Гувернантка. Личная тайна его превосходительства

– ...Я и говорю, не иначе как порча! Али того… И сглаз вовсе.

Какая ещё порча? Что за бред?

На дворе двадцать первый век, а не глухое Средневековье.

Я попыталась раскрыть глаза, но не смогла пошевелиться. Видимо, крепко приложилась головой. Говорила же Семёновичу, нашему завхозу: посыпьте крыльцо песком! Чтоб потом с меня родители спрашивали, если их чадо поскользнётся? У нас вечно так: то подморозит, то оттепель и сплошной каток.

Вот и мне не повезло. Задержалась допоздна, проверяла тетрадки у ребятишек и, вспомнив, что хотела купить муки для блинов (Масленица всё же!) поспешила домой. Помню как на третьей ступеньке нога поехала вперёд, ладонь соскользнула с перил и затылок прострелило дикой болью.

А сейчас вроде бы не болит, только голоса всякие чудятся. Чушь несут про порчу.

Попыталась пошевелить кончиками пальцев – не получилось. Тело будто одеревенело и не подчинялось моим мыслям.

– Полноте вам, Агафья Захаровна, мистику разводить, – возразил женскому строгий мужской голос с лёгким иностранным акцентом. – Это переутомление. Либо малокровие.

При чём тут малокровие? Я же слежу за собой, ем нормально… ну, как получается. Да и кровь недавно сдавала – всё в порядке, железо в норме.

– Ага, конечно! – хмыкнула незнакомка. – Намедни в храме свечку ставила за здравие Оленьки, а дьякон, дубина бестолковый, возьми и пробубни “за упокой”. Я ему шиплю, а он… Вот и аукнулась беда бедовая.

Странная речь и имя ещё старомодное – Агафья Захаровна. Однако голос звучит довольно бодро.

Хорошо, хоть жива осталась. Видимо, сторож меня нашёл и позвал кого-то на помощь.

Вторая попытка открыть глаза с треском провалилась. На языке горчило, а под веки будто песка насыпали.

– Ерунда-с! Пациентке требуется покой, – настаивал мужчина с акцентом, голос которого доносился до меня словно сквозь толщу воды. – Можно ещё дать микстуру с хиной, чтобы быстрее набралась сил. И никаких больше книг, пускай Георгий Александрович проследит. Молодёжь – она такая, за ней глаз да глаз.

Агафья Захаровна, судя по затихающим шагам, решила выйти, что-то бубня себе под нос. Кажется, про дурные приметы и чёрных кошек.

Это мне, конечно, здорово польстили, назвав молодёжью. За плечами тридцать семь лет, а осенью – тридцать восемь. Тут даже по современным, прогрессивным меркам женщина я уже взрослая.

А странные ощущения беспокоили всё сильнее. Почему я не могу пошевелиться?

Я парализована?

От этой мысли меня бросило в холодный пот. Или дело в сырости и холоде? Пахнет здесь странно: чем-то застоявшимся, с лекарственной горечью, и чем-то ещё… Этому помещению явно требовался ремонт.

А в следующее мгновение их перебил другой запах. Резкий и раздражающий, продирающий до мозга костей.

Нашатырь!

– Тьфу, гадость! – прошипела я и широко распахнула глаза. Первым, кого увидела, был склонившийся надо мной мужчина. Заострённое лицо с мелкими чертами выглядело весьма измотанным.

На вид – около сорока пяти, не больше. Но вот одежда…

Вместо медицинского халата, а судя по его речам, он явно имел отношение к медицине, на нём был строгий тёмно-зелёный сюртук с высоким воротником. Правда, возраст одёжки выдавали потёртости на локтях.

Из-под сюртука выглядывала белая сорочка, а на носу красовалось самое настоящее пенсне на чёрном шнурке, отчего он выглядел как учёный из прошлого.

Но самой примечательной деталью в его облике были густые усы, слегка завитые на кончиках.

Мужчина, заметив, что я пришла в себя, удовлетворённо цокнул языком. Тонкие и бледные губы тронула улыбка:

– Ну, слава Богу, очнулись. Уж и напугали вы нас, Ольга Георгиевна. Что ж вы себя так не бережёте?

“Бережёного Бог бережёт”, – мрачно усмехнулась про себя, а в следующий момент меня словно прошибло током!

Стоп!

Откуда он знает моё имя? В сумке не было документов, я их утром выложила на тумбочку в прихожей.

Я попыталась выдавить хотя бы звук, но язык будто распух. Мужчина предостерегающе поднял руку, жестом останавливая мои жалкие попытки заговорить.

– Молчите, голубушка, и отдыхайте. Из-за вашего рвения к учёбе вы чуть Богу душу не отдали! А я пойду обрадую вашего батюшку.

Батюшку?

Какого ещё батюшку?

Я же сирота.

Детдомовская.

Повернувшись ко мне спиной, незнакомец быстро вышел за обшарпанную дверь, оставив меня наедине наедине с нарастающей паникой. Я кое-как приподнялась на локтях, превозмогая дрожь.

Это что за сон такой?

Как при температуре сорок.

Я лежала на узкой кроватке в тесной и тёмной комнатке. Над головой нависал низкий потолок, покрытый трещинами и жёлтыми разводами. Стены были оклеены однотонными, выцветшими от времени обоями, бывшие некогда зелёными.

В углу громоздился большой сундук. Лак на боках потрескался, обнажая участки простого дерева. На столе тускло светила керосиновая лампа, а рядом стояли тёмный бутылёк и гранёный графин с водой.

“Дыши, Оля, – скомандовала я себе. – Вдох и выдох. Просто дыши.”

Медленно, с осторожностью, я вдохнула грудью спёртый воздух. Взгляд зацепился за стопку книг на тумбочке у кровати, и у меня аж отлегло.

Сколько раз слышала, что во сне невозможно читать, таковы особенности мозга. Сейчас и убедимся.

С трудом, едва не застонав, я протянула дрожащую руку к верхней книге. Она оказалась неожиданно тяжёлой, в потёртом кожаном переплёте с золотым тиснением на корешке, уже выцветшим, но ещё различимым.

Поднеся книгу ближе к глазам и сморгнув мутную пелену, я с замиранием сердца вчиталась в название, ожидая увидеть сущую белиберду: “Словарь добродѣтелей и пороковъ, съ присовокупленіемъ нѣкоторыхъ достопамятныхъ происшествій”.

Буквы не расплывались. Твёрдые знаки и яти стояли на своих местах, и до меня, наконец, дошло…

– Ять, – хрипло выругалась и зашлась в приступе кашля.

Я что, попала в прошлое?