Хардкорное ДнД

Шум дождя за окном был обычным явлением для ноябрьского вечера. Алексей Борисович, учитель истории в самой заурядной московской школе, помешивал в сковороде картошку с грибами и луковыми кольцами. Аромат жареного лука простой, понятный и донельзя земной наполнял его крохотную кухню. На стареньком телевизоре «Рубин» бубнил ведущий вечерних новостей, рассказывая о колебаниях на фондовой бирже и грядущем похолодании. Обычный вечер. Такой же, как тысячи других вечеров в его сорокадвухлетней, ничем не примечательной жизни.

Ужин, съеденный под тот же аккомпанемент новостей, плавно перетёк в дремоту на диване. Пульт выпал из ослабевшей руки, голова склонилась на грудь. Последней мыслью Алексея было что-то досадное о не до конца проверенных тетрадях 7-го «Б» класса.

***

Пробуждение было резким, как удар под дых.

Первое, что он почувствовал холод. Не промозглая зябкость московского межсезонья, а лютый, пробирающий до костей холод камня, впивавшийся в обнажённую спину. Вместо мягкой обивки дивана под ним была жёсткая, влажная и неровная поверхность. Пахло сыростью, плесенью и чем-то ещё... Чем-то первобытным, звериным.

Алексей разлепил веки.

Тьма. Почти абсолютная, разгоняемая лишь тусклым зеленоватым светом, сочащимся откуда-то сверху, будто с поверхности далёкого болотного омута. Он лежал на каменном полу. Вокруг громоздились такие же грубо отёсанные глыбы, складываясь в стены сырой пещеры. С потолка, терявшегося в мрачной вышине, свисали гигантские, похожие на клыки сталактиты. С их концов срывались тяжёлые, гулкие капли. Кап. Кап. Кап. Ритм этого звука отдавался прямо в черепе.

«Бред. Это сон», — пронеслось в голове. Первая, самая логичная мысль. Наверное, переутомился. Или грибы были не те.

Он попытался сесть, и тут же столкнулся со второй странностью. Его тело... Оно было чужим. Руки, которые он поднёс к лицу, были не руками интеллигентного учителя с тонкими пальцами и бледной кожей. Это были лапищи, покрытые сетью шрамов и грязью, с обломанными, въевшимися в землю ногтями. Мышцы бугрились под кожей, как камни под тонким слоем дёрна. Он ощупал себя. Широченная грудь, твёрдый, как стиральная доска, живот. Вместо любимой фланелевой пижамы на бёдрах болталась какая-то меховая повязка, грубо стянутая кожаным ремнём.

Паника подкатила к горлу ледяной волной. Он вскочил на ноги, и мир качнулся. Алексей оказался на голову выше, чем привык. Он чувствовал себя неуклюжей горой мяса, едва способной координировать движения этих мощных, незнакомых конечностей.

«Так, спокойно, Алексей Борисович. Дыши глубже. Логика твой конёк. Анализируй факты».

Факт первый: он не в своей квартире.

Факт второй: он не в своём теле.

Факт третий: он одет в нечто среднее между костюмом пещерного человека и реквизитом для дешёвого фэнтези-фильма.

Он покрутил головой, пытаясь привыкнуть к новым ощущениям. Взгляд зацепился за что-то массивное, лежащее рядом. Алексей нагнулся и поднял предмет. Рукоять, обмотанная истёртой кожей, легла в его гигантскую ладонь так привычно, будто была её продолжением. На другом конце тускло блеснуло в призрачном свете огромное, зазубренное лезвие двустороннего топора. Оружие было невероятно тяжёлым алексей был уверен, что в своём прежнем теле он бы его и от пола не оторвал. Сейчас же он держал его одной рукой почти без усилий.

«Абсурд. Полный абсурд. Может, меня похитили? Какие-то сумасшедшие ролевики? Ага, и так же каким-то образом перенесли моё сознание в это тело?»

Он сделал шаг, потом другой. Ноги, обутые в подобие меховых сапог, ступали по камню почти бесшумно. Тело двигалось с какой-то звериной грацией, которая совершенно не вязалась с его паникующим, рациональным разумом.

Внезапно в голове зазвучал голос. Низкий, рокочущий, полный первобытной ярости. Он не произносил слов, а скорее вбивал в сознание образы и эмоции.

Кровь. Враги. Крушить. В ЯРОСТИ!

Алексей пошатнулся, схватившись за голову. Это было похоже на помехи в радиоприёмнике, только вместо шипения чистая, незамутнённая злоба. Инстинкт, чужой и дикий, требовал действия.

— Нет... Нет, я Алексей Борисович, учитель истории... — прошептал он.

Собственный голос прозвучал странно. Глубокий, с хрипотцой. Он откашлялся. Голос не изменился.

Он заставил себя сделать ещё несколько шагов, вглядываясь во мрак. Пещера переходила в узкий проход, откуда тянуло сквозняком и запахом гнили. Логика подсказывала, что нужно искать выход. Чужой инстинкт в голове ревел, что впереди опасность. Впервые в жизни Алексей решил прислушаться к инстинкту.

Он сжал топор крепче. Мышцы на руке напряглись, вздулись канатами. Странно, но это придало ему толику уверенности. Он не знал, как этим пользоваться, но само ощущение мощи успокаивало.

Проход был низким, Алексею пришлось пригнуться. Каменные стены были склизкими на ощупь. Через десяток метров он услышал звуки. Чавканье и мерзкое, булькающее хихиканье. Он замер, прижавшись к стене. За поворотом виднелся отсвет костра.

«Надо бы посмотреть, кто там. Может, они помогут? Объяснят, что за идиотская шутка или что здесь вообще происходит...» — подумал он.

Но тело думало иначе. Оно припало к земле, мышцы налились силой. Сердце забилось ровно и мощно, как походный барабан. Дыхание стало глубоким. Взгляд обострился, различая в полумраке мельчайшие детали. Адреналин, или что-то похожее на него, заполнил вены. Яростный шёпот в голове стал громче, настойчивее.

Враги. Слабаки. Убить.

Алексей выполз из-за угла и заглянул в небольшой грот. Картина, представшая перед ним, заставила волосы на его новой, густо поросшей голове встать дыбом.

У костра копошились трое существ. Ростом они были с ребёнка, но сгорбленные и кривоногие. Их кожа имела тошнотворный зеленоватый оттенок, а большие, остроконечные уши дёргались, улавливая каждый шорох. Длинные носы крючками нависали над широкими ртами, полными мелких, острых как иглы, зубов. Гоблины. Он видел таких на картинках в книжках по фэнтези, которые иногда читал в юности.

Но эти были настоящими. И они были заняты ужином. Они рвали руками и зубами что-то, лежащее на грязных шкурах. Что-то, что когда-то было человеком...

Желудок Алексея Борисовича, привыкший к диетической куриной грудке и гречке, совершил кульбит, и к самому горлу подступил ком. Тошнота была не метафорической, а самой что ни на есть реальной, едкой и унизительной. Он отшатнулся назад, в тень, прижавшись спиной к холодному камню. Сердце колотилось где-то в ушах, заглушая даже мерное капанье воды с потолка.

«Это не по-настоящему. Галлюцинация. Пищевое отравление. Я сейчас проснусь на диване, и всё будет хорошо», — твердил он себе, но смрад гниющей плоти и крови был слишком убедительным.

Гоблины хихикали, отрывая куски мяса и запихивая их в свои зубастые пасти. Один из них, с особенно длинным носом, поднял что-то с земли. Это была человеческая рука. Он помахал ею, словно дирижёрской палочкой, и его сородичи зашлись в новом приступе булькающего смеха.

Отвращение боролось со страхом. Алексей, учитель истории, интеллектуал, человек, который боялся вида крови даже в кино, хотел одного забиться в самую тёмную щель и ждать, пока эти твари уйдут. Он не воин. Он не герой. Он сорок два года прожил, избегая любых форм физической конфронтации. Дрался последний раз в восьмом классе, и то неудачно.

Но тело, это чужое, могучее тело, думало иначе.

Ярость в его голове перестала быть шёпотом. Она превратилась в рёв, в грохот лавины, сметающей жалкие ростки его цивилизованного сознания. Мышцы под кожей налились тяжестью, превращаясь в тугие канаты. Рука, сжимавшая топор, побелела в костяшках. Ноздри раздулись, втягивая воздух, и в этом воздухе он не Алексей, а кто-то другой, кто был здесь до него в этом теле уловил запах слабого, мерзкого врага.

КРУШИТЬ!

Это слово взорвалось в черепе, как граната. И тело подчинилось.

Алексей даже не понял, как это произошло. Один миг он стоял, парализованный ужасом, в тени, а в следующий уже нёсся к костру, и из его собственной груди вырывался нечеловеческий, утробный рык. Мир сузился до трёх маленьких зелёных фигур, подпрыгнувших от неожиданности. Их хихиканье сменилось испуганным визгом.

«Нет! Стой! Что я делаю?!» — кричал его разум, но он был лишь беспомощным пассажиром.

(Примечание; Сознание варвара исчезло, и его не будет. Всё, что от него осталось, — это какие-то фрагменты личности и инстинкты.)