Губительный уровень

1997 год.

1.

Может ножом? Да, ножом. Это то что надо. Нож легко найти. Не будет шума Не будет борьбы. Просто подошел сзади, воткнул… и всё…

А кровь? Ее будет много. Несомненно попадет и на мою одежду, на меня…

Межник опустил глаза, посмотрел на свои руки. Представил темную, густую кровь на них, нож в правой, его тонкое, поблескивающее в мерцающем свете, лезвие. Он затаив дыхание смотрел как на его острие собирается бордовая капля, как она медленно отделяется от металла и словно паук на паутине, все ниже и ниже опускается на истончающейся жидкой нити. Пока та не оборвалась.

Его замутило. Он резко поднял голову, посмотрел на потолок, на лампы за толстым стеклом. Несколько раз глубоко вдохнул.

Как это может быть? Столько раз видеть кровь и все равно тошнит от одной мысли о ней. Нет, надо без нее. Без нее…

Он огляделся. Взгляд упал на сидящую напротив оболочку, скользнул по её легкому летнему платью облегающее тонкое тело, остановился на каштановых длинные волосах, что растрепались на сквозняке. Она заметила что он рассматривает её, улыбнулась и застенчиво опустила глаза на лежащую на её коленях раскрытую книгу.

Кровь… Она должна будет исчезнуть вместе с телом. Она его и уйдет вместе с ним. А что если не исчезнет? Если кровь попав на меня, станет реальной, потянет ли она за собой и тело?

Вагон качнуло. Ухватившись за поручень, оболочка выпустила из рук книгу и та соскользнув с колен, упала раскрытыми страницами на грязный пол. Она сморщив носик, с досадой смотрела на нее, когда силуэт её дрогнул и разделился на два. Один все также сидел глядя на упавшую книгу, другой наклонился поднять её. Через долю секунды остался только тот что наклонился.

Может её?

Межник наблюдал как оболочка потянулась рукой за книгой, и её тонкое платье провиснув на груди, открыло больше чем следовало. Он смутившись отвел взгляд. Потом посмотрел на нее снова. Она уже выпрямилась, хмуро осмотрела испачканные страницы, поискала глазами чем их можно очистить, открыла свою сумочку и достала белоснежный с вышивкой платок.

Щелкнул и захрепел динамик над головой.

Станция «Библиотека имени Ленина». Переход на станцию «Александровский сад» Филёвской линии и на станцию «Арбатская» Арбатско-Покровской линии.

Моя.

Он поднялся взявшись за поручень и вновь посмотрел на оболочку. Та перехватив его взгляд, снова улыбнулась.

Нет, не подходит. Эта откликается на стимуляцию. Да и рано еще, ничего не готово.

2.

Поверхность встретила ярким, жарким солнцем. Межник некоторое время стоял на выходе из подземного перехода, жмурясь, глядя на серую глыбу библиотеки сквозь полузакрытые глаза. От нее веяло прохладой даже на расстоянии.

Наконец привыкнув к дневному свету, он быстро прошел мимо памятника, взбежал по гранитным ступеням, показал на входе читательский билет, и уже медленно, даже как-то торжественно пересек холл и поднялся по мраморной лестнице. Он любил эту широкую лестницу. Она казалась ему частью другой эпохи, другого мира. Однажды он даже представлял как Сулла объявлял с нее свои проскрипции, в другой раз как Помпей призывал защитить Рим…

Как обычно здесь было тихо и пустынно.

Он привычно заполнил бланк требования и найдя глазами свободный читательский стол, сел в ожидании.

А действительно, почему я не думал об этом раньше? Если останется кровь, самый важный вопрос - что будет с телом? Не может же кровь быть сама по себе, как-то же должно объясняться её наличие. Значит будет и тело и снова эксперимент будет провален…

Рассуждения прервала рука сжавшая его плечо. Он обернулся. Две оболочки, одна плотная женщина, облаченная в коричневое платье из толстой ткани, другая милиционер, высокий и худой, с вытянутым лицом, впалые щеки которого были изуродованы неровными вертикальными бороздами.

— Миняев Василий?

Его голос, сухой и осипший, выдал в нем заядлого курильщика.

Межник вздохнул.

— Что Вам надо?

Милиционер предусмотрительно отступил на пару шагов назад.

— Пройдемте со мной.

— Зачем?

На вопрос ответила женская оболочка.

— Нам пришел ответ из МГУ. Вы не проходите там аспирантуру. Они вообще ничего не знают о Вас.

— Пройдемте. — еще раз повторил милиционер.

Межник остался сидеть.

— Они ошиблись. Отправьте запрос еще раз. Уверяю, они подтвердят мою исследовательскую работу.

Женщина подбоченилась, сдвинула брови, вжала голову в плечи и приглушенно зашептала.

— Зачем тебе эти тексты? Зачем? Что ты хочешь знать о жертвоприношениях?

Он опять вздохнул, медленно поднялся и посмотрел на милиционера. Тот молча кивнул на выход.

3.

Внизу, уже у входной двери, милиционер вновь взял его за плечо.

— Нам туда, — он кивнул головой за лестницу.

Значит через черный ход. Во внутреннем дворе конечно ждет «воронок», и оттуда уже не сбежать, забор высокий. В отделении они поймут что паспорт, на который оформлен читательский билет, не мой. А там…Что ты мне приготовил?

— Чего встал? — милиционер демонстративно снял с ремня наручники. — Надеть, или без них пойдешь?

— Без них. — сказал Межник и посмотрел на массивную входную дверь.

Такую на бегу не открыть…

В этот момент дверь приоткрылась и снаружи показалась голова оболочки-студентки.

Вот он шанс…

Он рванул к двери, вытолкнул входившую оболочку, и выскочил наружу.

— Стой сволочь! — милиционер побежал за ним.

Вниз по гранитной лестнице, через ступеньку, через две. На пути две оболочки - мамаша с расширенными от испуга глазами, и ребенок нехотя волочащийся за ней. Он с силой оттолкнул их.

Воздвиженка. Выбежал на проезжую часть, почти увернулся от зеленого фольсвагена, тот только боковым зеркалом больно ударил по бедру.

— Стой говорят тебе!

Милиционер не отстает. Предательский пот застилает глаза. Справа переулок.

Туда. На улице первый же патруль сцапает.

Он свернул. Сердце стучит где-то в голове, отчего кажется что и череп в такт ему сжимается. В фиброзных легких не хватает воздуха…

— Стой!

Он добежал до следующего перекрестка когда услышал позади приступ кашля, обернулся на бегу и увидел как милиционер согнулся пополам.

Ты вовремя.

Межник повернул налево и не сбавляя темпа пробежал до следующего поворота. Там он еще раз обернулся и убедившись что погони больше нет, свернул в очередной переулок и перешел на шаг.

Дома он был через полтора часа.

4.

Дом — слишком громкое название для этой небольшой квартирки с ободранными обоями, в серой брежневке с грязными, обсосанными подъездами. Она была почти без мебели и темной от склонившихся к окнам густых ветвей тополя. Более подходящее для нее определение — перевалочный пункт.

Оболочка, старая карга, у которой он снял это жилье, жила у своей такой же одинокой подруги, в соседней пятиэтажке. Обе они существовали на те деньги, что он платил им за аренду.

Он устало зашел. Разулся. В коридоре остановился перед потемневшим от времени зеркалом, посмотрел на себя. Ежиком, под машинку, остриженные волосы. Мрачное лицо. Грустные серые глаза выражают смесь скорби со злостью. Ему пришла мысль что такие глаза наверное у людей недавно похоронивших близких.

Что-ж. Так и есть. Я потерял всех…

Он одернул защитного, темно-зеленого цвета большую рубашку с длинным рукавом, висевшую мешком на его худом теле. Подтянул такого же цвета брюки, с большими нашитыми на них карманами и сел на деревянный ящик, заменяющий в прихожей банкетку. Опустив голову просидел так несколько минут.

— Надоело! — вдруг громко сказал он. — Слышишь?

Помолчал.

— Ну конечно слышишь, ты всегда где-то рядом трешься…

Опять помолчал.

— Ладно… Я сегодня пришел к мысли что если будет кровь, опять ничего не выйдет. Ничего нельзя будет доказать. Ничего! Нож конечно самое простое. Но кровь… Надо без крови. Отравить или задушить. Только отраву где взять? В магазинах она не продается. Если только крысиный яд, он то должен быть в продаже. Но я даже не представляю сколько его класть. Да и на вкус он какой? Он же может испортить еду которую я напичкаю отравой. Да не молчи же!

Наконец тот, с кем он говорил, ответил.

— Не делай этого.

Он не услышал эти слова. Это было знание. Знание того что они были ИМ сказаны.

— Опять ты за свое. Не делай, не делай. Знаешь же что сделаю. Кстати, спасибо за дверь. И за мента. Это было вовремя.

— Не за что.

Он поднялся, надел тапочки и прошел в комнату. Незастеленная постель в углу, у окна истертый от времени письменный стол с оторвавшейся дверцей, которая стоит теперь у пожелтевшей батареи под окном. На столе стопками бумаги, книги.

— Ты помнишь я тебе рассказывал про волхва Свиредского? Того что казнили после суда. Жил в одиннадцатом веке. Вчера я нашел его новые сказания в Ленинке. Мне кажется они ключ к пониманию того, почему был провал в прошлый раз.

Он подошел к столу, долго копался сначала в одной стопке, потом в другой, наконец вытащил несколько исписанных рукой листов.

— Ага, нашел. Я переписал текст слово в слово. Так, слушай:

Бѣ же она отъ Путошани.

И не глаголаше ко мнѣ,

аще и не единощи приносихъ ѥи яблока.

Она же не приимаше ихъ.

— Понимаешь? Она не говорила с ним и не брала его яблоки… Слушай дальше.

Тогда азъ подстерегохъ ѥѩ при брѣзѣ,

и ждахъ, егда пойдетъ къ рѣцѣ

бельѥ полоскати.

И взяхъ полѣно древѧно,

и ударихъ ѥѩ по главѣ,

егда не виде мя.

И паде она въ воду.

И удержахъ ѥѩ подъ водою полѣномъ,

и не дадохъ ѥи дыханїѧ.

И егда исчислихъ до сто и шести десяти и четыри,

тѣло ѥѩ бѣло исчезе подъ водою.

— Вот оно! Вот! Исчезло тело! Ты понимаешь о ком он говорит? Понимаешь? Это была тень!

Он оглянулся, взгляд скользнул по пустой комнате и восторг в глазах потух, сменившись той-же тоской. Он выдвинул из-под стола старый стул, сел, и подперев руками подбородок, стал смотреть на воробья, прыгающего по ветке за грязным окном.