Хай, свобода!

Когда дверь камеры с тихим скрипом отворилась, я вначале не поверил. Да ну, правда, что ли? Вот так запросто? Иди, парень, ты свободен? Потому остался лежать на месте, прислушиваясь к соседним застенкам то одним ухом, то другим. Тихо. Против ожидания никто не ломится на выход, ломая когти. Ждут.

Угрюмый шёл по проходу, открывая каждую клеть, широко распахивая двери, не задерживаясь, но и не торопясь. Они что, серьёзно? Напустят нашу шальную свору на ни в чём не повинный город? Я слышал, конечно, эти разговоры. Много раз Добрая жаловалась Угрюмому, что пожертвований на корма не хватает, и все чаще приходится залезать в собственный карман, чтобы выкрутиться. Так сварили бы каши, ё-мое, или макарон с тушёнкой, как готовили мне в деревне. Дома, в Семье. Дёшево и хорошо.

Здесь, в приюте, я точно по ошибке. Домашний я. И породистый. По мне сразу видно, что я немец, настоящий. Ну, а что без ошейника – так это просто я свободу люблю. Поэтому ошейник снимаю, хоть Папа и орёт.

Собственно, за тягу к свободе и поплатился. А ещё за любовь, да… Но обо всём по порядку.

В Семью я попал глупым щенком. Они приехали, когда из помёта нас осталось только двое, но брат, крупнее и более светлого окраса, чем я, уже носил ленточку, так что взяли меня. Мужчина и женщина, сами только вышедшие из щенячьего возраста, сразу приняли меня, как родного.

– Иди скорее к маме, сынок, – маленькая девочка-женщина протянула руки и подхватила меня, тогда уже здорового десятикилограммового лба. Но долго держать на руках не смогла и скоро присела на скамейку.

И вот, документы подписаны, контакты оставлены, список прививок и примерное меню озвучены, можно ехать в новый Дом.

– Ну что, Юрлемат Ван Ваг Хайгар, ты рад? – довольно спросил Папа, запихивая меня в машину к Маме на колени и передавая ей пластиковую штуку, на которой и было написано это моё красивое имя. Они и звать меня сначала пытались целиком – Хайгар, но скоро устали, и я превратился в Хая или, совсем по-свойски, в Сынка.

Поселили меня в доме, в комнате Мамы и Папы. Даже выделили отдельный диван, когда я подрос и смог на него забираться. Жилось мне хорошо и приятно, потому что меня не дрессировали, а воспитывали. И за провинности – например, погрызенные мамины сапоги – не наказывали, а журили. Правда, я потом только понял, что это оттого, что Мама сапоги спрятала и Папе не показала. Папа бы наказал, он мог. Да я бы и сам помер от ужаса, что разочаровал Папу.

Папа со мной часто занимался и многому меня научил. Я и слова всякие знаю, потому что Папа со мной любил разговаривать. Например, слово «Статус». Это было очень важное для Папы слово. Насколько я смог понять, Статус должен быть как можно больше. Поэтому и машина у папы была очень блестящая и большая. И меня он выбрал из-за Статуса. Ну, я пока машину по размеру не догнал, но стараюсь есть очень хорошо. Правда, тут не всё ясно. Вот, например, телефон, на который мы с Папой часто фотографировались – он же небольшой совсем, а тоже Статус. И не совсем понятно, почему сам Папа не пытается – я всё присматривался к нему, и так, и эдак, но нет, Статус у Папы не растёт. И Мама тоже как-то не вписывается в ряды Статусов. Она такая маленькая, её даже жалко. Поэтому я решил, что пока из нас звания «Статус» заслуживает только автомобиль.

Мама очень добрая, несмотря на размеры. Всегда угощает меня вкусным, когда Папа не видит, никогда не наказывает и не ругает. Мне нравится, как она пахнет – это запах моего Дома. Они показали мне, как правильно любить – Папа научил обниматься, а Мама – целовать.

А ещё Папа рассказал мне про Свободу. Когда мы мчались вдвоём через поле на реку купаться, и Папа орал во всё горло, размахивая огрызком черенка от лопаты: «Хай, свобода! Свобода! Здорово же, да?» Он прыгал и уворачивался, не давая мне схватить палку. Это было очень весело и интересно. Тогда я понял, что Свобода – это вот так бежать. Со всех ног бежать вместе с Папой, куда бы он не позвал.

То, что я вырос, стало понятно в одну из таких пробежек. Я, уверенный, что палку для бросания в воду должен нести лично, вырвал её из папиной руки в прыжке и попутно сбил его с ног. Папа тогда поднялся, отряхнул одежду, хмуро на меня взглянув, и грозно сказал: «Рядом!» Я внезапно осознал, что настоящий Статус не бросает родственников на землю.

Папа расставаться со своими статусами не любил. И очень расстраивался, когда с ними что-то случалось. Например, однажды он вернулся домой поздно, у Статуса был разбит блестящий нос, и один большой глаз не светился. Папа расположился на кухне один, наедине с телевизором и непонятной бутылкой. Мы с Мамой сначала прятались в комнате, потом осторожно пошли уговаривать Папу лечь спать. Я тогда впервые увидел Папу – как Мама сказала – пьяным. Было очень страшно. Особенно когда Папа стал говорить Маме злые слова чужим голосом и угрожающе надвигаться на неё. Мама плакала, она боялась. Её страх пах сладко и остро. От Папы же несло чем-то плохим и опасным. Я тогда втиснулся между ними и принял папину злость на себя. Всё-таки мой Статус больше, чем мамин. Как сказал старый папин Папа, с которым мы очень дружим, Мама у нас – соплёй перешибёшь. Поняв, что до Мамы не добраться, Папа скис, вяло пнул меня ногой и отрубился на кухонном диване. Утром он ползал перед Мамой на коленях (звал поиграть, наверное!), Мама сердилась и молчала. Я наблюдал и контролировал, чтобы Папа не взялся за старое, как вчера. Всё-таки терпения у Папы маловато, вдруг уговорить Маму не получится, и он снова расстроится?

Вот так мы и жили втроём, когда хорошо и спокойно, когда не очень, пока вдруг не случилось странное – в мою вторую зиму Папа и Мама решили завести собственного щенка. Я только не понял, когда они успели, я-то почти всегда спал на соседнем диване и ничего подозрительного не видел. Может, когда на кухне ночевал у входной двери, спасаясь от зимней домашней жары? Не знаю, но несомненно одно - живот у Мамы рос, и она наконец-то стала больше похожа на Статус. Папа был очень добр и внимателен к нам обоим. Он чувствовал себя счастливым и готовился воспитывать второго ребёнка.

Однажды весной я ввалился домой после прогулки. Снег весь уже растаял, и лапы утопали в месиве из прошлогодней листвы, травы и жидкой грязи, а я патрулировал участок. Служба, что поделать. Устал. Прошлёпал через весь дом и завалился на своём собственном личном диване. Мама не успела словить меня на пороге, и дорожка грязных следов на ковре предательски показывала весь путь моего следования. Папа психанул и выселил меня на веранду – там, де, линолеум, убирать легче. А Маме сейчас всё трудно. Ну, на веранде у нас висят батареи и тепло, места много, так что я не сильно пострадал. Но обиделся. Как так – был диван, и нету. Разве можно родного Сына на веранду прогонять?

Я смирился, ради Мамы. Она по-прежнему была добра и любила меня. Только дома мне было жарко, так что гулял я часто. Как Папа ругался – шлялся взад-вперёд, взад-вперёд. Задумчивый Папа мыл линолеум по пять раз на дню и в один прекрасный день затеял стройку. Сначала он заколотил любовно устроенную им ранее собачью дверь в стене веранды рядом с человеческой большой дверью, потом все выходные мастерил что-то на улице. Через два дня на участке у нас появилось страшное – Вольер! Для меня. Ибо, как объявил Папа, на минах, которыми я обложил участок, уже реально подорваться можно. Вольер был благоустроенный, с навесом над всей территорией и небольшим тёплым домиком внутри. Я никакой вольер не хотел, я вырос даже без ошейника и сидеть взаперти не привык. И из-за крыши там было темно! Но пришлось – Папа тогда впервые надел на меня ошейник и за шкирку отвёл к месту нового обитания. Весь тот первый тоскливый и отвратительный день я был занят тем, что пытался снять удавку. К вечеру удалось. Перед сном Папа пришёл и открыл вольер, чтобы я гулял и охранял. И тогда, наматывая круги по участку, я вспомнил папины рассказы, что в моей породе есть волчья кровь, и завыл. Вернее, попробовал. Присел прямо в мёрзлую грязь и, задрав морду в звёздное небо, исторг из глотки всю свою обиду и грусть. По детству, по Маме, по Дому. Удивительно, как много соседей отозвалось. Многоголосый лай, полный любопытства, а у некоторых и тоски, наполнил деревню. Кто-то поддерживающе тявкал, кто-то истерично голосил. Тогда я впервые ощутил чувство дружбы, хоть и не знал почти никого из этих псов.

Утром хмурый Папа снова меня запер. Он не выспался и в общем был недоволен жизнью. Ему наперебой звонили соседи и спрашивали – «Почему у вас собачка воет?» Это было начало. Потом они уже не были вежливы, и Папа перестал отвечать на звонки.

Потом с деревьев начали падать листья, и Папа, наконец, отвёз Маму в больницу. Через несколько дней они вернулись обратно уже втроём. Правда, новый ребёнок был скорее похож на личинку муравья, полностью завёрнутый в одеяло и завязанный бантом. У нас на участке были муравейники, и я не раз видел, как муравьи таскают свои яйца туда-сюда. Только наша личинка надрывно кричала, когда ей что-нибудь было нужно. Очень беспокойный детёныш получился, и от его крика хотелось скулить.

В тот самый день Мама и Папа собрались ехать в город – везти личинку к доктору, наверное. Я понял это потому, что Папа с утра вышел прогревать Статус. Потом он вернулся в Дом, но вскоре появился снова и вынес мне миску тёплой еды. Её зовущий запах я чувствовал даже в оглушительной вони выхлопа Статуса, под который заполз. Папа решил, что я сплю в будке, но проверять не стал и запер вольер, после чего распахнул въездные ворота. Я терпеливо ждал, вылезать было слишком рано.

Наконец, мои люди вышли из дома. Папа усадил Маму с личинкой в машину и сел за руль. Статус выехал со двора, я метнулся следом. Папа снова вылез из машины – закрыть ворота, пришлось прятаться от него, обходя Статус по кругу. Когда машина покатила по дороге, двинулся следом, держась строго за ней. Я же умный. Так Папа не сможет увидеть меня глазами на затылке. Главное – не отклоняться вправо-влево и сильно не отставать, иначе он тут же заметит меня и вернёт домой. Так уже однажды было.

До большой дороги все было нормально. Я трусил сзади, глотая машинный выхлоп. Папа ехал медленно и спокойно, так что я бежал, не напрягаясь. Но на большой дороге Статус вдруг взял разгон и резко оторвался от меня. Как меня Папа не заметил – честно, не знаю. Я ускорился, но догнать не смог. Какое-то время я ещё чувствовал знакомую вонь Статуса, но вскоре она смешалась с запахами других машин. Я остался один.

Сошёл на обочину и продолжил путь. Был уверен, что быстро нагоню своих, ведь потеряться тут было просто негде. Когда достиг города, то понял, как ошибался. Город оказался страшным сплетением дорог и огромных домов. Этаким муравейником, перенаселённым статусами невообразимых размеров и людьми. Я брёл по широкой улице, вздрагивая от громких звуков, а люди, наоборот, шарахались от меня.

В жилые дворы меня повлёк запах готовящейся пищи. Он был так похож на тот, который наполнял нашу кухню, когда готовила Мама, что я не устоял. Вспомнил про миску с едой, которую оставил дома. Вот дурак! Свобода! Бежать! Что тебе эта Свобода? Спал бы сейчас в тёплой будке на сытый желудок, и горя бы не знал. А теперь мотайся здесь сколько хочешь, всё равно своих не…

И тут я увидел Её. Да, именно Её. Изящная девочка жалась к кустам и огрызалась на пару мелких кобелей. Я раньше с дамами знаком не был, но сразу понял, что Майка, а именно так звали это воплощение собачьей женственности – это нечто особенное. Стройная, высокая на лапах, с блестящей волнистой шерстью – белой, с россыпью серых мелких пятен от спины к бокам, с мягкими висячими ушами и бледным (не то, что мой чёрный) носом с коричневым пятном, она показалась мне воплощением мечты. Я сразу понял, что влип. Влюбился. Её навеки.

Я сначала замер, а потом пошкандыбал к ней. Уверенно. Целеустремлённо. Я большой, всю эту мелочь дворовую, что крутится рядом, быстро раскидаю. Тем более, что ухажёры ей явно не нравились.

Когда на меня налетели трое, я не сразу понял, в чём дело. Очередь у них, твою же похлёбку. Пока мы, сцепившись, катались в грязи, предводитель подоспевшей стаи вальяжно направился к суке. Да, между своих папин Статус не работает, этих бродяг породой не впечатлить. Да я ведь и не был ещё никогда… опыта нет – ни в любви, ни в драках. Что ж, учись давай, смотри, как другие…

Так я познакомился с Бывалым. Крепкий, основательный пёс, хоть и ниже меня в холке, широкой грудью, тупорылой мордой и окрасом очень напоминал нашего деревенского Сакса, ротвейлера. Про Сакса Папа сразу мне сказал, чтобы не смел лезть – он нас разнимать не будет. Морда у Бывалого была в шрамах, уши рваные, но к Майке он подрулил с нужной стороны. Смог. Очаровал, и всё такое. Майка вроде бы и визжала, но больше никому не давалась, и всё ближе отступала к одному из огромных домов. Я, хоть и надежду утратил, уйти всё же не мог и с тоской наблюдал чужую любовь. К моменту, как мы вплотную прижались к входу в дом, в стае нас собралось уже псов… ну, раза два по пять. И все влюблённые. И все лают. Некоторые рычат и огрызаются друг на друга.

Та старушка выбрала недобрый час, чтобы выйти из дома. Куда она собралась отправиться – никто не знает. Она открыла входную дверь и обнаружила нашу собачью толпу, тявкающую и неспокойную. Испуг и неожиданность сделали страшное, бабушка ухватилась за сердце и захлопнула дверь. Вскоре подъехала белая машина, в которой сидели люди в белых халатах. Они вышли из машины – мужчина и женщина с жёлтым чемоданчиком – но приближаться к нам не решались. Мужчина достал телефон и куда-то позвонил.

Потом приехала большая синяя машина, в которую нас всех и отловили. Всех, кроме красавицы Майки, на помощь к которой подоспел хозяин.

Сначала из машины выскочили люди, потом появилась пара больших клеток. Невысокая пухленькая женщина принялась щедро рассыпать сухой корм, на который тут же охотно набросились кавалеры, потихоньку приближаясь и приближаясь к местам лишения свободы. Всё-таки одной любовью сыт не будешь, и большинство псов купились на халяву. Да все, кроме Бывалого и его прихвостней, которые осторожно отошли на безопасное расстояние от людей. На меня почему-то никто внимания не обращал, а от запаха любимых шариков сводило желудок. Мама иногда сыпала их горкой мне в макароны, но наесться от пуза ими не давали, потому что Папа считал, что они вредные. Тогда я тихо подошёл к Доброй сзади (а это была именно она) и ткнулся носом в руку, держащую пакет. От неожиданности женщина вскрикнула, дёрнулась и, взмахнув мешком, рассыпала корм по земле.

– Не шевелись, – сказал Доброй высокий хмурый мужчина (Угрюмый!) и направил на меня длинную чёрную палку. То, что вылетело из неё, воткнулось в холку с дикой болью. Я отскочил и понёсся вокруг дома. Бежал, пока лапы не стали заплетаться, и мир вокруг не перевернулся вверх ногами.

Очнулся, когда дверь машины с грохотом отъехала, и внутрь хлынул дневной свет. Тело не отзывалось на попытки пошевелиться, а неподалёку так же бессильно и яростно вращал глазами Бывалый.

– Семёныч позвонил, сказал, что будет нескоро. У него КОВИД, – где-то рядом сказала Добрая.

Люди выгружали отловленных псов из машины.

– Повезло тебе, хитрец, что ветеринар заболел. А то уже завтра попрощался бы со своими бубенцами, – сказал Угрюмый над всё ещё неподвижным Бывалым. И добавил, обращаясь к тащившим его молодым людям (я потом узнал, что они называются ВО-ЛОН-ТЁ-РЫ). – Три раза сбегал при отлове, представляете? Умудрялся оторваться и надёжно заныкаться. В этот раз персонально ему увеличили дозу.

Я из машины вывалился сам. Шатаясь и подволакивая задние лапы, позволил водворить себя в клетку. На сопротивление сил не осталось. Так я очутился в приюте для собак.

Потекли одинаковые дни. Клетка – два шага вдоль, поперёк не развернуться. Один раз в день – прогулка, один раз в день – кормёжка. Здесь бы порадоваться любимым шарикам, но через три дня я понял, как сильно люблю свои макароны с куриной тушёнкой – их всегда было много, и это было вкусно.

Бывалого посадили в соседнюю клетку, и первые несколько дней он бросался на любого, кто подойдёт к решётке, так что его поначалу гулять не выпускали. Когда он вышел на прогулку первый раз, держался особняком от остальных, даже от своих. Со второй прогулки и во все последующие всё время бегал вдоль забора – иногда что-то вынюхивая, иногда просто бродил взад-вперёд. Когда неуёмного пса поймали за подкопом, вновь лишили прогулок, теперь уже насовсем.

Ветеринар явился спустя много дней, бледный и немощный, и до бубенцов Бывалого у него руки так и не дошли. Он сделал вновь поступившим прививки и отбыл. Зато волонтёры появлялись почти каждые три дня. В один из таких дней юный человек, которого все звали «Юраш», заметил меня и вздумал сфотографировать.

– А этот-то, смотрите, чистый немец, его наверняка ищут. Разместим фото в «Подслушано», вдруг кто-то отзовётся?

Юраш подошёл к решётке и достал телефон. Я тоже подошёл поближе и улыбнулся, как нравилось Папе – вывалив язык и распахнув пасть пошире. Человек отпрянул, натолкнулся на сзади стоящих, не удержался на ногах и упал. Телефон вывалился у него из рук на бетонный пол, экран треснул. Чего он испугался, я не понял?

Время тянулось медленно, но неумолимо. Ночи были наполнены тоскливым воем, дни – нетерпеливым ожиданием. Я маялся до кормёжки, потом – до прогулки. И всё время думал – о Папе (всё-таки он строгий, но справедливый), о Маме (как она добра, и как сильно я ее люблю), о прогулках на реку и в лес, о доме (который надо охранять, потому что мой) и даже о вольере (да не такой уж он противный). И день за днём ждал, когда Папа меня найдёт. Когда минуло много раз по пять дней, я понял, что не нужен, и меня никто не ищет. Тогда я лёг и решил больше не есть.

А на следующий день открылись двери. И пусть не сразу, но пленники вышли из клеток и устремились во двор. Я тоже вышел и увидел впереди чёрную спину Бывалого и его задранный кверху обрубок хвоста. Он шел медленно и осторожно, словно не доверяя внезапному чуду.

Я выскочил на улицу вместе со всеми. В морду пахнуло поздней осенью в преддверии зимы. Лужи уже подёрнулись первым ледком.

Во дворе стояла Добрая и глазами, полными слёз, смотрела на открытые настежь ворота. На руках она держала крошечную мохнатую белую собачонку.

– А через три месяца дадут финансирование, и нам же придётся отлавливать этот сброд обратно, – Угрюмый подошёл к женщине и встал рядом, засунув руки в карманы. Собачья река мерно текла к воротам мимо них. – Всё-таки решила оставить себе эту недособаку?

– Бэби не выживет на улице и дня, – ответила Добрая и, перехватив любимицу поудобнее, развернулась и ушла в свой маленький кабинет в ангаре. Угрюмый покачал головой и вытащил из пачки сигарету, размял в пальцах, кроша табаком.

Я потрусил к воротам. Минуя их, разномастный поток делился на ручейки, уползая в город и по окрестностям. Воздух свободы ударил в голову, и я зашёлся лаем. Так значит, свобода – это не просто бежать, а бежать куда угодно на свой выбор?

Рванул к дороге. Мимоидущая на хорошей скорости машина едва не чиркнула по носу, и я отшатнулся, ошалев. Чуть под колёса не попал! Оглянулся в недоумении – Бывалый со своими прихвостнями спокойно прочапал по обочине, не пытаясь пересечь проезжую часть, добрался до ярких белых полос и двинулся через дорогу по ним. Машины сбавляли ход и останавливались. Я бросился вдогонку.

Бывалый шел в город целенаправленно. С этой частью муравейника я ещё не был знаком, поэтому увязался за ним, тем более, что меня не прогоняли. К вечеру мы достигли того двора, с которого всё началось, и там псы первым делом направились к мусорке.

Три контейнера были раскрыты настежь. От них несло застарелой грязью, чужими людьми и совсем немного едой. Трое псов сноровисто вскарабкались внутрь, Бывалый остался ждать. Наконец, один из приятелей выбрался наружу, повалив полупустой контейнер на бок, добыв кусок тухлой курицы. Вожак отнял его, рыкнув, и принялся жрать, кося на меня злым карим глазом с синеватым белком. Из контейнера выкатилось подгнившее яблоко, я его подобрал. Яблоки я люблю, а дома даже ягоды с куста ел – крыжовник, малину… Перепал мне ещё кусочек чёрствого хлеба, который я едва успел догрызть, когда Бывалый увёл своих от помойки. Я бросился следом, ведь идти мне было некуда.

Бетонная плита рядом с какими-то трубами, под ней – дыра. В этой норе Бывалый с дружками устроились ночевать. Меня снова не прогнали, и ночь мы провели, грея друг друга телами.

Утром я проснулся один. Видимо, соседи ушли рано и беззвучно. Вылез на белый свет, ощущая зверский голод. Побежал к разорённой вчера помойке, но обнаружил, что баки плотно закрыты, разбросанный мусор убран. В поисках пропитания добрёл до большого дома, рядом с которым стояло много машин, и ходило много людей, у задней двери обнаружил пирующих котов. Их было двое, но есть хотелось так, что подводило желудок. Я разогнал их, получив пару глубоких царапин на морде, и съел горстку сухого кошачьего корма, насыпанного прямо на плитки крыльца.

Потом, не зная, куда себя деть, бежал, куда глаза глядят, и к вечеру неожиданно оказался у ворот приюта. Она были плотно закрыты, сверху висел большой железный замок. Улёгся в покрытую инеем траву под забором, свернулся клубком. Холодно. Но ещё не зима, зимой будет холоднее. Ночью потеплело, но пошёл дождь, так что вскоре я сильно вымок. Люди не появились в приюте и утром, я ждал напрасно.

Никто не придёт. Ведь что же получается – я свободен и могу идти, куда захочу, а идти некуда. Для чего же тогда быть свободным? Дома вольер, это несвобода. А ещё там Папа, Мама и личинка, это любовь. И если я могу выбирать, значит, могу выбрать не быть свободным, но быть нужным и любимым?

Я поднялся со стылой земли. Домой! Что может быть проще? Туда, где любят. Но вот ждут ли?

Я вновь вернулся во двор, где повстречал Майку, а оттуда ринулся за город. Бежал и вспоминал, как этой дорогой явился искать свободы. А может, просто сдуру отправился с Папой. Зачем я это сделал, неужели дома было плохо? Нет, было хорошо, я теперь точно знаю.

В деревню я примчался почти к обеду. Долго шёл по улице к своему дому, почему-то всё больше замедляя шаг. Калитка открыта настежь. Почему? Раньше такого не бывало. Что-то случилось…

Осторожно, крадучись вошёл во двор и огляделся. Статуса нет, значит, Папа не дома. Вольера тоже нет! А будка есть, в ней живёт кто-то?

В глубине двора на скамейке сидела грустная Мама, тихонько качая коляску с личинкой.

– Хай! – увидев меня, она вскочила и прижала руку ко рту. – Хаюшка, где ж ты был? Бедный мой… Мальчик мой хороший, иди сюда, иди скорей!

Мама! Ах ты ж... Кажется, я тоже умею плакать. Я грохнулся наземь и пополз к Маме на брюхе, не смея поднять головы.

– Глупый, какой же ты глупенький, вставай, – маленькие ладошки ухватились за мокрую грязную шерсть, на нос упала горячая капля. Женщина присела на корточки и притянула меня к себе.

Мама…