахло холодом и чем-то стерильным, что пугало больше, чем запах крови снаружи.

— Дай руку, — сказала она.

— Зачем? — он поднял на неё глаза. В них плескался ужас пополам с мольбой. — Я же всё рассказал. Мы не удержали периметр. Это был хаос.

— Дай. Руку. — настойчиво отреза она.

Он протянул ладонь. Дрожащую, сбитую, с въевшейся в кожу грязью. Серафима накрыла его пальцы своей обнаженной ладонью. Сила прошла сквозь его тело жестче, чем с гражданским. Если отец пропавшей девочки был открытой раной, то этот парень был наглухо заколоченной дверью. Дверью, которую ее способность выбила с петель одним ударом.

Офицер выгнулся дугой, будто через него пропустили ток. Зрачки расширились, поглощая радужку, а затем вспыхнули тусклым, болезненным светом.

— Нет… — прохрипел он, пытаясь вырвать руку. — Не надо…

— Ты пытался его вытащить? — спросила Серафима.

— Я… — он задохнулся. Ложь застряла в глотке, как кость. Она причиняла физическую боль. — Я… нет.

Тишина. Тяжелая, как могильная плита.

— Говори, — приказала она.

Патрульный зарыдал без слёз сухими, лающими звуками.

— Я видел видео, — слова потекли из него густой, черной жижей. — Я стоял спиной к толпе. Лицом к нему. Я видел каждый кадр на этом проклятом экране. Я видел, что он делал с детьми… Его пальцы впились в руку Серафимы, но она даже не поморщилась.

— И что случилось с твоей присягой, офицер?

Глаза парня горели лихорадочным огнем.

— Присяга? — он истерически хохотнул. — Присяга — это для людей. А он… он не был человеком. Когда толпа взорвалась… когда они сбили меня с ног… Он замолчал, борясь с собственным ртом, который отказывался молчать. — Я встал. Я должен был отгонять их. Должен был защищать потерпевшего. Это устав. Параграф четыре…

— Но? — подтолкнула Серафима.

— Но я посмотрел на него. Он лежал в грязи и смеялся. У него была кровь на зубах, и он смеялся нам в лицо. — Офицер зажмурился. — Я не потерял дубинку, — прошептал он. — Я не терял её.

— Что ты сделал?

— Я ударил. — Слова упали в тишину, как камни.

— Куда?

— По ребрам. — Голос офицера стал ровным, страшным в своей обыденности. — Я размахнулся и ударил со всей силы. Я слышал, как что-то хрустнуло. И мне… мне стало хорошо. Он открыл глаза. Свет в них начал пульсировать. — Я подумал: «Закон здесь не работает». Для таких, как он, закона нет. Поэтому я ударил снова. По колену. Я хотел сломать ему ноги, чтобы он никогда больше не ходил по этой земле.

Серафима чувствовала его пульс. Он зашкаливал.

— Ты был не один такой? — спросила она. — Из твоих?

— Не знаю, — выдохнул полицейский. — Я никого не видел. Там был только я, он и красная пелена. Я бил, пока меня не оттащили наши же. Спецназ. Они думали, я пытаюсь пробиться к нему, чтобы закрыть. А я… я просто хотел добить.

Он обмяк. Силы кончились. Исповедь высосала из него всё, оставив только пустую оболочку в грязной форме.

— Я преступник, — сказал он тихо, глядя в пол. — Я такой же, как та толпа.

— Ты хуже, — спокойно поправила Серафима. — У толпы нет значка, нет присяги.

Она убрала руку. Свет в глазах офицера погас, сменившись тупой, животной тоской. Он посмотрел на свои руки — сбитые костяшки, грязь, кровь. Чужая кровь.

— Что со мной будет? — спросил он в пустоту.

Серафима не ответила. Она повернулась к выходу из куба. Выглянув наружу, где ее поджидал Ласкес, констатировала:

— Уведите. В отдельный транспорт. Изолировать от остальных.

Когда его увели, она осталась одна в центре черного куба. Воздух здесь стал спертым. Слишком много грязной правды на один квадратный метр. Вэнс, этот мертвый инвестор, добился своего. Он не просто убил себя руками людей. Он убил веру в то, что закон вообще что-то значит. Он превратил отца в убийцу, а полицейского — в карателя. Серафима натянула перчатку, тщательно расправляя каждый палец.

— Красиво сыграно, ублюдок, — прошептала она, обращаясь к тому, кого уже соскребали с асфальта. — Но не похоже, чтобы такой как ты выбрал именно такой похоронный марш.