Хад-Харба и другие приключения

Путешественнику, впервые оказавшемуся в Шаммар-Тане,
поначалу кажется, что мару говорят точно так же, как люди.
Они открывают рот, шевелят губами, их голоса звучат чисто и ясно.

И лишь спустя время, если ты наблюдателен и хоть что-то знаешь об анатомии,
начинаешь понимать: никто из них не произнёс вслух ни слова.
Их связки просто не приспособлены для членораздельной речи.

Поэтому каждый звук, который ты слышишь, соткан из иллюзии.
Они говорят с тобой, не издавая ни звука.

— «Путевые заметки о Сул’Мару», имперский этнограф Лианна Вэлш

Шаммар-Тан просыпался с первым лучом Саари.

Холодный, серебристо-голубой свет луны стекал по крышам, заливал узкие улочки ремесленного квартала, пробуждал к жизни крики торговцев и скрип тележных колёс. Вечером взойдёт Вэлис — тяжёлая, золотая, медленная. Но утро принадлежало Саари.

Джа’Мирани ненавидела это время суток.

Солнце появлялось позже — огромное, белое, выкатывающееся из-за песков, когда Саари уже бледнела на западе. Оно не ласкало, как луны, оно било наотмашь, выжигало тени, превращало воздух в дрожащее марево. Джа’Ми ненавидела солнце почти так же, как утро.

Она сидела на подоконнике узкой каморки под самой крышей приюта «Лунный Причал» — три на три людских шага, соломенный тюфяк, треснутое зеркало и запах пыли, который не выветривался никогда. Хвост нервно дёргался, тощие задние лапы постоянно разъезжались на гладкой доске. Уши ловили каждый звук просыпающегося города.

Внизу хлопнула дверь.

— Джа! — голос Фарраны резал утро, как тупой нож. Она была каррайкой — грузной, шумной, с вечно красными от недосыпа глазами. Люди вообще редко задерживались в приютах для мару, но Фаррана держалась. Говорили, у неё был нюх на пожертвования от купцов-благодетелей и жалостливых благородных.

— Корр уже внизу. Бегом к верри, он без тебя заслонку не откроет!

Джа спрыгнула. Бесшумно. Приземлилась на три лапы, четвёртая машинально коснулась груди — там, где у других мару висят амулеты, родовые знаки, память о родителях.

У неё не было ничего.

От родителей ей осталась только шерсть цвета тёмного мёда, слишком длинные задние лапы и метка на спине, которую она никогда не видела целиком. Только краем глаза, когда вылизывалась после духоты южных ночей. Полоски. Пятна. И между ними — будто кто-то провёл когтем, оставляя ровные, слишком правильные линии.

* * *

Корр ждал у входа в хозяйственный блок. Он сидел, прислонившись спиной к стене, и сосредоточенно выкусывал колтун из собственной лапы. Увидев Джа, неторопливо моргнул и поднялся.

Огромный. Даже для муарта. Шерсть цвета старого серебра, кое-где свалявшаяся войлоком. Лапы — тяжёлые, широкие, с когтями, которые оставляют на камне царапины, даже когда он просто идёт.

Джа кивнула на дверь. Корр кивнул в ответ.

Веррарий встретил их привычной болотной вонью. Три длинных сарая тянулись вдоль стены приюта, и в каждом в тесных клетках копошились лягухи.

Крупные твари. Самые большие, несколько самцов, — размером с половину Джа, если прикинуть по весу, — но их было немного. Самки мельче. Толстые, склизкие, с плоскими головами и выпученными глазами. Спины и головы покрывала мелкая, крепкая чешуя — защита от укусов соседей. А пузо, мягкое и беззащитное, оставалось голым, мокрым, вечно сочащимся слизью.

Лягух разводили в приюте не просто так. На мясо и слизь.

Мясо — нежное, чуть сладковатое — шло в богатые дома. Лягушачьи лапки считались деликатесом, их жарили в масле с чесноком и подавали под дорогими соусами. Джа об этом только слышала — пробовать не доводилось. В приюте ели другую еду. Попроще, подешевле.

А слизь — густую, маслянистую, с лёгким фосфорическим блеском — сцеживали раз в три дня. Алхимики платили за неё хорошие деньги. Шла на мази, настойки, любовные привороты и ещё на что-то, о чём Джа не знала. К той работе её не допускали. Слизь собирали старшие воспитанники, у кого телекинез был достаточно тонким, чтобы не раздавить железы и не перепугать лягух до полусмерти.

А Джа мыла клетки.

Потому что кроме той слизи, что уходила на продажу, лягухи выделяли такое огромное количество липкой жижи, что покрывали ею стенки, пол и всё вокруг. Если её не смывать, она засыхала коркой и начинала гнить.

Поэтому раз в три дня — вода, шланг и визг, от которого закладывало уши.

Верри не требовали чистоты, они её ненавидели. Им нравилось, когда в клетках сыро и темно. «Чистка» здесь была делом условным: смыть слизь, которая уже начала течь на пол, отскрести засохшее от стенок, раскидать свежий корм по кормушкам.

Джа нашарила лапой заслонку стока, навалилась плечом. Крышка поддалась со скрипом, и запах ударил сильнее. Корр уже тащил шланг.

Вода ударила в клетки. Верри возмущённо завизжали, заметались, прижимаясь к дальним стенкам. Их слизь смывалась в жёлоб, утекала в сточную решётку. Корр водил шлангом методично, без брезгливости. Верри лезли на его лапы — он стряхивал их.

Джа открывала кормушки и забрасывала внутрь комки требухи.

Они почти не разговаривали. Корр вообще был молчуном, каких поискать — потому что слова тратил редко и неохотно, как старый пёс, который уже всё видел и всё понял. Джа просто показывала. Корр делал.

Этого хватало.

* * *

После верри была рыба. Солнце стояло в зените, когда Джа с Корром завершали чистку и Джа отправлялась на следующую работу. В такие часы даже тени не спасали — воздух плавился, камень обжигал лапы.

Рыбный двор тянулся вдоль западной стены приюта — навес, каменные столы, стоки в полу и бесконечные ящики с уловом, который не взяли городские торговцы. Слишком мелкий. Слишком старый.

Здесь работали только воспитанники-ме’кхи. Муартов сюда не ставили — их лапы, способные своротить каменную глыбу, были бессильны перед тонкой работой.

В богатых домах Шаммар-Тана ме’кхи не прикасались к еде лапами. Чистокровные — те, чей дар оттачивали поколения наставников — разделяли еду на куски усилием воли. Их телекинез был тонким, выверенным, почти незаметным. Лёгкое движение дара — и чаша с водой подплывает ближе. Едва уловимое напряжение воли — и игла вышивает на шёлке узор, не оставляя на ткани даже вмятин.

У Джа не было учителей. Её дар — если это вообще можно было назвать даром — был диким, грубым, непослушным. Но по вечерам, в тишине, когда никто не видел, она упорно тренировалась, пытаясь сдвинуть с места пустую миску. Часами. Получалось через раз. Чаще — нет.

Поэтому рыбу она перебирала лапами, как и большинство тех безродных сирот, что жили в приюте.

Пальцы мару не сгибаются в фалангах, как у людей. Когти — не инструменты, а оружие, приспособленное для бега и удара с размаха. Но подцепить рыбину, подбросить, перевернуть, смахнуть в нужную корзину — этому Джа научилась давно. Чутьём. Ошибками. Сотнями проклятых рыб, которые упали не туда.

Рядом так же сосредоточенно возились другие ме’кхи. Старшие — те, кого не взяли на тонкую работу, — сидели на корточках у своих ящиков, шевелили ушами, переругивались вполголоса.

— Джа, подвинь задницу, ты мне свет загородила.

— Сама подвинься.

— Я твою корзину сейчас опрокину, ты, слизь верри…

Она не любила их. Они не любили её.

Хорошие куски — упругая, светлая плоть — в корзину для воспитанников приюта. С запашком — верри. Подгнившие, с червяками — в мусорный бак.

— Готово, — крикнула Джа, когда последняя корзина наполнилась до краёв.

Из подсобки вышел наёмный работник — молодой карраец в замызганном фартуке, с вечно сонным лицом и руками в мозолях. Он кивнул, перехватил тяжёлую тару, взвалил на плечо и понёс на кухню.

Джа смотрела ему вслед.

У людей были руки. Пальцы, которые сгибались. Ладони, которые держали. Они могли нести груз, не рискуя уронить, могли открыть задвижку, не наваливаясь плечом, могли писать, шить, завязывать узлы — всё то, что мару заменяли магией.

У Джа магии не было. Почти.

Она посмотрела на свои лапы. Обычные лапы — длинные, жилистые, с когтями, которые, если забыть вовремя поточить, вечно цеплялись за соломенные циновки.

— Чего застыла? — окликнула её рыжая ме’кха. — Следующую партию давай, не спи!

Джа наклонилась к новому ящику и начала снова.

* * *

Два раза в десятицу воспитанников «Лунного Причала» водили в город.

Это называлось «уроками жизнестойкости». Звучало почти благородно, если не знать, что на деле это значило: сирот учили не умереть, когда они достаточно подрастут и перестанут быть подопечными приюта.

Их водили на рынок — показывали, как отличать свежую рыбу от трёхдневной, как торговаться с купцами, как не попадаться на удочку ворам, которые только и ждут, когда покупатель зазевается и отвлечётся от своей сумки.

Их водили в порт — объясняли, какие грузы можно таскать за медяк, а за какие лучше не браться, если дороги лапы.

Их водили в храм. Не потому что Мару верили в богов — Джа до сих пор не знала, верят ли её соплеменники во что-то, кроме лун и собственной удачи. Просто среди людей храм был местом силы. Там можно было согреться зимой, попросить милостыню, найти работу или просто пересидеть ночь, если совсем прижало.

Служители не прогоняли мару. Люди вообще относились к ним странно — настороженно, но без ненависти. Чужаки, диковинные звери, умеющие говорить.

В тот день их повели на западный рынок.

Джа плелась в хвосте. У неё была важная задача — не наступить в лужу и не отстать. С этим она справлялась плохо.

Рядом семенила тощая ме’кха из младшей группы, которую все дразнили за длинный, вечно облезлый хвост. Она что-то тарахтела про сладкие лепёшки, но Джа не обращала на неё внимания.

Она смотрела по сторонам.

Рынок жил своей жизнью — громкой, суетливой. Торговцы выкрикивали цены, покупатели торговались до хрипоты, грузчики-муарты перетаскивали тюки, ловко лавируя между прилавками. Здесь мару были своими. Не главными, не хозяевами — просто ещё одними работягами в общей толчее.

— Смотрите сюда, — воспитательница, каррайка по имени Ратха, указала на рыбный ряд. — Видите, как лежит товар? Самый свежий — наверху, ближе к покупателю. Вчерашний — внизу, под прилавком. А тот, что уже с душком — позади лавки. Не потому что купец жадный. Потому что бедняки тоже хотят есть.

Джа запоминала.

Она не знала, пригодятся ли ей эти знания. Сироте без имени и без рода не светила ни торговля, ни работа в порту, ни даже милостыня у храма — слишком тощая, слишком невзрачная, слишком незаметная.

Но она слушала.

* * *

Старик словно возник из ниоткуда. Просто — стоял у прилавка с сушёными травами, перебирал пучки полыни длинными, узловатыми пальцами. Человек. Старый. Настолько старый, что его кожа, когда-то смуглая, теперь казалась серой, как пепел. Через всё лицо змеился старый, плохо заживший шрам.

Джа хотела пройти мимо.

Но он поднял голову — и их взгляды встретились.

Зелёные глаза. Неестественно яркие. В них не было ни удивления, ни вопроса. Только узнавание — спокойное, тяжёлое, как камень, который пролежал на дне реки сотню лет и вдруг решил, что пора всплывать.

Джа замерла.

— Ты, — сказал он.

Голос был хриплым.

— Ты… разрезаешь тьму.

— Джа’Мирани! — Ратха уже обернулась и звала её, раздражённо одёрнув фартук. — Не отставай!

Джа не двинулась с места.

— Я… не знаю, — выдохнула она.

Старик смотрел на неё. Без удивления, без жалости.

— Не знаешь — не значит не умеешь.

Он отвернулся к прилавку, взял пучок полыни, понюхал, отложил в сторону.

— Жди. За тобой придут.

— Когда?

Старик не ответил.

Ратха уже неслась к ней, гневно сверкая глазами.

— Ты оглохла? А ну марш в строй!

Джа пошла.

Она не обернулась.

* * *

Дни тянулись как обычно.

Верри воняли. Рыба кончалась — привозили новую. Корр молча открывал заслонки, Джа молча кидала требуху. Саари сменяла Вэлис, Вэлис — Саари. Джа работала, ела, спала, просыпалась.

Она почти забыла про старика.

Хотя нет, не забыла — просто убрала эту встречу в дальний угол памяти, туда, где лежали все остальные несбывшиеся надежды. Сиротам не обещают будущего. Если кто-то пообещал — значит, ослышался или неправильно понял.

Она уже почти поверила в это.

А потом её вызвала Фаррана.

Джа влетела в каморку смотрительницы, запыхавшаяся, с ещё мокрыми после веррария лапами, и замерла на пороге. Она стояла в дверях каморки смотрительницы и не понимала, почему так громко стучит сердце.

Фаррана была испугана. Джа никогда не видела её испуганной. Раздражённой — да. Усталой — постоянно. Злой — каждый день. Но не испуганной.

А сейчас смотрительница прижимала руки к груди, мелко перебирала пальцами край фартука и говорила слишком быстро, слишком тонко, слишком заискивающе:

— …такая честь, конечно… Мы здесь совсем ни при чём, она сирота, безродная. Если что-то украла или испортила — мы ничего не знали…

Джа не сразу поняла, что Фаррана говорит о ней.

— …конечно, конечно, забирайте, какие вопросы… Мы всегда готовы сотрудничать, но поймите и нас. Приют бедный, сами знаете, сколько сил вкладываем в каждого ребёнка, кормим, обуваем, лечим… А они, знаете ли, неблагодарные, уходят и забывают…

Она сделала паузу, достаточно красноречивую.

— Если бы нашёлся кто-то, кто оценил бы наши труды по достоинству… Мы бы, конечно, и впредь могли заботиться о таких… перспективных детях.

Джа моргнула. Она не сразу поняла, что та пытается продать её. Прямо сейчас. Как ящик с рыбой.

Посетитель, стоящий у окна, даже не повернул головы. Он был в сером дорожном плаще, скрывающем фигуру, и смотрел куда-то во двор, где Корр как раз выволакивал из веррария тяжёлый мешок с отходами. Лица Джа не видела — только край капюшона и бледную, узкую кисть, лежащую на подоконнике.

— Беспокойство излишне, — сказал он.

Голос был спокойный, ровный, без эмоций. Фаррана замолчала на полуслове, будто ей заткнули рот.

Гость обернулся.

Рион. Джа узнала его не по лицу — капюшон всё ещё скрывал лицо тенями, — а по тому, как он стоял. Как будто время для него текло иначе. Рионы редко покидали Тиэль’Эйалин, а если покидали — не разъезжали по захолустным приютам в поисках сирот. Она видела их на улицах Шаммар-Тана — высоких, медлительных, с лицами, которые не помнят возраста. Их провожали взглядами. О них шептались. Но никто не решался подойти.

Этот — приехал за ней.

— Джа’Мирани?

Она кивнула. Горло сжалось.

— Собирай вещи. Мы уезжаем.

— Какие вещи? — пискнула Фаррана. — У неё ничего нет, вот же, всё при ней, мы ничего не прячем, мы честные…

Рион не обратил на неё внимания. Он смотрел на Джа.

— Хорошо, тогда идём.

Джа не знала, куда. Она не знала, кто он, зачем приехал, сколько продлится дорога и вернётся ли она обратно. Она не знала даже его имени.

Она кивнула.

Он чуть наклонил голову и провёл рукой в приглашающем жесте.

— Хорошо. Повозка у ворот. Возница ждёт.

Джа вышла. Фаррана что-то лепетала ей вслед — про благословение лун, про доброе сердце, про то, что она всегда верила в эту девочку. Джа не слушала.

Корр стоял у входа в веррарий, опершись о стену. Их взгляды встретились.

Он не спросил: «Ты уходишь?»

Она не ответила: «Да».

Корр просто кивнул. Джа кивнула в ответ.

Повозка у ворот была роскошной по меркам Джа. Не та развалюха, на которой возили рыбу, —это был добротный экипаж с высокими бортами, обитый изнутри мягкой тканью. Возница — угрюмый карраец с лицом, изрезанным морщинами, — даже не взглянул на неё, только дёрнул поводья, давая знак, что пора.

Джа забралась внутрь.

Её лапы — грязные, с въевшейся чешуёй верри, с мозолями от бесконечной рыбы — оставляли тёмные следы на чистой обивке. Она поджала их под себя, обернула хвостом.

Рион в капюшоне сел напротив.

— Далеко ехать? — спросила Джа.

— Два дня. Может, три. Зависит от дождей.

Она кивнула. Спросила не сразу:

— Куда?

Он помолчал. Потом чуть откинул капюшон — достаточно, чтобы Джа увидела острые, нечеловеческие черты лица, слишком правильные, слишком тонкие для людей, и край шрама, тянущегося от виска к уху.

— Кхаш-Арра, — сказал он. — Академия Лунных Теней.

Повозка тронулась. Шаммар-Тан остался за спиной — его шум, его вонь, его вечно мокрые от утренней росы камни. Джа смотрела в щель между занавесками, как город тает в туманной дымке.

Она не знала, что её ждёт. Не знала, разрезает ли она на самом деле ту самую «тьму» или старик просто ошибся, приняв случайность за знак судьбы.

Она знала только одно.

Старик сказал: «Жди. За тобой придут».

Она не ждала.

Они пришли.

* * *

Дорога заняла три дня.

Джа плохо запомнила их. Она не знала, спит она или бодрствует. Солнце палило, сменялось лунами, и снова палило. Джа перестала различать время — только жара, пыль, тряска и холодные ночи, когда Вэлис заливала всё золотым светом.

А потом лес сомкнулся над головой, и солнце исчезло. Остались только влажные сумерки, запах мхов и коры и капли дождя, падающие с листьев. Пейзаж за окном стал чужим, неузнаваемым, пугающим.

Зелёные холмы Кхаш-Арры дышали влагой.

Джа никогда не видела столько зелени. В Сул’Мару зелень была скудной, колючей, прижимистой — каждый куст боролся за жизнь с песком и солнцем. Здесь же листья гигантских папоротников нависали над дорогой, смыкались в естественные арки, роняли на повозку холодные капли. Воздух пах цветением и жизнью — густой, тяжёлый, непривычный.

Повозка мерно раскачивалась, колёса скрипели, а дождь то начинался, то затихал, то снова барабанил по крыше. Возница молчал. Рион в капюшоне молчал. Джа тоже молчала — прижималась к тёплому боку попутчика, грела замёрзшие лапы и смотрела, как за окном проплывают чужие земли.

К исходу третьего дня усталые лошади рванули резвее.

Может, чуяли конец пути, а может — что-то другое. Возница ругался, натягивал поводья, но животные не слушались, только всхрапывали и косили бешеными глазами на придорожные заросли. Повозка подскакивала на кочках.

Джа прижала уши.

— Скоро, — сказал рион в капюшоне.

Она не спросила, что именно. Просто кивнула.

Свет Саари заливал джунгли холодной синевой. Огромные деревья, увитые лианами, тянулись к небу, их кроны сплетались в причудливые арки. Папоротники раскинули резные листья — в их тени угадывались очертания древних руин, давно поглощённых лесом. Листва мерцала в лунном свете, отчего джунгли казались вырезанными из серебра и обсидиана. Где-то в глубине блуждали крошечные зеленые огоньки — то ли светлячки, то ли что-то другое, чему Джа пока не знала названия. Над всем этим, в бархатной черноте неба, ярко мерцал Вечный путь — река из звезд, текущая через бесконечность.

Академия Лунных Теней открылась не сразу — сначала Джа увидела свет. Тёплые огни мерцали в ночи, как рассыпанные угли: узкие стрельчатые окна светились самыми разными оттенками магических огней — от глубокого лилового до сочного оранжевого.

Потом из ночных сумерек проступили очертания самих зданий: древняя каменная кладка из обсидиана, башни с куполами, крытые галереи, перекинутые между холмами. Всё это тянулось вдаль, уходило в туман, терялось среди джунглей, что обступали строения со всех сторон.

Джа высадили и она замерла у входа, задрав голову, и чувствовала, как шерсть на загривке встаёт дыбом. Здесь пахло магией. Не приторно-сладко, как в лавках алхимиков Шаммар-Тана, — чисто, холодно, свежестью после грозы.

— Идём, — сказал провожатый.

Она пошла.

Внутри было тихо. Не мёртвой тишиной пустого здания — живой, внимательной. Джа чувствовала на себе десятки взглядов, хотя коридор был пуст.

Даже свет здесь был другим.

Не масляные лампы, не факелы. Вдоль стен, прямо из камня, выступали ветви. Тонкие, изящные, литые — не поймёшь, то ли металл, то ли камень, то ли живое дерево, навеки застывшее в серебре. Они тянулись вверх, переплетались, расходились веером — и на каждой ветви вились мотыльки. Они держались плотными облачками — сотни прозрачных крыльев мерцали голубым, переливались, когда кто-то проходил мимо. Их свет не резал глаза, не дрожал, не коптил — просто заполнял коридоры ровным, холодным сиянием.

Уставшую ме’кху привели в высокую круглую комнату без окон. Здесь свет давали голубые шары, парящие под потолком, — они вращались медленно, как планеты в небесной сфере.

За столом сидел рион.

Старый. Очень старый. Джа уже перестала удивляться этому — здесь все казались древними, выцветшими, будто время в Кхаш-Арре текло иначе. Его волосы были седыми, как перламутр старых башен Тиэль’Эйалин, и такими же тонкими, почти прозрачными на висках.

Она знала, что рионы не стареют. Во всяком случае, все те, кого она видела прежде, были прекрасны — без единой морщины, без следа возраста. Значит, этому было не меньше тысячи лет, раз время всё-таки оставило на нём свой след.

— Джа’Мирани, — сказал он. Не спросил. Утвердил.

Джа кивнула. Горло сжалось.

— Старцы из Чертогов Шепчущих подтвердили метку. — Ректор говорил ровно, без эмоций, словно зачитывал опись имущества. — Испытание свитком будет проведено сегодня. Если дар подтвердится — ты зачислена. Если нет — повозка отвезёт тебя обратно в Шаммар-Тан.

Джа молчала.

Она думала о трёх днях дороги. О том, как замёрзли лапы. О том, что последний раз ела позавчера — мясной сухарь, который сунул ей сопровождающий, когда она уже думала, что упадёт в голодный обморок. Она думала о том, что её шерсть до сих пор пахнет верри.

— Я распоряжусь, чтобы тебя проводили в Зал, — ректор уже поднимался, опираясь на посох. — Не вижу смысла откладывать.

Джа открыла рот, чтобы сказать «да».

И тут дверь распахнулась.

— Ох, ну конечно. — Голос был низкий, хриплый, сварливый — и совершенно непочтительный.