Херувим

Девушка валялась в мусорном баке уже несколько часов, и всё это время её широко раскрытые глаза пялились в подмигивающее солнышко, намалёванное на железном нутре ящика. Странно всё это. Ну - странно то, что внутри мусорных баков кто-то рисует граффити, а не то, что в них кто-то засовывает мёртвых девушек. Последнее как раз-таки понятно – любовь штука интимная, для чужих глаз не предназначена.

Я по-быстрому осмотрел тело, стараясь к нему не прикасаться. Одежда промокла, а значит, девушка была под дождём. Я попытался вспомнить, когда закончился дождь. Не получилось – когда я заходил в «Пещеру» лило, как из ведра, а когда выходил – на небе сияли звёзды. Между входом и выходом было восемь… нет, девять рюмок, и ещё два пива в начале.

Так что сделать «уже несколько часов» не получилось.

На шее – никаких следов. На лице – ни одного синяка, на груди – немного крови под аккуратной ранкой. Одета с вызовом, но бюстгальтер, стянутый на живот, был совсем старенький, бежевого цвета. В таком на заработки не выходят. Спешила домой с работы? Шла в гости к старому знакомому? Теперь уже и не скажешь. Встретила на дороге любовь – и не смогла это пережить.

Закрыв глаза, я попытался почувствовать остатки любви. На меня посыпались образы – стройные ноги, шум улицы – ещё не ночь, поздний вечер. Волосы. Её волосы намокли, будто она принимала ванну и ещё не успела просушить их полотенцем. Образы из каких-то старых порнофильмов - тех, в которых перед сексом были долгие предыстории. Значит, наш влюблённый – человек в возрасте. Хотя, может, он из тех хипстеров, которые дрочат на восьмидесятые и скупают на блошиных рынках видаки? Что ещё… Резкий, сладкий запах одеколона – он боялся, что девушки сморщатся, что они не заходят дышать рядом с ним. Какой-нибудь работяга? Потный, грязный строитель, обладатель перегара и тёмных кругов подмышками, на спине, животе и паху… А может быть, хиккан, не вылезающий из своей комнаты, и не знающий уже, хорошо от него пахнет или нет, настолько он сам к себе привык?

Н-да. Теряю хватку. Слишком много нового в последнее время. Культуры и времена смешиваются, отчего жизнь в городе становится похожа на кроссовер из нескольких сериалов, у которых ты смотрел только одни пилотные серии, да и то был так пьян, что не помнишь ни оденого сюжетного поворота. а только закадровый смех.

Краем уха я услышал голоса со стороны улицы и, вздохнув, опустил крышку бака. Пора и работой заняться. Девушка подождёт, как и этот влюблённый. Сначала – дело.

Я вышел из переулка, пахнущего мочой, и прислонился к стене дома, подкуривая сигарету. Мой клиент стоял у входа в «Пещеру» - молодой, красивый, богатый. Девочки, выходящие из его машины, были ему под стать– высокие, голодные, надменные. К сожалению, им ничего не светило. Миллионера поджидала непредсказуемая, волшебная любовь к барменеджеру дробь бармену по имени Кристина, у которой сегодня была уже четвёртая смена подряд. Бедняжка еле на ногах держится, она почти не спала, и выглядит соответствующе, но любовь ведь слепа, так? Кирилл Маршак всё-таки заехал в бар опробовать бесплатные коктейли и сделать несколько фото, чтобы на завтра толпы молодых фрилэнсеров и дизайнеров попёрли в новое модное место.

Интересно, эта Кристина за раскрутку своего бара остегнула Маршаку больше, чем мне?

Я снял перчатки, вытянул левую ладонь вперёд, сжал её в кулак. Правую прижал к груди и пальцами подцепил невидимую тетиву, оттянув её назад. Представил Кристину, представил её голой, с рыжим пушком на лобке, с вечным синячком на рёбрах с правой стороны от пластикового подноса с посудой, с усталым взглядом, который становится волшебно-ярким, когда она замечает тебя в дверях, вернувшегося с очередной скучной вечеринки. Со взглядом игривым и одновременно сосредоточенным, когда она наклоняется, чтобы обхватить губами твой член. С мутно-жемчужным взглядом и чёрными глубокими провалами зрачков, когда вы соприкасаетесь, когда она медленно опускается сверху, а волосы спадают ей на грудь, не прикрывая соски, и она начинает двигаться вверх, и двигаться вниз, и ложится на тебя, и теперь двигаются лишь её бёдра, ведь ты сжимаешь её плечи, дышишь ей в лицо, и вздрагиваешь под ней, и вздрагиваешь в ней, и вы вздрагиваете удивительно в такт - и я разжал пальцы.

Кирилл Маршак, заходящий в «Пещеру», вздрогнул, на секунду остановился, но сразу же пришёл в себя и уже уверенным шагом зашёл в двери маленького, почти никому не известного бара. Точнее, теперь уже - в двери маленького, но самого перспективного бара в городе.

Четыре дня ожидания закончились - и для Кристины, и для меня. Прощай, бесплатное бухло в тёплом баре. Теперь меня, наверное, и на порог такого модного заведения не пустят. Вскоре Кирилл Маршак завершит свой обзор, поставив бару 5 звёзд, и особенно выделит персонал. Ещё особеннее – барменеджера дробь бармена Кристину. «Выглядит устало, но всё равно очень мило». А на завтра решит зайти ещё раз.

Кристина теперь вызывала у меня смесь отвращения и скуки. Так всегда было после выстрела – все эмоции уходили в жертву, оставляя во мне лишь то, что не подходило под понятие «любовь». Завтра и мне придётся вернуться в «Пещеру», за второй половиной гонорара, но, в отличие от Маршака, мне этого хотеться не будет.

Я вернулся к мусорному баку и вновь поднял крышку. Девушка никуда не делась, но увидеть любовь я больше не мог – усталость и алкоголь сделали меня ментальным импотентом. В довершении всего я услышал женский смех и, обернувшись, успел заметить две девичьих фигуры, залезающих в такси.

Надеюсь, когда завтра в новостях они услышат про труп, то не вспомнят о пьянице, пялящемся в мусорку.

Затем я закрыл крышку и, заметив, свой член, который до сих пор стоял колом в брюках, с грустью подумал, что девочки меня точно запомнили.

Чёрт. Кажется, я опять вляпался.

- - - -

- А каково это? – Оля засовывает ватную палочку мне в ухо, начинает вращать. Я морщусь, но ничего не говорю. – Ну, то есть когда ты стреляешь?

- Я не стреляю. Это скорее как отправка смс.

- А по мне, так ты стреляешь… Будто из лука. Как херувим.

- Это купидоны стреляют.

- А кто тогда такие херувимы? – она вытаскивает палочку, придирчиво осматривает, и, перевернув другим концом, засовывает обратно мне в ухо. – Я всегда думала, что херувимы – это как раз с луками.

- Херувимы – это вроде ангелы. Их рисовали на картинах в средневековье, в виде младенчиков с крылышками…

- Понятно. Ну так как оно?

- Да сложно объяснить… - я задумался. – Наверное, это как задувать свечу, горящую очень далеко. Только наоборот – зажигать.

- Как раздувать костёр?

- Точно. Как раздувать костёр, который очень далеко, и очень маленький. И этот костёр уже и забыл, как гореть… И ты представляешь, как круто – гореть, и что гореть он должен вот от этого сырого полена, только от него…

- Слушай, Вань, - оставив палочку в моём ухе, она перелезает через меня, усаживаясь сверху. – А ты кого угодно влюбить можешь?

- Ну да…

- А в меня можно влюбить?

- Зачем? Я и так тебя люблю…

- Да нет, глупый, - смеётся она. – Нужно кое-кого другого влюбить…

Я приподнимаю голову и вытаскиваю из себя ватную палочку. Она вся в сере.

- Это кого именно? – спрашиваю я её.

- - - -

Именно Оля подарила мне этот образ – лук и стрелы. Однажды попробовав, я понял, что так гораздо легче «раздувать костёр». А затем и вовсе привык. Наверное, это что-то связанное с мышечной памятью, или, может, с подсознанием и самовнушением, но у меня стало получаться гораздо лучше, особенно когда я стал «целится» жертве в сердце. И больше не приходилось погружаться в чужую любовь, десятки минут представляя картины их страсти – всё проходило в считанные секунды. Правда, были и побочные эффекты – жертвы стали чувствовать сам момент «попадания», а я стал сильнее уставать после каждого такого «выстрела».

Иногда мои стрелы не действовали, - костёр, который я пытался раздуть, уже давно полыхал ярким столбом, а полено, которое я подкидывал, терялось среди пожара на фабрике фейерверков. Приходилось возвращать деньги заказчикам и объяснять, что жертва уже любит кого-то другого, и любит по-настоящему. Иногда это было странно – счастливый со стороны отец семейства, проводящий всё время с красавицей-женой, внутри себя еле тлел, а хмурый кабаноподобный бандит полыхал, словно газовая скважина к своей такой же кабаноподобной жене.

В итоге я влюбил в Олю генерального прокурора, бросившего ради неё и красавицу-жену, и четырёх детей. Так началась её новая история. Оля-Большевичка открыла свой первый бордель в бывшем общежитии одноимённого завода, и стала первым крупным игроком-женщиной на криминальной арене города.

В течение следующих семи лет я выпустил одиннадцать стрел, влюбляя в неё сильных мира сего. И ещё с сотню – по заказам от других клиентов. Обычно я получал фотографии как раз в её офисе – политики, бизнесмены, топ-менеджеры, бандиты, иногда даже поп-звёзды или рэперы. Там же я получал и фотки девушек, которые должны были стать предметом страсти – очередные Наташи из регионов, которые хорошо зарекомендовали себя в работе, и к которым клиент испытывал некоторую симпатию. Большевичка очень хорошо чувствовала, когда очередной толстосум начинал прикипать к её работницам и знала, когда стоит привлечь к делу мои способности. Получив описание и фото, я тратил примерно неделю на слежку за клиентом – и вгонял бедняге стрелу прямо в сердце, после чего он уже не мог жить без “той самой” девчонки. Ну а Большевичка устраивала остальное. Те девушки из борделя, кстати, недолго были безвестными – многих я позже видел по ящику – иногда они играли в фильмах и сериалах, иногда пели, а чаще случалось, что они пытались делать и то, и другое. Влюблял я и женщин в мальчиков, и даже мужчин в других мужчин, что было несколько странно для меня и не всегда действовало. Всё-таки бисексуальности во мне было кот наплакал, и представить однополую страсть в своей голове удавалось с грехом пополам.

С каждым влюблённым в Олю мужчиной из меня уходило что-то прекрасное, но я думал, что этот колодец вечен. Я любил её всегда, даже теперь, но в какой-то момент, после очередного выстрела, я вдруг увидел то, что было до тех пор от меня скрыто. Я стал всего лишь ещё одной её девочкой, очередной шлюхой Большевички. Разница только в том, что расплачивалась со мной она не деньгами. точнее - не только деньгами. Поняв это, я прост оне вернулся с заказа. Уехал из города - как раз был заказ с командировкой к морю, и почти полгода жил в сером зимнем климате побережья Чёрного Моря. Пил, как не в себя - и работал на пару следаков, которые пытались выйти на подпольный рынок живого товара в порту. Я помог им найти тех, кто возил контейнеры с девками через океан - и в итоге оба следака уплыли под землю вперёд ногами, а я, после одной очень идиотской перестрелки и участия в поджоге торгового судна, свалил из города на ворованном электросамокате, увозя с собой сумку грязных купюр и пулю в большой берцовой кости.

Вернувшись в город, я с Большевичкой больше не спал и не работал. Даже не виделся и не разговаривал. Какое-то время она пыталась связаться со мной, но вскоре бросила это занятие – слишком много дел ей надо было решать ежедневно, куда уж там до меня.

Поэтому я так и удивился, когда, прийдя на арендованную в Нижнем Подольске студию, увидел Большевичку, сидящую на моей постели, с моим же фотоальбомом на коленях. Потянулся было за револьвером – но обнаружил в кармане чужую руку и, обернувшись, крепко получил чуть ниже уха.

- Эх, Ваня, - вздохнула Большевичка, переворачивая страницу. – Алкоголь тебя погубит. Ни осторожности, ни реакции.

Я выпрямился и бросил угрожающий взгляд на очкастого жлоба с моим же револьвером в руке. Очкарик улыбнулся – угрожающего взгляда у меня, видимо, не вышло.

- Это твои родители? – спросила Большевичка. – Красивая у тебя мама. Они живы?

- Какая разница? – я потёр голову. – Не знаю, давно не виделись.

- А чего так? – она удивлённо подняла голову. – Поссорились?

- Нет. Просто у них новые семьи, не до меня.

- Серьёзно? Развод? – она откинула фотоальбом и слезла с кровати. – И это говоришь ты? Что же ты не смог их обратно влюбить?

Я скривился, подошёл к кровати, взял в руки фотоальбом. С разворота на меня смотрела мама. Она сидела на берегу речки, в нелепом купальнике, и, щурясь, смотрела в камеру. Фотографировал папа – его тень лежала поперёк берега, накрывая её колени. Мама выглядела счастливой. Я тогда ещё не родился.

Я закрыл фотоальбом и кинул его на стол, к пустым пакетам из-под чипсов.

- Прости, - сказала за моей спиной Большевичка. – Я не подумав сказала. Конечно же, ты не смог представить маму… в таком э-э-э… в таких образах, которые нужны для…

- Чего тебе надо? – обернулся я к ней. – Пристрелить пришла?

- Почему пристрелить? – она подошла ко мне поближе. Очкарик было шагнул вперёд, но она жестом вернула его обратно к двери. – Я пришла по старой дружбе. Нужно кое-кого влюбить.

- А тебе всё мало, да? – я вздохнул и сел на кровать. – Я думал, что после той бойни ты станешь поосторожнее…

- Мальчишки, - фыркнула она, - всегда дерутся из-за девчонок.

- Только у этих “мальчишек” были свои вооружённые армии.

- Армии, скажешь тоже. Обычные банды.

- У Печника было два БТР-а так-то. Пулемёты. Слезоточивый газ.

- Ой, ну ладно тебе, они почти и не участвовали.

- Конечно. Потому, что у лысарей было четыре миномёта, - я покачал головой. – Ты же специально это устроила, да, Оля? Специально стравила их, чтобы весь округ подмять?

Она улыбнулась и махнула рукой, звякнув многочисленными браслетами.

- Не будем об этом. Дела давно минувших и так далее. Я же говорю – я пришла к тебе с предложением. Нужно выпустить стрелу. Ты же мне должен, помнишь?

- Должен? За что?

- За раскрутку бренда. У тебя, как я понимаю, неплохо идут дела, а всё потому, что я в своё время создала бренд Херувима! Два десятка подражателей по всему городу делают вид, что они-то и есть настоящие Херувимы, лав-экстрасенсы и всё такое, но лучших клиентов я всё равно посылаю к тебе…

- Врёшь ты всё, - сказал я. – Никого ты ко мне не посылаешь. Ты их всех отсылаешь к подделкам, чтобы они, не дай бог, на настоящего не вышли.

Она закатила глаза и достала изо рта ярко-фиолетовую жвачку, посмотрела по сторонам и, пожав плечами .кинула прямо на пол.

- Ну не посылаю – и что с того? Зато ты и делом своим заниматься можешь, и пристрелят тебя маловероятно. – Она щёлкнула клатчем, достала сигарету. – Зато клиенты постоянно бурлят, обжигаются, а ценник на твои услуги растёт. У тебя тут курят?

Очкарик поднёс ей зажигалку.

- И кого на этот раз? – спросил я.

Она затянулась. Очкарик со щелчком убрал зажигалку и вновь отошёл к двери.

- Меня, - сказал она. – Надо влюбить меня.

Я несколько раз моргнул.

- Тебя? Зачем? – я посмотрел на очкарика, тот вновь улыбнулся. – И в кого?

- В Жилкина, - просто сказала она.

- В Жилку? – я рассмеялся. – В Рому Жилку? В этого жлоба?

- Ну, жлоб он, конечно, порядочный, но влияние имеет – дай боже, - она жадно затянулась, затем - выдохнула дым в потолок. - Я тут бросаю курить, позволяю себе только пять сигареток в день. Оххх, как же приятно, ты бы знал… В общем, у нас с Жилкиным образовался один спор, и дошло до того, что намечается как бы немного война. Поговорив, мы решили, что надвигающаяся поножовщина никому не выгодна. Много крови, мало денег. Поэтому мы решили объединиться. Ну а так, как я женщина роковая и с репутацией, Рома воспылал ко мне чувствами.

- И ты станешь с ним… – я покачал головой. – Ты понимаешь, что он не позволит командовать бабе?

- Понимаю. Поэтому мне и нужен ты.

Я посмотрел ей в глаза. Они были усталыми.

- Ты серьёзно? Готова стать… женой?

- А почему нет? Мне тридцать два, Ваня. Следующей весной будет тридцать три. Христа в тридцать три распяли. Что со мной сделают - представить даже страшно. Я своё уже отвоевала. Пора уже стать домохозяйкой с… - она помахала рукой с сигаретой в воздухе, оставляя в воздухе спираль из сигаретного дыма, - с некими привилегиями. Оставлю себе управление бутиками, ресторанами… В общем, всё легальное. Я уже навоевалась по самое горло. Ну а ты будешь нужен в качестве гарантии, что я опять не взбрыкну и не полезу в игру. Буду любить своего мужа, буду ему котлеты готовить, или что там они друг другу готовят… Ну или буду говорить повару, какие котлеты готовить… Не знаю, по ходу дела разберусь. В общем, мне надо действительно его полюбить, понимаешь?

Я взглянул на очкарика.

- А ты не боишься, что этот всё слышит? Пойдёт и расскажет всё Жилке, что тебя экстрасенс надоумил, а сама ты плевать на него хотела. Очкарикам доверять нельзя – хитрые они.

- Очки не настоящие, - она выдохнула дым и кинула окурок в пустую бутылку на столе. – Простые стёкла, это он специально носит, чтобы интеллигентнее казаться.

- К чему это?

- К тому, что сейчас всё подряд не то, чем выглядит. Этот очкарик - соуправляющий Жилки, Максим. Знакомься.

- Соуправляющий – это что, кореш по современному? – спросил я.

- Сидели вместе, - уточнил Максим.

- Теперь всё понятно? – Большевичка пододвинула к себе стул, но, брезгливо его осмотрев, садиться не стала. – Планируется открытая, так сказать, сделка. Всё по-честному.

- Жилке тоже нужны гарантии, - догадался я, наконец. – Что ты действительно будешь его верной женой. Так?

- Так. Но дело не только в этом. Он слышал о том, что мой Херувим – единственный настоящий, и что я, так сказать, могла повлиять на его чувства.

- Он думает, что я его влюбил? - я рассмеялся. - Он тебя любит, но ни на грамм тебе не доверяет? Смышлёный парень!

- Именно. И поэтому, на всякий случай он хочет, чтобы ты подбил и меня. Взаимная, так сказать, любовь. А затем мы будем жить долго и счастливо.

- А почему я? Почему ты не выбрала какого-нибудь фальшивого Херувима?

- Будет проверка, - сказал Очкарик. – Нас не проведёшь.

- Да и не в этом дело, - махнула на него рукой Большевичка. - Я же сказала – я действительно этого хочу.

Я посмотрел ей в лицо, стараясь понять, о чём она думает, но так ничего и не понял. Тогда я вздохнул.

- Ну хорошо. А с чего ты вообще взяла, что я тебе помогу, а?

Она улыбнулась.

- Потому что, мой милый, после всех наших с тобой приключений ты всё равно остался джентльменом и не стал влюблять в себя даму без её согласия. А теперь собирайся. Дорога будет долгой – успеешь протрезветь.

И она, потеряв ко мне всякий интерес, отправилась на выход. Я шагнул следом - и наступил в что-то липкое. Посмотрев вниз - увидел фиолетовую жвачку на своей подошве. Со стороны коридора раздался звонкий смех.

- Вечно ты во что-то вляпываешься, Милый! Если хочешь - можешь дожевать, но давай уже побыстрее!

В этот момент, признаться, я её ненавидел.

- - -

Жилка оказался вполне себе симпатичным. Кажется, он был немного то ли грузин, то ли чеченец, по крайней мере, в нём чувствовалось что-то кавказское. Не так много, чтобы менты проверяли документы в метро, но достаточно, чтобы смотреть борьбу по телеку. Высокий, стройный, в обычной кожаной куртке и рубашке Томми Хилфигера, в джинсах и кедах – точь-в-точь молодящийся под хипстера бизнесмен.

- И как это будет происходить? – он осмотрел меня с ног до головы. – Мне надо что-то сделать?

На складе он встретил нас с двумя широкими жлобами, затянутыми в полосатые костюмы. Видимо, он специально наряжал свою охрану «под бандитов», чтобы на их фоне казаться утончённым предпринимателем «в теме». Поправил причёску, смотрясь в разбитое зеркало над раковиной, чмокнул в щёку Большевичку, кивнул Очкарику – и перешёл прямо к делу.

- Как всё это будет? Нам же не придётся с тобой… контактировать? - последнее слово он высказал с явным отвращением.

- Я представлю, что трахаюсь с тобой, - объяснил я. – И пытаюсь возбудиться. Если получится – дополню образ всякими маленькими романтичными чёрточками, и зашлю его в подсознание Большевички. Этот образ укоренится там и заразит весь её разум любовью и страстью к тебе, обаятельному.

- Так, во-первых, - он поднял вверх палец. – Ты что, педик?

- Ну, все мы немного педики, как говорят учёные, - улыбнулся я. – Тебе ли не знать, ты же в тюрьме сидел.

- Может, зубы тебе выбить? – спросил он с угрозой. Угроза у него получалось убедительнее, чем у меня.

- Рома, не надо, - подошла к нам Большевичка. – Если он будет кровью истекать - ничего не выйдет. Поверь, уж я-то знаю. Когда его разок подстрелили, у него ещё две недели не вставал.

- И это абсолютно нормально для любого мужчины, - заявил я в тысячный раз.

- А кто кого будет… - Жилка покрутил пальцем в воздухе. – Кто будет кого петушить?

«Можно выпустить человека из тюрьмы, - подумал я, - но тюрьму из человека не выпустишь».

- Я буду петушить. Мне так удобнее и правдоподобнее.

- С чего это правдоподобнее? Как раз таки правдоподобнее будет, если я тебя отжарю.

«Спокойно, Ваня. Этот, глядишь, и вправду отжарит, если решит, что я угрожаю его мужественности».

- Ну хорошо, - сказал я. – Петухом буду я. Доволен?

- С хера ли я доволен должен быть? – он всё больше злился.

- Рома! Давай уже начинать, хорошо? - Большевичка достала наушники и какую-то тряпку из клатча.

- А это ещё зачем? – удивился я.

- Это чтобы без подстав, - сказал Жилка. – Она сейчас глаза завяжет и музыку в уши вставит и погромче сделает, чтобы ничего не видеть и не слышать. Чтобы мы, значит, увидели, как твоя стрела в неё попадёт. Если ты разожмёшь руку а она тут же дёрнется - значит, и правда всё.

- Хитро, - сказал я. – Хотя и не очень. Если бы мы были в сговоре, то устаканили бы с ней трек-лист заранее и договорились бы, на каких словах какой песни я стрелу выпущу.

Рома, задумавшись, перевёл взгляд на Большевичку, затем – снова на меня. Сощурил глаза.

- Ты дурак, Ваня? – спросила она, а затем протянула свой телефон Жилке. – На, Ром, поставь сам что-нибудь. Лучше без слов. Чтобы всё по-честному.

Жилка взял телефон в руки и, хмыкнув, стал водить по нему указательным пальцем, оттопырив при этом большой и мизинец.

«Да он же старпёр, - подумал я с удовлетворением наблюдая за его руками. – Любой моложе тридцати сразу поймёт, что он насквозь аналоговый».

- Вот, - сказал Рома, и в наушниках загремел какой-то трек. – Вот эту слушай, крутой трек, и идёт двадцать минут.

Большевичка засунула один наушник в ухо, покивала головой.

- Круто! – громко сказала она. – Что за трек?

- Ты чего? – Жилка уставился на неё почти со злостью. – Я ж тебе её скидывал. С твоей стены же включил.

Треки ей на стены кидает, - ликовал я внутри. - Точно старпёр. Эх-х, жаль телефон отобрали – глянуть бы, не рисует ли он ей там граффити...

- Ладно, - Рома снисходительно махнул рукой, прерывая Большевичку, которая уже думала, как бы оправдаться. – Вскоре ты сама из моих аудиозаписей вылезать не будешь!

«Феерический мудак», - с восторгом подумал я.

Большевичка вставила наушники, очкарик повязал ей платком глаза, и развернул к нам спиной. Я уже хотел было сказать, что, мы бы с ней могли считать про себя, договорившись на определённое число, но вовремя прикусил язык.

- Начинай, - приказал Жилка.

Я вздохнул и вытянул левую ладонь вперёд. Пальцами правой подцепил тетиву, оттянул её назад.

Мы в постели с Жилкой, вдвоём. Нет, не с Жилкой – с Ромой. С Ромочкой. У него чёрные волосы везде, даже… нет. Никаких волос там нет. И он хорошо пахнет. Духами, или… нет, не одеколоном.

Выкинуть ту девушку в мусорке из головы. Не сейчас.

Спина у Большевички прямая, напряжённая – будто я и правда собираюсь выстрелить в неё из лука.

Мы с Жилкой… Мы с Ромой в постели. Он намазан каким-нибудь гелем, и подкачан, но не очень. Но с кубиками, да.

Глаза жестокие у него, сука, смотрит на меня, будто убить хочет. И ведь не прикажешь отвернуться.

Ладно, я закрываю глаза сам, и в темноте представляю Рому, Ромочку. Он блестит от геля, волосы убраны ободком, на нём – только джинсовые шорты с подворотом и ошейник, его глаза…

Блин, глаза всё равно бешеные, как будто сейчас зарежет.

Так, у него на глазах повязка, красный шёлк, отлично гармонирует с загаром. Он полулежит на кровати, стопы у него совсем белые, он переворачивается на живот и ладонями раздвигает себе ягодицы…

- Ну? – спрашивает настоящий Жилка.

- Не надо мешать, - говорю я голосом врачихи-терапевта. – Я работаю.

- Что-то у тебя не встал…

Чёрт, теперь он на мой член пялится.

Забыть.

Ромочка раздвигает ягодицы, он очень худенький… да, пусть лучше будет худеньким… Но чтобы с прессом, кубики у него пускай остаются… Кубики обязательно должны быть. Он просит меня войти, он не видит меня, но очень хочет, чтобы я вошёл. Я беру свой член в руку… не стоит. Нет, он стоит, и больше, чем на самом деле, он прямо огромный. Ромочка знает, насколько я большой, но не боится боли. Я наклоняюсь…

- Слышь, если ты меня там сейчас в башке-то своей трахаешь, я же тебя порежу, сука! – говорит Жилка.

- Пожалуйста, тишина, - прошу я.

Так, теперь он вновь без повязки и пялится на меня своими глазищами. Такой точно зарежет. За что он вообще сидел?

Тюрьма.

Точно, мы в тюрьме, но не в русской, упаси боже. В американской. Оранжевые робы, лежаки, решётки… Выключают свет, и я приспускаю с него штаны… Зад у него как у девушки, мягкий и…

- Так, отошли к херам! – я слышу удаляющиеся шаги. – Ты тоже, Макс. – опять шаги, затем пауза и - вдруг полушёпот Жилки – Слышь, Херувим? Если не получается, то представь, что пока я тебя трахаю, я там тебя по голове глажу или ещё какой романтики… Я разрешаю.

Как ни странно, но это помогает. Я связан. Он связал меня, а потом показал свою нежную мягкую сущность. Он встаёт на колени передо мной, открывает рот… я откидываю голову… кто ещё может сосать лучше мужчины, который знает всё о мужской анатомии?

- Ну вот, - Жилка хохочет. – Погладишь по головке – всё и получится. Как с бабами.

Я высвобождаю одну руку – в мыслях, ведь в реальности она дрожит, оттягивая невидимую тетиву, - и кладу ему на затылок. Давай, Ромочка… покажи свою нежность. Ты на самом деле добрый и заботливый, с тобой… с тобой можно не бояться выходить каждый день на арену засранных борделей и машин из пуленепробиваемых стёкол. Ты будешь любящим мужем. За тобой – как за каменной стеной, а секс с тобой – словно с диким оленем, раздирающим рогами простынь, и…

В реальности - я разжимаю пальцы, и слышу, как выдыхает Оля, только что влюбившаяся в другого.

- Ч-чёрт! – Жилка, кажется, впечатлён. – Это действительно сработало!

Большевичка вынимает наушники, оборачивается и смотрит на нас. Её глаза останавливаются на лице Жилки, и она бросается к нему на шею.

Я отворачиваюсь. Не хочу видеть, как они целуются.

- Я ещё нужен? – спрашиваю, разглядывая цементный пол.

Жилка отрывается от Большевички, жестом подзывает своих жлобов. Очкарик тоже подходит.

- Сейчас, ещё один момент… где там его револьвер?

Охх, Ваня, ты вляпался, ты серьёзно вляпался!

- Слушай, - я сглатываю. – Я могу и ещё пару раз помочь, если надо с кем-нибудь, только…

- Не получится так, - он берёт из рук очкарика револьвер, снимает с предохранителя. – Мы ж, практически, потрахались сейчас. Такого не прощают. Да и западло мужикам нормальным херню эту магическую и НЛП всякое блядское использовать, чтобы обычную бабу в себя влюбить.

- Жилка… то есть, Рома, погоди! – я поднимаю руки и делаю шаг назад. – Меня искать будут, я…

- Да нет, это ты пока погоди, - говорит Жилка, оборачивается и стреляет своему жлобу в шею. Тот отшатывается, заваливается на пол, а Жилка разворачивается ко второму, стоящему с открытой челюстью, и стреляет ему прямо в пасть. Затем перешагивает через труп и добивает первого выстрелом в лицо.

- М-мать, - выдыхаю я.

Очкарик стоит, сжимая свой пистолет и не зная, что с ним делать. Большевичка с восторгом глядит на Жилку, который, смеясь, поворачивается ко мне.

- Жаль, конечно, славные придурки были, но трепаться бы начали, - он тыкает в меня револьвером. – Мы встретились с Херувимом, он напал на меня и успел положить охрану. Да не дёргайся ты, Макс! В тебе я уверен – болтать не будешь, и не такое бывало… А вот ты, экстрасенс… - он вздыхает. – Тебя найдут рядом с двумя трупами и с пулей в голове. Только пуля будет не из твоего ствола, чтобы правдоподобнее, - он передаёт успокоившемуся очкарику мой револьвер и вынимает из кармана пиджака небольшой, почти игрушечный пистолет. – Зацени! Ручная работа, выполнено на заказ. Можно хоть в пидорке носить, хоть в лопатнике, хоть, мать его, в футляре для вейпа. Прогресс, везде прогресс! – ствол тычется мне прямо в лоб.

Ну вот.

Приплыли.

- Извини, - говорит Жилка, - Но согласно сценарию, меня убить злобный Херувим не успел.

- Успел, - говорит позади него очкарик.

Жилка оборачивается через плечо, и пуля забирается ему под нос, выходит из уха и пролетает над моим плечом. Мне в лицо бьёт кровь, и я отшатываюсь, падаю на пол. Жилка падает сверху, ложится на меня, словно действительно решил стать моим любовником, заливая меня своей кровью. Я кашляю и выбираюсь из под него, вытирая лицо ладонями, разлепляю глаза.

- Да что за херня?! – я смотрю на очкарика, уже целующегося с Большевичкой. – Что это за херня?! Что тут, блядь, за Игра Престолов?

- Иногда люди творят глупости, когда влюблены, - улыбается очкарик.

- Люди жалкие, когда влюблены, - я поднимаюсь на ноги. – мне ли не знать. Но могли бы меня и посвятить в свой офигенный, мать его, заговор. Я ж тут со стволом у черепа стоял. Весь в крови теперь, как феминистка на выставке. Суки вы, вот.

- Война никому не нужна, - Очкарик передаёт мой револьвер Большевичке, и вытягивает из кобуры здоровенный ствол – хоть слонов стрелять. – Поэтому мы и решились с Олей на этот шаг. Если бы у тебя всё вышло, я бы отошёл в сторону – Жилка, как-никак, мой кореш… Но у тебя не вышло. Оля говорила, что твои стрелы не могут погубить истинную любовь, так?

- Мои стрелы не могут погубить истинную… Да что ты за херню городишь? Мы что, в театре? Кто тебе так пояснил-то? - я посмотрел на Большевичку. - Это ты, что ли?

- Так или иначе, Оля и правда меня любит. Мы с ней договорились знак друг другу подать. Если б она полюбила Жилку - то она бы меня остановила. И я бы до конца жизни никогда бы этот вопрос не поднял, - очкарик коснулся сердца. - Вот здесь бы похоронил. В шкатулке грудной клетки.

- Так, это уже Бродский пошёл. Я сваливаю, - я начал пятится. - Желаю вам хороших выходных и всякое такое.

- Прости, - Очкарик поднял револьвер. - Но кто-то же убил Жилку и этих двух парней.

- Серьёзно?! – я посмотрел на Большевичку, затем на очкарика, затем опять на Большевичку. – Вы всё равно меня пристрелите? Серьёзно?

- Зато ты умрёшь зная, что дал начало великой любви, - Очкарик взвёл курок. – И ещё - ты ведь убил Рому Жилку, Херувим. Прославишься на всю страну! Твоё имя будет знать каждая собака!

- Не надо, я интроверт! - я снова посмотрел на Большевичку. - Ну давайте кого-нибудь другого подставим? Ребят, ну никто же не знает, что Херувим - это я!

- Я знаю, - Большевичка щёлкнула клатчем, доставая зажигалку. - Я могла бы сказать, что Жилка и был Херувимом, но это не бьётся с его отсидкой.

- Зачем вообще говорить про Херувима? Давайте не будем говорить про Херувима? Давайте позвоним продажным ментам, и они здесь устроят нарколабораторию?

- Каким ещё продажным ментам? - сощурился Очкарик.

- Да блядь любым буквально! - я сделал ещё шаг назад. - У меня друг-следак по особо важным. Мы вместе в рехабе самогон варили из красной рябины. Он мне должен, я ему сердце запустил однажды. Давайте ему наберём? Он скажет, что завалил Жилку при задержании.

- Нет, - улыбнулся Очкарик. – Если в этой истории будут менты, это будет пованивать подставой. Здесь нельзя, чтобы коррупция. Здесь должна быть романтика. Сумасшедший экстрасенс, мастер нейрогипноза устранил самого опасного бандита столицы. Об этом, наверное, даже Ургант расскажет.

- Нет! - испугался я. - Не надо мне Урганта!

- Он больше Каневского любит, - большевичка щелчком запустила окурок в мою сторону и снова стала копаться в клатче. - Я из-за вас сегодня уже седьмую курю - так нервничаю. Скоро пачка закончится уже.

- Так я сбегаю, - предложил я. - Только ствол опустите. Я тебе Мальборо твой любимый в зубах приволоку. А тебе принесу… не знаю, что ты куришь?

- Я не курящий.

- Ну ты же сидевший? Хотя бы как валюту принять должен… или не знаю… Чефира, например?

- Теперь ты поднимешься над всеми нами, парень. Станешь звездой, - его глаза блестели за фальшивыми стёклами очков.

- За хмурым к цыганам сгоняю, слышишь? - я пальцами левой руки расстегнул ремешок часов - и резко выбросил их ему в лицо. Он лишь качнул головой - и часы полетели за его спину. - Ччёрт, промахнулся. Можешь мне их подать? Мне их мама когда-то подарила. Командирские, - я перевёл взгляд на Большевичку. - Со звёздочкой.

– Любовь заставляет нас делать странные вещи, да? - спросил Очкарик и прицелился мне куда-то в район правого глаза.

- Любовь делает нас жалкими, - сказала позади него Большевичка.

Пуля пробила его шею и вышла через зубы, осколки которых оцарапали мою щёку. В этот раз я успел отскочить, и труп очкарика свалился на бетон, лишь слегка обдав меня кровью. Я вытерся, затем поднял руки и медленно, очень медленно повернулся к Большевичке.

- Оля, - сказал я спокойным голосом. – Давай не будем делать глупости, хорошо?

Она вздохнула и бросила мой револьвер на пол.

- Ничего не выходит, - пожаловалась она. – Это ты сделал, да?

- Я? Что я… - на всякий случай я не стал опускать руки. – Это ты сделала, забыла? Все эти вот, - кивнул я на трупы головой. – Твоих рук дело!

- Хватит придуриваться. Ты меня влюбил в себя, я знаю. Иначе это бы подействовало, - она ткнула ногой труп очкарика. – Хотя бы с одним из них, с Максом или Жилкой, но подействовало бы. А так – ничего. Я не чувствую ни-че-го. Потому что ты меня в себя влюбил, сукин сын. Ведь так?

Я посмотрел по сторонам.

- А тут никого больше нет? Никто больше со стволом не вылезет?

- Всё в порядке, никого здесь нет, - она нагнулась над телом Жилки, аккуратно просунула руку ему в карман. - Игра престолов закончилась, шоураннера убили. - Она вытащила какие-то документы, быстро их полистала и, удовлетворённо хмыкнув, снова выпрямилась. - Теперь у меня весь юг Москвы в кармашке. точнее - у нас.

Я опустил руки.

- Рад за твой к… - я сплюнул кровь изо рта вместе с маленьким осколком чужого зуба. – …за твой кармашек. Но я бы не смог тебя в себя. Так это не работает.

- Не ври, - засмеялась она. – Когда ты сбежал, я в тебя слишком неожиданно влюбилась. Сначала искала – хотела противоядие выбить, а потом решила, что перебью любовь кем-нибудь другим. И смотри, что из-за этого вышло.

Я поднял голову, посмотрел на крышу и увидел в ней дырки от пуль, через которые затекала дождевая вода. Идиот-голубь уставился на меня с балки тупым, бессмысленным взглядом. Кажется, он там от выстрелов взял да оглох.

- Так это не работает, - я вздохнул. – Думаешь, если бы я мог влюбить кого-нибудь в себя – я бы этим не пользовался? Да я тысячу раз пытался, с самого детства. Только не выходит. Не работает это так.

- Ты просто лапшу мне на уши вешаешь…

- Я себе не нравлюсь, - я опустил взгляд на неё. – Ни капельки. Я себя презираю, понимаешь? Не могу поверить, что меня… что меня вообще полюбить можно. Не могу даже у себя в голове представить, что меня кто-то любит, что кто-то готов делать это просто так – и делать это по-настоящему. Я перестал пытаться лет в двадцать, и с тех пор нравлюсь себе ещё меньше. Я ничего с тобой не делал, Оля.

- Но, - она оглядела склад. – Как же…

- Не перекладывай на меня ответственность, - я поднял свой револьвер, убрал его в карман куртки и направился к небольшому рукомойнику с раковиной у мутного окна. – Ты просто психопатка и мужененавистница, вот. Ты вечно меня куда-то втягиваешь, а потом везде трупы, кровь кишки, а ты посреди всего этого куришь .а я почему-то всегда со стояком. Ты сама выдумала, что любишь меня. А на самом деле - любишь вот такие моменты. Чтобы пиздец на пиздеце сидел и другим пиздецом погонял. Наверное потому, что вообще любить не можешь. Тут воды нет, - сказал я с обидой повернувшись к ней. - Вот как ты всё это дерьмо игропрестольное продумала, а воду в рукомойнике не налила? Как я такой весь по улице пойду?

Я посмотрелся в треснувшее зеркало над раковиной. Не так уж всё и страшно. Мелкие брызги на лице, ярко-рыжие пятна на тёмной одежде. Сойдёт для четырёх ночи, сойдёт для дождя и сойдёт для этого сраного города.

- Но я ведь и правда тебя люблю, - Большевичка, кажется, расстроилась. – Посмотри за рукомойником, там текила спрятана! Твоя любимая!

- Ты меня алкоголиком делаешь, - сказал я, пока шарил за рукомойником. - Потому что пьяный я трупов не так боюсь.

- Я ведь и правда тебя люблю, - Большевичка так и стояла между лежащих мужчин. - Разве не здорово мы сегодня всё провернули?

- Нет, не здорово, - я снял с плеча кусочек чужой губы и пошёл к выходу. - Если бы ты и правда меня любила, - сказал я. – Ты бы сегодня не пришла ко мне.

- Ваня… - она, наконец, шагнула ко мне. Я знал, как тяжело ей идти кому-то навстречу и как она злится, когда это остаётся незамеченным, поэтому постарался побыстрее открыть дверь на улицу. - Мне правда… не хватает тебя. Мне очень… Я не хочу быть одна среди вот них, - она ударила ногой одно из лежащих тел, потом присмотрелась и шмыгнула носом. - Нет, этого я не знаю… вот среди этих, - она пнула носком тело чуть подальше. - Ты видишь, кого я пнула? Они же неприятные все. Мне ты нужен. У нас как будто бы с тобой свой сериал на Нетфликсе, понимаешь? А ты взял и ушёл с главной роли.

- Там, где играешь ты - других главных ролей нет, - я, наконец, открыл дверь. В лицо ударили брызги сбегавшего с крыши ливня. - А у меня свой сериал теперь.

- Про что? Про то, как ты спиваешься?

- Не только. Я, может, стану величайшим в городе детективом. Я, может, в рехаб опять лягу, когда рябина поспеет. Я вообще могу роман написать. С философией и эротизмом. Ты меня не знаешь теперь. Я как личность расту. А ты всё с уголовниками…

- Подожди! – закричала она, когда я выходил. – Тебя же всё равно будут искать! Понимаешь?

- С теми, кто будет искать, я справлюсь, - сказал я. – Херувимов в этом городе больше, чем на небесах, и никто, кроме тебя не знает, какой из них настоящий. Так что - это тебе лучше на время уехать из города.

Когда я выходил под дождь, она плакала.

Большевичка была права. Любовь делает нас жалкими.

- - - -

Ноябрьские лужи в свете фар и уличных фонарей казались мне красными. Ливень смыл с меня всё, кроме горечи в душе и звона от выстрелов в ушах. Первые офисные клерки, прикрываясь портфелями и прячась под зонтами, спешили добраться до своей унылой работы. Я же спешил до постели, двух бутылок пива под ней и половиной водки за занавеской, на подоконнике.

Напиться и спать. Сильно, очень сильно напиться – и сильно, очень сильно спать.

Тощий парень, прячась под зонтиком с изображённым на нём солнышком, чуть не врезался в меня, поднял глаза, вздрогнул и, извинившись, почти побежал по своим делам. А я остался стоять, чувствуя, как вода затекает мне за воротник.

Худенький, лет двадцать. Причёска «подстригите чуть короче». Рукава длиннее рук. Солнышко на зонтике.

Как же мне хочется спать, - подумал я, разворачиваясь и нащупывая в кармане рукоятку револьвера с единственным патроном в гнезде. – Господи, как же я хочу спать!

Парень уже убежал, но найти его будет не сложно.

Даже в такой сильный ливень мне будет достаточно идти вслед за резким, отвратительно сладким запахом его одеколона.