Херцэлайд. Без права на звезды

«Die Sterne werden keine Tränen für uns vergießen.

Wir haben es nicht verdient»

Глава 1. Знакомство.

5 августа 1939 г.

Нойбауэр ясно помнил тот странный день знакомства. Вербер не понравился ему сразу, едва тот вылез из кабины грузовика. Долговязая и худощавая фигура тяжело распрямилась перед комендантом. На плече офицера болтался потрёпанный армейский рюкзак. Форма приезжего человека казалась на несколько размеров больше и висела как амбарный мешок. Ездить в пыльном грузовике и пренебрежительно относиться к внешнему виду – признаки глубокого дикарства.

Вопреки отвращению, Нойбауэр решил проявить дружелюбие к странному человеку и сквозь клубы пыли пробрался к нему. Его удивило то, как этот человек молод – лет тридцать от силы. По телефону коменданта уверяли, что Вербер профессионал своего дела: благодаря трудолюбию и таланту дослужился до оберштурмфюрера, лично составлял списки арестов после берлинских погромов и проработал пять лет в тайной полиции. Но карьеристы оставались в Берлине или оседали в крупных городах, а этот экземпляр отправили на границу страны в горы. «Вероятно, накопил неприятелей или слишком много пьянствовал», – подумал Нойбауэр, встретившись с пепельными глазами. Они обменялись неловким рукопожатием.

Вербера тоже не впечатлил здешний комендант: не больше диванного клопа, но с надменным взглядом. Держался почти уверенно, крепко скрестив руки на груди. Делал вид, что имеет внутренний стержень, но не крепче рыбьего хребта. Антон доверил бы ему прислуживать за столом на официальном ужине, чтобы позабавить берлинских коллег. Едва ощутив мягкое прикосновение ладони, подчинённый удивился насколько нежная у коменданта рука. В мгновение охватил страх раздавить несчастному кисть. Вербер снисходительно улыбнулся, заметив презрение в глазах коменданта.

Нойбауэр предложил новому помощнику осмотреть территорию, на что тот без раздумий согласился. Было видно, как прибывший человек измотан дорогой и жарой, но отказаться значило проявить слабость. Вербер оглядел лагерь и ощутил, как форма начала нагреваться. Они решили начать осмотр с жилых бараков.

– Антон Вербер, ведь так? – Нойбауэр коротко взглянул на идущего рядом человека.

– Так точно, – Антон снял фуражку и Нойбауэр заметил светло-русые волосы, зачесанные назад. Офицер промокнул лоб носовым платком.

– Жара вам досаждает? У нас обычно не так жарко. Горы, сами понимаете. Но последние несколько дней стали для нас настоящим кошмаром. Предположительно на следующей неделе погода проявит милосердие, и зной отступит. Смертность в лагере возросла, но что мы можем с этим сделать? Ведь посудите сами: если заключенные не в состоянии справиться с духотой самостоятельно, то чем эти несчастные могут быть полезны нации? Абсолютно ничем, вы согласны? Это естественный отбор, в котором у нас есть преимущество, - он вновь взглянул на спутника и отметил, что тот хромает, - Я ещё не успел ознакомиться с вашими документами. Меня интересует вопрос: сколько вам лет? Вы очень молодо выглядите и уже оберштурмфюрер.

Вербер неодобрительно покосился, понимая, на что намекает начальник. Пытается найти родственную причину его положению и указать на неё дамским пальчиком.

– Мне тридцать два. Оберштурмфюрером я стал благодаря упорной работе во благо безопасности Рейха и нации в целом. Руководство оценило мой труд…

– Поэтому вас отправили упорно трудиться подальше от столицы, – Нойбауэр звонко рассмеялся.

– Не совсем так…

Вербер только хотел объяснить причину, как Нойбауэр отмахнулся и перебил его:

– Так, вы не участвовали в Войне?

– Нет. Когда началась Война, мне было семь лет, а моей сестре одиннадцать. Наш отец участвовал.

– Так у вас есть старшая сестра? Она приехала с вами? Можете пригласить её к нам, если хотите. Мы организуем танцы по такому случаю. Как вам идея?

От мысли, что Грета, может переступить лагерные ворота, стало дурно. Антон остановился и взглянул на барак. Кривое деревянное чудовище, десятками глаз рассматривало офицера. На мгновение Вербер заметил что-то неправильное в жилище. Он подошёл ближе к проволочному ограждению и пригляделся. Оливковое платье промелькнуло в смрадном чреве зверя. «Только не это…», – пронеслось в голове. Хвост подола ушёл за край барака и растаял в тени.

– Гретхен… – прошептал он. Имя обожгло губы.

Ужас бесчисленными иглами пронзил тело. Желание ворваться в постройку и отыскать любимое лицо, атаковало разум. Её прекрасной душе не место среди этого безобразия смерти. И лучше танцевать в аду, чем здесь.

– Где вы, Вербер? Почему вы там встали? Заметили что-то? – насторожился комендант.

Вопросы вернули Антона в действительность. Он взглянул на коменданта и вновь на барак. Полумрак жилища оставался неподвижным. Наваждение прошло.

– Нет, нет. Всё в порядке.… Показалось. О чем мы говорили?

Нойбауэр удивленно вскинул брови.

– Вы легко отвлекаетесь, Вербер. И так же легко забываете заданные вопросы. Это не лучшие черты, согласны? Надеюсь, больше не увидеть их. Мы говорили о вашей сестре. Она приехала с вами?

Вербер невольно начал покусывать нижнюю губу.

– Нет, – он ощутил знакомый вкус крови во рту, – Маргарет осталась в Дрездене. В нашем родном городе. Два года назад вышла замуж. Кажется, к ноябрю их семья ожидает ребёнка.

Нойбауэр воодушевился и расцвел:

– Какая замечательная новость! Думаете, ваша сестра ожидает девочку? Позвольте в таком случае предложить вам пару вариантов для имени, – Вербер горько усмехнулся и дал коменданту немного помечтать, – Фрида – превосходное звучание и не менее важное значение. Или может Ингрид? Красота и сила в одном слове.

– Мне больше по душе имя Хельга. Оно даёт ощущение спокойствия и свободы.

– Хельга? Хороший выбор. В детстве у меня была собака с таким же именем. Преданней создания не встречал.

Они подошли к сердцу лагеря. Кирпичное одноэтажное здание, умело маскировалось под замысловатую хозяйственную постройку. Однако, «сердце» выдавала каменная труба - артерия. Каждый удар порочного органа обозначал густой чёрный дым. Неподвижный воздух сплетал тугую косу из смрада паленых волос и жженых костей. Зловонный ком застревал в пересохшем горле. Ради вечной жизни, «сердце» работало безостановочно.

– Опора нашего лагеря. Трудовой исправительный лагерь «Херцэлайд» получил статус образцового лагеря, не смотря на скромную территорию. И это стало поводом для строительства крематория. Вы могли заметить, что здание крематория расположено вблизи от жилых бараков – рекомендация Берлина. Это самое удачное место, вы согласны?

Ответом стал сухой кашель. Нойбауэр предложил войти в здание. Их приветствовал широкий короткий коридор, который упирался в стену и расходился в разные стороны. Два прохода заканчивались массивными железными дверями. Нойбауэр не без труда открыл одну из дверей, пропуская Вербера в зал «№2». Находится внутри зала, оказалось самым тяжким испытанием. В лицо помощника ударила волна жара. Кожа губ ссохлась, а глаза моментально начали слезиться. Вербер глубоко вдохнул и ощутил, как лёгкие словно слиплись. Смрад усилился. Низкое помещение пеленой из сажи и пепла скрывало два сооружения. Верберу показалось, что он видит два стальных саркофага правителей-тиранов. В дыме помощник едва различал сгорбленные фигуры одетые в обгоревшие робы. Силуэты двигались с не человеческим автоматизмом. А минуты спокойствия тени устало опирались на крючья-посохи. «Жрецы» - подумал Вербер заворожённо наблюдая за работой зондеркоманды. Вдруг голос Нойбауэра раздался из-за спины и он обернулся:

– Перед вами печь «№3» и «№4», – сдавленно проговорил комендант, прикрывая лицо платком, – Данные модели позволяют нам быстро избавляться от тел умерших, и обеспечивают высокий уровень проходимости для лагеря в целом. Это даёт нам возможность принимать новых подопечных. Уже полгода – ни единой поломки. Согласитесь, всё становится проще, когда у вас есть крематорий. Не будем отвлекать от зондеркоманду работы.

Они вышли из здания. Немедля Вербер достал из нагрудного кармана помятую пачку сигарет и вытряхнул одну. Огонь никак не хотел зажигаться. «Может вернуться и подкурить от печи? Осквернить святилище» - ухмыляясь, подумал Вербер.

– А кстати, вы женаты, Вербер?

Вопрос заставил удивлённо поднять глаза и отвлечься от попыток. Вербер смотрел на коменданта исподлобья не понимая смысла сказанных слов.

– Вы слишком впечатлительная натура для оберштурмфюрера.

Помощник раздосадовано выбросил сигарету и ответил:

– Я не женат.

– Вам тридцать два года и вы не женаты? Должно быть, вы вдовец? В таком случае, примите мои соболезнования.

– Это лишнее, господин комендант. Я не вдовец.

Они направились осматривать служебные помещения. Лазарет, гараж, склады, помещения специального назначения. Везде улыбались и приветливо кивали. Солдаты вскидывали руки вверх. Целый список имён. Голова начала болеть. Лазарет понравился Веберу больше всего. Окна медицинского корпуса выходили на восток. В палатах солнца не было около трёх часов и от кафельной плитки приятно веяло прохладой. Антон хотел прилечь на одну из кроватей и остаться. Они остановились в тени лазарета.

– Почему вы не женаты, Вербер? Партия сейчас очень нуждается в молодых и здоровых семьях.

– В Берлине я много работал. Порой случалось, что заканчивал с рассветом и не редко ночевал в кабинете. Времени на знакомства и ухаживания совсем не оставалось. Вы как я заметил, женаты, – Вербер метнул взгляд на кольцо.

– Да, – Нойбауэр неловко повертел обручальное кольцо, – Осенью пятнадцать лет будет.

– И как вам? – Вербер устало облокотился на стену.

– Я бы вам не советовал, – они оба засмеялись, – Сомнительное удовольствие, которое со временем связывает вас лишь долгим молчанием с оттенком печали в глазах. Хотя Мария всегда молчала. А сейчас, когда меня нет рядом, она смеётся. Я в этом уверен. Если бы не лагерь, то не выдержал бы такой жизни. Это место спасло меня. Я дам вам один совет в подарок по случаю вашего прибытия: не женитесь.

Они подошли к казармам. Верберу полагалась отдельная комната в жилом блоке. Ему предстояло жить на одном этаже с комендантом. Они переступили порог скромной комнаты. Обиталище было воплощением голой функциональности: железная кровать с тонким матрасом, массивный письменный стол усыпанный документами, грубый шкаф не больше гроба. В воздухе ощущался стойкий запах дерева и формалина. Здесь не живут, здесь ждут.

- Уют не по уставу, - с улыбкой проговорил Нойбауэр и отдал ключ.

Как только дверь закрылась, Вербер скинул вещи на пол. Подобно змее, он вылез из душного кителя и скинул пыльные сапоги, а сам упал на кровать. Палящее солнце и бесконечная дорога вытянули последние силы. Однако в комнате стояла приятная прохлада. Он расправил длинные руки, ощущая через тонкую ткань рубахи холод белья.

– Забыл вам сказать, Вербер…

Нойбауэр вошёл без стука. Вербер раздраженно поднялся с кровати, мысленно перебирая ругательства.

– Я вас слушаю, господин оберштурмбанфюрер.

Слова повисли в воздухе. Они молча смотрели друг на друга. Антон первым решил прервать молчание:

– Вы что-то хотели сказать?

– Точно.… Хотел поговорить о ваших обязанностях. Вам нужно будет набрать новую зондеркоманду. Эта себя изжила. Жду вас завтра утром.

Дверь вновь закрылась. Вербер опять свалился на кровать, обдумывая произошедшую ситуацию. «Неуклюжий дурак. Он даже не смог постучаться. Ему бы звёзды в ночном небе считать, а не управлять лагерем. Это очень смешно», – заключил для себя Антон.

Нойбауэр помнил, как в кабинете долго изучал документы Вербера. Вглядывался в серые глаза и рассматривал острое лицо. На фотографии Вербер попытался улыбнуться и Нойбауэр понял, что помощник плохой актёр. «Без кителя он ещё уродливее. Красные белки и запах спирта – точно пьяница. Кажется, хромает, но неумело попытался скрыть. Встал у барака как безумец. У Берлина скверное чувство юмора», - думал комендант, продолжая читать досье: в двадцать три года вступил в НСДАП. А в двадцать четыре уже перешёл в СС рядовым в тридцать третий штандарт. Блестящие результаты. После чисток был переведён в lV управление РСХА на должность: криминальный секретарь. В гестапо он продолжил удивлять начальство своими достижениями. В двадцать девять лет получил повышение до криминального инспектора. Немец по цвету крови предков. Человек с безукоризненной системой убеждений. Профессионал, чей взгляд - бездонная пустота. Родился в Дрездене, где осталась его сестра и родители. Нойбауэр вспомнил, как после женитьбы хотел свозить Марию в Дрезден. Она сдержанно улыбнулась и ответила: «Дрезден? Какая пошлость».