Хижина Забвения

Старый пикап Форд движется по заснеженной дороге. За рулём — Алекс Рейвенвуд. Двигатель кашляет, фары выхватывают из темноты только узкую полосу снега и чёрные силуэты елей по обочинам. Метель началась ещё на шоссе, а здесь, в глубине леса, она уже превратилась в сплошную белую стену. Стеклоочистители работают на пределе, оставляя за собой тонкие полосы чистого стекла, которые тут же затягивает снегом.

Снег валил так густо, что дворники старого пикапа едва справлялись. Он ехал уже третий час по узкой лесной дороге, которая, судя по карте на телефоне, давно должна была закончиться. Сигнал пропал ещё на подъезде к горам — теперь в верхнем углу экрана болталась одинокая надпись “Нет сети”.

Его Форд, производства начала девяностых, доставшийся ему после развода вместе с половиной долгов, скрипел и стонал на каждой кочке. В салоне пахло старой кожей, бензином и мокрыми тряпками. На пассажирском сиденье лежал рюкзак с ноутбуком, пачкой кофе и двумя бутылками бурбона — всё, что, по его мнению, нужно писателю, чтобы переродиться.

Алекс Рейвенвуд, сорок один год, писатель, чьи последние три книги провалились, а брак развалился год назад, сжимает руль так, что костяшки белеют. Он не курит уже три года, но сейчас жалеет, что бросил — сигарета помогла бы успокоить нервы.

— Ещё немного, — бормочет он сам себе. — Ещё немного, и будет тишина.

Он повторяет это уже третий час, с тех пор как свернул с асфальта на грунтовку. Дорога петляет между деревьями, то поднимается, то проваливается в ямы, заполненные снегом. Пикап рычит, буксует, но ползёт вперёд. Алекс знает: если застрянет здесь, никто не найдёт его до весны

Он включил радио. Сначала поймал обрывки кантри-песни, потом только шипение и далёкие голоса, будто кто-то шепчет из-под снега. Выключил. Тишина была лучше.

В зеркале заднего вида мелькнула чёрная тень — то ли ворона пролетела над дорогой, то ли просто ветка качнулась в свете фар. Он не придал значения.

Дорога сузилась до двух колей, по бокам встали стены елей, тяжёлые от снега. Фары выхватывали только белое полотно впереди и чёрные стволы по краям. Сбросил скорость — пикап начало заносить.

И тогда он увидел дерево.

Огромная сосна лежала поперёк дороги, вывороченная с корнем. Свежий разлом блестел белым. Видимо, буря, о которой предупреждали в последнем городке, добралась сюда раньше него.

Алекс глушит двигатель. Тишина обрушивается мгновенно, такая густая, что в ушах звенит.

Он, ругаясь под нос, выходит из машины. Холод пробирает до костей, ветер хлещет снегом по лицу. Дыхание превращается в облако пара. Алекс достаёт фонарик из бардачка, закидывает рюкзак на плечо и тащит сумку с продуктами. Пикап остаётся на обочине — проехать ведь нельзя.

До хижины — всего пара километров, небольшая дистанция, но в такую погода она займёт гораздо больше времени. Повернуть обратно не решился. Он всегда говорил: “нельзя бросать дело, когда оно почти завершено”.

Он запер пикап, хотя смешно было думать, что кто-то здесь его угонит. Снег уже начал заметать следы шин.

Дорога была прямая, заблудиться не получиться. Он идёт пешком, проваливаясь по колено. Каждый шаг — как борьба с самой природой. Первые двести метров шли легко. Потом рюкзак стал тяжелее, снег — глубже.

Лес жил: сильный ветер гнул кроны старых елей, слышался треск древесины, ветки тёрлись друг об друга, создавая постоянный шум.

Алекс не заметил, как начало темнеть. Зимний день короткий, а в горах — ещё короче. Фонарик светил слабо, но хватало что-бы разглядеть дорогу. Из-за погоды и темноты у него возникает странное чувство, будто сотни глаз одновременно, и в тоже время в разнобой, смотрят на него. Он пытается осветить лес вокруг себя: свет достаёт только до первый деревьев, за ними — тьма.

Он ускоряет шаг.

Наконец впереди возникает просвет — небольшая поляна, заваленная сугробами, и тёмный силуэт хижины. Хижина стояла перед ним: двухэтажная, деревянная, с покатой крышей, заваленной снегом. Окна светились — видимо, Грейвс оставил свет для съёмщика, как и обещал в переписке. Рядом — старый сарай, почти утонувший в снегу.

Когда добрался до крыльца, ноги уже онемели.

Ключ, который Грейвс дал ему, поворачивается с трудом — замок заржавел. Дверь скрипит, открываясь в тёмный коридор. Он вошёл, стряхнул снег с ботинок и закрыл дверь за собой.

Тишина внутри была другой — густой, тёплой, почти осязаемой.

Внутри пахнет сыростью, старым деревом и чем-то металлическим. Половицы прогибаются под ногами. Он проходит в главную комнату: камин, стол, стул, комод у окна, диван в углу, большое зеркало в деревянной раме на стене.

В камине дрова уже были сложены, осталось только поджечь. На кухонном столе лежала записка.

Алекс развернул её, грея руки над огнём, который только начинал разгораться.

“Арендатору: Печка старая, но работает. Если запахнет дымом — проветривайте. Лес здесь тихий, но не ходите далеко — легко заблудиться. Ворона на суку часто сидит, не обращайте внимания, она просто ждёт объедков.

Грейвс, октябрь 2024”

Алекс подходит к зеркалу. Смотрит на своё отражение: усталые глаза, трёхдневная щетина, волосы, мокрые от снега. Отражение смотрит в ответ. Кажется, что на долю секунды оно моргнуло позже, чем он. Или раньше?

Алекс трясёт головой. Всё проходит. Усталость. Просто усталость.

Он отходит к окну. Шторка тяжёлая, пыльная. Тянет её в сторону — и замирает.

На суку ближайшей ели сидит ворона. Чёрная, крупная, неподвижная. Глаза-бусинки смотрят прямо на него. Не мигает. Не каркает. Просто смотрит.

Алекс чувствует, как по спине пробегает холод — не от страха, а от чего-то другого.

Он отводит взгляд, отпускает шторку. Ворона остаётся там, за стеклом. Наблюдает.

Он добавил еще дров в камин, поставил чайник и впервые за многие месяцы почувствовал что-то похожее на покой.

Не знал ещё, что покой этот — только затишье перед тем, как начнёт смотреть кто-то другой.

И что смотреть он будет не отрываясь.

Он садится за стол, достаёт ноутбук. Батарея заряжена на 93 процента. Связи нет — телефон показывает “Нет сигнала”.

Алекс открывает документ. Пальцы замирают над клавиатурой.

Он не знает, что напишет.

Но знает, что начнёт именно здесь.