Химерион. Дымные сказки

1. Шаманы

О чем думается сейчас не так уж и важно, равно как было до сего момента, и я уверен, что эта же мысль будет оставаться в голове и после всего, что вероятней произойдет сейчас. Хотя мир ныне устроен так, что рассудок это сомнения человека близкого к закату эпохи, остальное сплошная ложь и химеры.

Далее нет ничего, судя по всему, этого человека или прервали, а может он просто ушел, собственно так и началось, то, что уже свершилось, но прежде времени не обозначило ни рамок, ни границ.

Это есть и был долгий предолгий сон, он продолжается и в нем происходит превеликое множество событий, настолько не заметных, что мы ощутимо далеки, как собственно пространство и место человека потерявшего в нем свой рассудок, но подозревающего в какую дверь подсознания можно выйти. Начнем, пожалуй, сложно механические головокружения головоломок вселенной, в путь.

Подумать только в зловещем мраке холодной вселенной. Среди молчаливой пустоты вакуума, где царит гармоничный бездушный порядок с мерно парящими осколками разбившегося о рифы ковчега, окруженного поясом оледенелых вечных странников исчезнувших мифических эпох.

После хлопка, звука, действия, процесса расколовшего первичную скорлупу сферы не бытия, до и после, где аз есть бытие хлынувшей волны материи прибоя ставшего тишиной и ночью в стразах комет.

Прибой пенился у границ безграничности, где исчезает все и вся в тени. На песке золотистом в сумеречных тонах зарождающегося начала начал, сидел человек, правда не к месту и не по времени занявший нишу. Почесывал спину, что-то бормотал не внятно под нос. Он удил рыбу.

Пена вскипела у босых ног незнакомца и все вдруг замерло, не зримое произошло по воле случая, в задумке, так и было.

Последнее эхо хлопка не найдя своего подтверждения в этой лунно-серебристой пустоте, оборвалось, да так, что зазвенело бесчисленным множеством бубенцов, а может разбилась чаша из горного хрусталя. Это можно было предугадать, потому как это ожидаемо.

Более ничего не произошло, волна схлынула, а ожидалось скорым бременем, что на сносях, разродится чудом доселе невиданным и время круговоротом, червячным ходом, зрелым плодом, неумолимо оповещало - Вот, вот на воде круги разойдутся. Тишайшее место, еще ровным счетом ничего не случилось.

Человек с удой поправил соломенное канотье, он располагал временем, тихие песочные часы вновь перевернулись. Наверное ему показалось, что по воде всплеснула хвостом рыба, мудро ушедшая на глубину, а в ней ли дело?

Может все совсем не так выглядит и человек отважившийся изловить чудо рыбу глубин, не испробовавшую наживки, в навязчивой погоне за собственным хвостом. Просто отдыхает, проверяя на точность время и насколько зыбок песок в часах.

Угомонитесь, говорливые мудрецы ради слов уже сказанных. Смолкните, хватит толмачить, пусть тишина будет строгой, пусть в ней произойдет таинство. Замрите наконец, мудрствуйте не лукаво, прекратите словесный торг. Вас, блуд слов творящих не было прежде и никогда после не будет.

Плерома вскрыта, хлещет маслянистая ночь беззвучным потоком, растекаясь виадуками хронотопа и вскрытыми болезненными язвами мезокосма. Это пройдет, этот момент от хлопка до повисшей тишины, вскоре разродится конвульсиями жизненных процессов. Зачиная тем самым то, что потеряет в итоге весь какой-либо значимый смысл. Напоследок дав инерционное движение различного рода интерпретациям языковых вибраций заплутавших в лабиринтах царящего логоса.

Лоб упирается в стену, первую на пути среди терний. Исчисление от нуля прытью к бесконечности, пока не сломлен идеал, пока не склонен к ворчливой самоиронии. Ночь растеклась, не обнаружив исходных границ, она замерла, интуитивно желая собраться в жилистый ком сонного сердца.

Сейчас ночь в дарах, но после не факт, глянет на время, потревожит водную гладь подобно человеку и глубинной чудо рыбе. Нет наживки, нет крючка, при всех удачно и грамотно розданных ролях, выстроенных декорациях. Существует ли выход, повернуть время вспять.

Издать тихий смешок умалишенного, хлопнуть в ладоши, пойти в отказ и не к месту заснуть. Ночь пуста без зрителей, собутыльников, неумолимого рока, некому совершив чудачество, изобрести новое чудо.

Поистерлись да завшивели. Все не о том помышляли, да по глупости с ленью легкий путь в познании искали, руками дары запретные срывали, сады цветущие в бесплодную пустыню превратив. Одумавшись. Начали привирать в склонениях, более не стесняясь в средствах и заврались окончательно, что не различить былого с тем, что грядет.

Ныне все едино, грязный лоток для продаж со скороговоркою неразборчивой, набившей оскомину, ты покупай, покупай или ступай, где отдашь ты пустое, извлеченное из кармана, взамен ничего получив.

Мы более не плодимся, ни множимся, а испокон этого долгого дня вкладываем, иные закладывают, так замыкается круг. Покуда не пересохнет глотка на торгах сорванная и не иссякнут многозначительные слова.

Вот недовольное блеяние подытожено львиным рыком леденящим кровь, так понимаешь, что где-то есть хищники, они голодны, ища сытый прокорм. Голод и всем остальным от мала, до велика идти вслед за солнцем, вслед за едой.

В слепых кротовьих норах горькая вода и пьющие ее, не утолят той жажды, которой мучимы всегда и выпив лишь однажды, хотят запить очередным глотком, невыносимо больно мучиться не зная вкус другой. Жить так нельзя, а можно ли иначе?

Мы спорим о прошлом, хотим слышать свое, мы посещаем выставки будущего, хотим видеть свое. Реальность, где мне довелось побывать виделась мне этим днем не за горами высокими, да все как-то не так. Смею предположить, что переиначено.

На агоре Содомской иль Гоморры, Иуда коробейник торговал скарабея амулетами, народу не протолкнуться в базарный воскресный день. Рыночная площадь дождем умыта и свежа, нет пыли, мух на свежей рыбе и солнце не добралось к зениту в непорочных, чистых небесах.

Город проснулся и сейчас выглядит как горница новая, на стенах побелка вроде бы свежая, улицы и дома чисты, светлы. Кругом звонкая речь, люди торгуются выбирая покупки свои. Лотки, прилавки и витрины завалены товаром ходовым, толпа нахлынет в миг разлетится по пакетам сумкам, ассортимент все для хозяйства нужный, Иудин же короб полон. Скарабей неинтересен даже малым детям.

Угрюм Иуда словно тень он бродит, среди ему чужой толпы, изношен плащ, худая обувь, средь праздности воскресной он кажется один, как перст. Мне стало интересно почему и тут я разглядел, как все на самом деле выглядит и замер, дело в людях, поди же разбери, где баба, где мужик? Все в одно лицо, телами куклы, ни бога, ни черта не сыскать, душа их человечиной не пахнет. Ходят, говорят, лица более маски с выражением таким, что мы не дома, а меж звезд парим.

Муравьи, чего-то бегают, несут поклажу сумок и баулов, нет дела им, время польза, только вот чувство, что я оказался с другой стороны усиливалось. Все тянут куда-то в ползущий ввысь город, помпезный, величественный некрополь из сонма восседающих друг на друге пирамид из стекла и зеркал, подобного не доводилось мне встречать. Я видел как солнечный свет управляет направлением движущей массы, как тень заполняет некогда оживленные улицы, делая их пустынными, без праздных вечерних лодырей, зевак и выпивох.

Бродил я там долго, зенками хлопал, вынюхивал, где, что, по чем? Следы уродств войны искал я заодно с крещеными огнем, про храмы расспрашивал, где свечу поставить, молитву к богу вознести.

Нет, совсем не привычные люди, стерильная гармония в их головах, чего тут скажешь, про все знают, на всякое ответ есть. Землица не жива, заспиртована как опухоль в банке, выставлена на общее обозрение словно экспонат. Нет любви, нет веры с надеждою, есть солнце и беги за ним в след.

Общество позабыло добродетели и пороки, заменив, казалось бы, вечное на четкий порядок работающего солнечного механизма, с разрешенной проблемой времени. В облачные дни останавливается все, смерти нет жизнь замирает. Ты исчезаешь в тени, ты же и появишься заново. Твоя погрешность исправлена такой же непогрешимостью, сбалансированной, четко отлаженной, смазанной, работающей без сбоев и нервного скрипа.

Ты вероятней и не заметишь, что рядом существует некто идущий своим путем извилистым. Одиночка в твоем мировоззрении тень в пустоте. Выйдет солнце и дорога чиста, горизонт без изменений, ни радуги после грозы, ни грома среди ясного неба.

Марш поступательного движения текучей массы приветствующей солнце, формула без значимых огрех. Завтра пребудешь ты в сопутствующем, вовеки веков.

Люди там, всегда новые с иголочки. Лица озарены дружественной улыбкой проснувшихся существ с чистой совестью, но не здесь, не сейчас.

Рожденные не в муках, плоды без изъянов, фабричные, без родовых травм. Ты желателен всегда и востребован постоянно. Общая память тянет пуповину к каждому, порождая не доступные оку связующие нити коллективного разума. Глубинные смыслы раскрываются, и эти одинаковые особи прут организованно по залитым солнцем улицам. Каждый встречный божественен, гениален, полон дружелюбия, но мне показалось, что они ослеплены.

Чужими бумажными глазами хлопал, таращился.

Озарение солнечным светом, слепящая нирвана формируют идиота, они мне напомнили крутящийся аттракцион. Место у окна, которого нет.

Белые одежды одинаковы, их всегда хочется запачкать кровью на безысходность использовать грязь. Ах да, я слышал, где-то на севере, все предпочитают носить хаки. Говорят это практично. Там другие условия иные цвета.

Остается одно, безостановочно скарабеем катить свой чертов шар, используя дыхательную систему не дающую сбоев. Вовлекающую в паутину рационального, поголовного совершенства над собой, в неосознанном движении, к которому мотылем летишь и не погибаешь.

Белые выглаженные одежды надеваются поверх нового тела кукольного, кто очередной ты?

- Эх, был бы приятель старинный. Пил бы беспробудно!

Признаюсь, чего греха таить, искал я следы былого присущего нам, да наши пробелы в памяти, где-то же остались корни исчезнувшего древа жизни, пара строк, пара фраз, следы.

Страшная улыбка вдруг раскрылась мне во всей красе, мимика не одушевленного лица с рудиментарными фрагментами рта, который выглядит как искривленная щель, далее проглядывают младенческие розовые десны.

Атрофированный, единый язык на всех, недоступный чужим, а таковым ты являешься здесь и сейчас. Эти существа совершенно далекие с тем равнозначным постоянством, неразрешимых геометрических аксиом, данные условия гибкости и кривизны трудно осилить природным умом, чего ни делай, что не говори. В чужом доме помни, пора убираться восвояси.

Может быть, существует некая краеугольная формула на жидких числах, выпариваемая в стихии огня, пляске чумной саламандры, надрывно голосящей божественными гласными, что режет слух, понуждая пасть на колени. Может корчишься, хватая ртом чад и угар, расслаиваясь на параллели, прослойки измерений, где искаженность есть норма, какой порядок и устав главенствует над всем?

Терять в видениях все время рвущуюся и ускользающую нить накатывающего стремительно прибоя. Прилив. Сухощавый человек на крошечном осле медленно растворяется в мареве зноем исходящих белых дюн. Он ведом свыше, но все портит волочащийся по мокрому песку бледно алый фаллос животного, режущий око несовместимостью пропорций этих призрачных существ.

Говорили мне, да как всегда мимо ушей, очевидная реальность еще не факт, а действительность множественная, в этом легко заблудиться, тем более усомниться и эти новые знакомые из затерянных холмов, во многом правы, потому что рассказывают убедительно.

Хотя я имею подозрение, что холмы есть, их как потеряешь? Только вот где и что за холмы? Вполне вероятно эти без роду-племени, определенно недоговаривают, подбрасывая лишь ветви сухие в огонь, хотя подобные люди всегда имеют при себе верное мнение, спроси их о чем-то сложном и лишишься сомнения.

Правда, каковой она не должна быть, когда говоришь только от своего лица совсем откровенно, что видят посторонние люди? Другими глазами, их язык утверждает обратное, я понимаю, что спор уходит в белые тона.

Пространство залитое слепящим светом, словно солнце поселилось здесь навсегда, испепелив тени, ночь, сумерки, двойственность трех начал, четырех стихий, оно правит и безраздельно властвует. Существует суетное, все в движимом порядке жизни и этого не разглядеть целиком, только фрагменты или детали.

Тени обыкновенная пустота в этом светлом царстве, там нет ничего и быть не может, вот о чем предупреждали заплутавшие в холмах.

Базовые добродетели, поспешай вслед, движутся кукольные тельца из сырой не обожженной плоти. Насытиться светлым началом лучей жизни, прорости бескровной травой, идти путем зерна. Работники без устали, солнечной утопии возведенной в абсолют и все же достраиваемой в чуде поднебесном. Глаза и помыслы всегда вперед, забывчивость ночной сон.

Мое любопытство одолела неприязнь. Я ослеп от обилия белого и стал придирчив, ни одной ямы, чтобы упасть, стрижены газоны, метены дороги, нет луж и радуги после дождя, детишки не озоруют, они уже взрослые лишены капризов, фантазий, им нет надобности, они все знают, сторониться тени.

Солнце правит, заливая все на свете лучистым светом, осязаемым величием теплого дня в котором исчезло таинство рождения любых диковинных существ. Отправная точка обозначена, скрупулезно просчитана до универсума. Всюду проникает белый свет, от этого начинают стучать зубы, в пирамидах из стекла не заблудишься, но и не выбраться из отражений зеркал.

Остается примкнуть к течению, ожидая нащупать границы невидимого берега, чтобы протолкнуться, необходимо потолкаться, используя локти. Мечешься из стороны в сторону, ища опору, ослепленный светом, его так много, их выверенная, четкая поступь не сохраняет возможности отойти в сторону. Идешь в ногу с выбеленным, высветленным осознанием потраченного времени, волочась потерянным в хвосте колонны.

Возможности не в счет, в этой срединной золотой точке если на это способен каждый, он так живет. В былые времена знавали мы пятых и отстающих, теперь же поспешай не теряй из виду, иного пути нет. Солнце правит до затмения, однажды случившегося, более непредвидящегося в виду практического отсутствия, подходящего парада планет.

Мы все шагаем вперед, как всегда по безвременью, ток реки, омутов петли. Из белого начала в более выбеленное, светлое начало субботнего дня, там же исчезаем впереди. Дни рыночных праздников, гомон воскресный, бывает солнце светит ярче привычного. Столько еще покупок сделаешь, прежде чем их донести. Белый ответ ослепляющей вспышки, пугает, когда у тебя появится тень.

Ровная поверхность рыночной площади, правитель солнце или просто пятно светлее других. Оторопь тронула сердце, словно я нахожусь перед входом в сверх лабиринт, среди стен которого истлеет бессмертие души. Станешь бредущей со всеми, неприкосновенной священной коровой, скисшее молоко, вечная жвачка в стеклянной слюне, хрустальный звон в ушах.

Боязнь, что стадо остановится и разбредется кто куда, среди тучных белых нив. Уйдет в забытье, навсегда пресытившись светом, свихнется, так и не заполучив положенного пастуха, звонких позывов рожка, злых насекомых и яда.

Ослепший мир, источающий вечное сияние лучей, ты ничего не отдашь, не потеряешь в этой жизни, но обязательно достигнешь середины, так и не перевалив через грань. Ничего не скажешь, шагнул в благодать не родную и вроде бы по силам прижиться, да труд больно велик сломать свой хребет, потому как после уже не ты, чужак в окольном раю без приюта.

Ворчишь. Ориентиры, что примечал, растворились в свете дня всех дней. Переливаются нити судьбы в каплях утренней росы, залиты они всепроникающим светом, так где же дверь искомая, из жизни в рай и обратно, в неизвестность протоптанного, единственного пути?

Я не испытывал тягот, лишений. Спал без грез, видя все-то же белое. Усталость не путала шага и этот доминирующий свет действовал гипнотично. Казалось, что струны натянутых нервов, привыкают к покою, перестают источаясь звенеть. Я лишусь своей тени и наполнюсь невесомым белым свечением. Не воспарю, но стану легок как перо в облаках.

Притих мой рассудок, смолк ягненок, зовущий зверя. Кротость человечка с буковками гласными в глотке, для пользы восклицания в преддверии событий судьбоносных, овладела мною всецело, а затем луч теплый щеки коснулся и уже покорен. Солнце правит в непоколебимой верхней точке и жизнь ровна, плодоносит исправно.

Череда без заминок поющих голосков сплетенных в гармоничный напев без перепадов. Благодарность за все то, что благодарит не переставая, да не различить солнца, когда оно везде и за горизонтом. Тянется далее к новоявленному прошлому, сплошь в тени и громовых раскатах колеса на мостовой.

Погоди немного и там возникнет пятно солнечного лучика, а после совсем светлым светло, от того что наступило царство солнца.

Стерильность купели, омовение в свете, недолгая нагота, ни душа, ни тело, не баба, не мужик, просто новая особь. Другая житуха, строительство с чистого листа, с совершенным лицом.

Зной и дюны поглотили осла с седоком, начался прилив сил, исчезло смутное видение, а может мираж в ослепленном сознании.

Пилигрим верен своим дорогам, исчезнут они, уйдет и он, закончится путь в паутине бесконечности, после уже не зачем поглядывать на звезды, ворошить угли костра, события не ждут люди попутчики и подавно.

Строй идущих нарушился, многие замирали на месте и свет поглощал их, остальные же шли вперед не оборачиваясь. В скором времени яркое солнце потускнело, очертания его стали исчезать, подхваченные легким порывом ветра, откуда-то извне донеслись более привычные голоса.

Видение таяло серым мартовским снегом, в нем образовывались прорехи, уж больно походившие на лужи в пляске лучей. Возвращение или бегство, может изгнание, судорожное исторжение инородного присутствия. После тень разрастается, цепляясь за край уходящего солнца и капель пустоты превращается в дождь, ночные чернила плодящие тень.

Капель и темнота кругом, а во мне белым бело. Пустота, в зрачках гаснет солнце, словно ты волной перекатываешь через звуковой барьер смерти. Твое лицо, вернее мордочка бесполого тигренка альбиноса с драконьей пастью, действительно своей нелепой чудовищностью смешит бога, вгоняет мир в череду пульсирующих конвульсий. Бессилие, образный калейдоскоп на исходе жизненных сил, я как гадкое бремя созываю стервятников на пир.

Утренняя морось над ровной гладью живой не воды. Плотный густой туман, поедаемый шипением струящегося пара, в нем исчезают следы растаявшего видения, это гибель и посев. Семя прорастает вверх, отторгая корни. Стоит первозданная тишина.

Слышен голос со стороны, после распадающийся на голоса. Наши или свои?

Пение, ритм барабанов, удары посоха о плоскую поверхность священного камня. Голоса переходят в тяжелый хрип, рык, визгливый скулеж, после тяжелые хлопки и выдохи. Слова теряют смысл и распадаются на энергичные выкрики коротких гласных и согласных. Игра абсурда или священный обряд, переплетаются с памятью людей сошедших волею притяжения в реальность.

Я вижу, что они ползают, собирая среди комьев глины свой растрепанный рассудок, сейчас они еще исполины, сподобленные величия древних демиургов. Они богоподобны, но вскоре застынут идолищем разномастного язычества, только после сбросят маски и шкуры, обратятся в людей.

То, что я в точности помню, бесспорно, противоречит мной виденному сейчас. То, о чем спросят, принудит меня к молчанию и однозначным жестам, а начав говорить, я сам же усомнюсь в доподленности увиденного мною, где-то не сейчас. Чем дольше это будет продолжаться, тем явственней абсурд сроднится с дикой явью. Правда этого момента растворится в двоякости ложных представлений, того, что видел и наверняка знаю.

Построение множественных, своевременных догадок, порождает загадку, инициирует тайну или пугающую мистификацию из осмысленных образов виденного мною, но я слаб. Распластанный человек на священном камне, в окружении ряженых шаманов холмов, чего ожидают они, и ждет ли их человек?

Он видел некое далекое царство и ходил дорогами тамошними. Теперь молчит, ожидая вразумительного ответа, чтобы исчезли сомнения, потому что там все не так задумано, живет и имеет продолжение. Человек очнулся, принялся говорить.

- Благослови господь эту ночь. Величавую, несравненно прекрасную, таинственную, бездонную, манящую, а зелье ваше чумное, губительный яд! В такую дыру с головой мокнуть, креста на вас злодеях нет!

- Негоже с человеком мирным так шутить, песьи вы души! Эким дурачиной выставили, зельем одурманив, заговорами попутав.

- Пугает тот мир, от того, что не понятен, ни мне простому, ни вам лукавым. Сами-то хаживали тамошними дорогами?

- Верно, что нет их вовсе, а так морок да марево.

- Пустота в которой ничего не смыслишь.

- Сколько пожил, чего отмерял пешим ходом? Сердца своего не слышал, а брел, волоча на плечах воздух, мозоли не натер, пупа не надорвал. Отчего же так?

- Если бы шел ты своей дорогой человек прохожий с нами бы не повстречался. Ночь коротал в одиночестве среди холмов затерянных, не у пламени жаркого, а опасаясь зверей диких. Где же благодарность?

- Были бы хозяева гостеприимные вы, то и слово доброе молвить не грех, а то, что же? На шабаш попал бесовский!

- Тебе ли судить дано человечишко темный, где господне, где бесовское.

- Побывал в краях далеких, повидал тамошнее житье-бытье и ступай своею дорогою. Ни тебе, ни мне, не бывать в судействе.

- Сказка ночная, сама слушателя выбирает.

Шаман набил трубку, задымил присев у костра, как ни в чем не бывало. Призадумался, не сводя глаз с пламени пожиравшего потрескивающие поленья.

После продолжительных раздумий, он громко рассмеялся - Верно наподдал ты ветров со страху – и залился смехом, долгим раскатистым.

- Ты уж прости за смех. Выходит намек тебе дан, куда путь держать. Мыслю я так, слушай.

- Гостил тут в холмах один толмач – он затянулся, выпустив дым сизый ноздрями.

- Умел растолковывать разное, разве что на словах. Рядил несусветное. Умом большим похвалялся, о далеком городе Удовольствий рассказывал, что находится в северной стороне, за пустошами бескрайними, болотами разбойничьими и горами темными.

- Так вот, город этот влечет многих путников и дорог к нему ведет немало. Если не врал толмач, если сможешь добраться туда, то вполне вероятно, что найдешь ответ, куда путь держать.

- Миров разных множество не считанное и дорог думаю тоже, ты видел свое, а я просто тропами разными брожу, не моего ума это дело нос полный мнения совать, куда не следует. Случится, может все, и сам не поймешь причин.

- Мое же мнение путешествуй и на ус мотай, если избрал путь скитальца.

- Если же хочешь небылицами вздорными народ пугать на рыночных площадях, ради кувшина с вином, выходи на торговый тракт и дело с концом.

- Странствие пилигрима, уже как сказка. Идти по времени и своевременно, затея сама по себе не глупая. Жизнь и дороги переплетутся в замысловатый узор, в нем еще разобраться надобно.

- Много разного узнаешь и повидаешь, о чем никогда не пожалеешь в минуту горькую. Такую судьбу избрать, редкость большая во все времена и не каждому по силам, но заполучив ее, не робей, держи крепко.

- Это действительно богатство, которое в твоих силах преподнести в дар этому миру, не особо сокрушаясь о принесенных тобою жертвах.

- Хоть и очертания пути не ясны, ложь химер будет путать дорогу, оставайся верен себе, если выбрал, ступай смело вперед, бог в помощь - Шаман замолчал, остальные одобрительно зашумели.

Остаток ночи мы провели в молчаливом раскуривании трубки набитой удивительной растительной смесью, что вызывала почти сказочные видения далеких миров, точками мерцавших в бесконечном пространстве ночи, эти отражения оживали в гладком стекле чернеющего озера. Эти новые миры поглощали нашу бесстрашную компанию, водя за нос, раскрывая молчаливые тайны, по воле волшебства неожиданно заговорившие.

Ночь превращалась в уходящую ленту млечного пути, она смыкала узы бесконечности, начинала сползать в огонь солнца, верткой рыбой избегая ожогов, она уходила, но я следовал за ней.

Более я с этими людьми никогда не встречался, все мы расстались тогда, ночью, уйдя каждый своею дорогою, и суждено ли было, нам встретится еще раз, никто на самом деле не знал.

Утром, я по-новому открыл глаза, ощутив, что уже давно не сплю. Осмотревшись по сторонам, убедился, что снова один в руке зажата трубка и туго набитый кисет с чудо табачком. Я усмехнулся, после решил спуститься к озеру и окунуться в теплую воду, источавшую молочный пар.

Хороша та рыба, что имеет намерение стать завтраком путнику, невзирая на обстоятельство свободы выбора. За это я благодарен и рыбе, и творцу, одна была столь любезна, что попалась в сети, а он сподобил ее быть таковой.

Мне же осталось приготовить этот аппетитный завтрак и утолить свой проснувшийся голод. Уплетая за обе щеки столь щедрую трапезу, я ребенком малым радовался пробуждению этого чертовски противоречивого мира, потому что иногда трудно поутру предугадать подарки предстоящего дня.

Мир мерно наполнялся хмелем жизни, источая пьянящие ароматы и мелодичные звуки. Распускались дивные цветы, щебетали нараспев бойкие птицы. Солнце залило теплыми лучами окрестности, играла слепящим блеском утренняя роса искорками алмазов осевшая на сетках паутины. Гармония пасторального мира, лад и порядок царили вокруг, и жужжал ворчливый шмель.

Голова моя стала светлой и пустой, начисто лишившейся недавних воспоминаний. Играя легкой усмешкой, я шел вдоль берега, напевая пустяшную песенку из далекого детства. Если бы некий незнакомец в данный момент повстречался на моем пути, верно, он счел бы меня сумасшедшим без капли рассудка в голове.

Правду говорят, что радость проворачивает такой фокус с человеком, его глаза загораются искрой безумия и он может выкинуть любой чудаковатый фортель. Но право же, это намного лучше, чем портить любое утро, каким бы оно не было, некой хмурой миной в отеческой заботе о сущности насущного. Человеку, которому по сути дела глубоко плевать на данную условность. Просто плевать.

Я делом грешным подумал снова набить трубку на таких легких радостях, но решил не торопить события, дабы не испытать полноту измен и разочарований от перебора положительными эмоциями.

Путь мой пролегал через тучный луг, склоном пологого холма на котором начиналась дубрава. Величественные, могучие, древние великаны, молчаливо взирали свысока на ползущее существо по склону. Скольких им довелось встретить и проводить, присыпав их следы опавшей листвой, укрыть в прохладе и тени от дневного зноя, дать пристанище во время грозы, скрыть от злобного взора, да мало ли.

Ноги шли сами собой, в голове приятно шумело обыкновенной пустотой, которую так обожает ветер, в такие моменты, человек, наверное, близок к первозданности. Он безобидный шалопай живущий в ладах с собой и природой, ему бы утолить маленько голод, чем придется, да не влезть в колючки голым задом, а в остальном - Мир вам и всем, всем, всем. Люблю, целую. Ваш Адам.

Я раздумывал, иногда даже натыкаясь на вполне стоящую мысль, при этом стараясь не прошляпить очередную преграду и не набить себе шишку. Думать и шагать, можно даже наоборот, на мою удачу оказалось довольно приятным времяпрепровождением. Путешествие проходило великолепно, притом что, ни четкой цели, где-то там впереди, ни желаемого у меня не было и быть не могло.

Следовательно, думал я в данный момент, мое местонахождение вероятней некая безграничная или вернее бескрайняя отправная точка, нежели, вот вышел путник за дверь, глянул на небо и передумал. Я уже под небом, бездонном, наполненном ползущими облаками к горизонту, как можно остаться на месте или вернуться назад?

2. Нелюдимый древний бог

Солнце взобралось уже довольно высоко и словно замерло, запутавшись среди ветвей исполинских деревьев. Полдень. Тысячи золотистых нитей пали на землю, странным образом соединив ее с небом, я остановился, ожидание чего-то скорого сжало сердце. Смутное предчувствие после шевельнулось, неспроста это, не бывает напрасных волнений, когда ты в ладах с собою.

Тягучие минуты, а лучи казалось, скрипели натянутыми канатами, удерживая не подвластное взору, в них струилось нечто переливчатое, устремленное в небо и обратно. Безмолвие обездвижило листву, исчез привычный шелест, затем зазвенела тишина в ушах. Я как зачарованный наблюдал происходящее таинство, боясь спугнуть, или выдать свое присутствие неосторожным жестом.

Может и струхнул малость, но есть от чего. Может так разговаривают земля и небо, местами по-людски, дашь на дашь, а вникнув, не разберешь причуды игры света и тени в этом безмолвии, полагаясь на обманчивость глаз, да неказистый умишко с глупым языком пустомелей, уж лучше помолчать.

Вновь послышался шелест в листве, лучи стали исчезать и прятаться. Верно место не простое. Деревья эти издревле были наделены тайной магией и человеку не сведущему в подобных делах, лучше не задерживаться надолго, а то всякое может случиться и случается. Я поспешил убраться подобру-поздорову, мало ли чего сейчас за спиною происходит.

Снова живое принялось за свое, и сердце успокоилось, отпустили смутные предчувствия. Растительность, окружавшая меня, менялась, заповедная роща уступила место лесной чаще в серых сумерках, покрытой мхами, царством прохлады и сырости.

Тут-то среди кустистых папоротников на пне бородатом и поджидал тот, кого обязательно повстречаешь в безлюдном месте. Как и полагается в подобных случаях, я приветствовал здешнего аборигена словом добрым и поклоном низким, на что он дивно вытаращился.

- Давно ли ты дядя душу живую видывал? Владения я вижу твои, немноголюдные и зверем не богаты – начал, было, я разговор.

Он кашлянул и осмотрелся удивленный, то ли мне или отсутствию живности, вправду одичал бедолага, да и в своем ли уме подумалось ненароком.

- Как, говорю, поживаешь в такой глухомани?

- Чего расшумелся. Слышу тебя и диву даюсь, то ли я не там сижу в раздумьях, или ты со странностью?

- Отчего же так? – удивившись, спросил я.

- Осмотрись прохожий, что ты видишь?

- Чащу глухую да темную, как забрел ума не приложу?

- Вот коль не приложишь, так и не шуми попусту. Всех видом своим распугал.

- Место ведь не простое, а заповедное, если не знаешь, как здесь оказался, чего шумишь?

- Где тишина правит балом там и чих будет святотатством, уразумел?

Я замер и внимательно осмотрелся, тут-то тишина ожила, зашевелилась, все тенями да шорохами.

- Ох, дядя! Это как же?

Серость сумерек и мхов линялых от времени, вдруг волшебством неким наполнились. Невидимое глазу, зашевелило сперва тени, я ощутил, что все окружающее лишено пустоты. Оно живо и живое, будучи на первый взгляд неодушевленным, но всмотришься пристальней, это верткое юркое, мелкое, приобретает четкие очертания, вырастает в глазах, становясь явью.

Преображается глухая чащоба, наполняется снующей всюду мифической живностью, им не зачем тратить время на нечто, что является мной. Забредший все же выберется на дорогу, пришедший погостит если ко двору придется, когда желаешь узнать тайну за околицей, внимательней присмотрись.

Нелюдим усмехнулся и поднялся на ноги – Вижу мил человек, стал ты более чуток.

- Это верно дядя, но поверь, фокусы здешние в диковину мне.

- Как шустро и проворно у тебя в чаще все живет и бегает, глаза не поспевают.

- Живое во всем, а смерть лишь листва осенняя.

Я уже пообвыкся и чаща ожила, приобрела множественное разноречие довольно говорливой тишины, если сумеешь ее слушать.

Я все же прикрыл глаза ровно ненадолго. Совершенно рефлекторно, как перед шагом в темноту и уже подсознательно различая, что сумерки просто наводнены всякой всячиной, главное ступать осмотрительно, чтобы не спугнуть оказанное гостеприимство. Мне казалось, я ступаю по мягкому ковру, устланному сонными змеями, они лишь шипели и тихо постукивали своими погремушками.

Время расползалось густым туманом. Теперь ночь укуталась в молоко и серость сумерек иллюзорно преобразилась в древний храм поросший мхом. Я почувствовал дрожь тропинки, по которой ступали мои ноги. Кругом воцарилась призрачность и мерцали светлячки, я осторожно ступая шел наугад, все же неумолимо приближаясь к едва различимому огню.

Все спуталось и переплелось, ни на секунду не задержавшись на месте. Мы с хозяином чащи, медленно шли, порождая только шорохи, и вскоре за пеленою, отчетливо запляшет огонь, обозначится наличие теплого очага.

Станется долгий разговор на всю ночь, а кругом змеи, чей укус не понятен и не разгадан, может их яд подобен молодому вину. Вспыхивают кругом огоньки и туман уползает в темноту чащи, нелюдим сейчас в минуте от теплого гостеприимства, близок к щедрости радушного хозяина.

В предвкушении, почему то теряется самая суть происходящего, его тайная суть. То ли по растерянности или другой незримой пустяковине, да пусть даже перед тобой распахнуться врата небесные, но ты обязательно прошляпишь этот момент.

Обернешься на оклик кого-то за спиной и вот уже упущено время и смех со стороны не распознать, трудно понять шутку, когда ты предмет для нее. Слышишь, о чем завораживающе поет птица ночная, а там треснула ветка, кто-то в гости идет.

- Ну как тебе чертоги мои? – и вот ты упустил начало, слышишь смех, сам смеешься потому, как нечем ответить. Остается многозначительно согласиться, напустив важности, это солгать, люди всегда спасаются в собственной лжи.

- Так запросто к тебе в дом гостем не зайдешь - я замолчал ожидая ответа.

- Это верно, место заповедное, от многих глаз любопытных укрыто надежно, чай не музей или баня — нелюдим усмехнулся приглашая к огню.

Потоптавшись на месте, я все же решился узнать имя незнакомца.

- Когда-то давно имелось, да позабылось, а теперь незачем, отпала в нем надобность. Имя это для людей иначе все позабудут, кто они - нелюдим занял свое место на покрытом мхом троне, расправил плечи и преобразился. Таким он был всегда, а я этого не успел заметить.

Видя мое вполне искреннее удивление, он плутовато улыбнулся - Но и ты гость, как я погляжу, именем не представился.

- Твоя, правда, уж и не припомню, где в дороге обронил его. Да чего греха таить не больно уж и рвусь на поиски, дело прошлое.

- Выходит бежишь от роду людского? – нелюдим пристально посмотрел мне в глаза.

- Нет, чего мне сторониться людей, иду дорогою ведомый.

- Это знакомо, есть такой выбор, когда увлечен чем-то. Встречал ли кого в пути, может, видел что интересное? Как видишь, я тут на события не богат, ночь да сумерки и лес в тишине сонливой.

- Было место одно интересное, его и запомнил.

- Случилось это в стране одной далекой, в той, что за морем и за океаном находится. Шел я через город большой и многолюдный, которому, поди, тысяча лет без малого, да вот ни одной души живой там не повстречал, всякого чуда дива повидал в тамошних краях, а вот ни смеха радостного, ни песни красивой не сыскал.

- Мучаются они, томятся, в темницах с худой тоски завывают, а с виду мир да лад царят там.

- Правда замечу праздник, какой год бурлит шумный в том городе, но по мне это больше на карнавал смерти смахивает.

- Ближе к ночи там улицами кликуши начинают бродить, да так голосят, дрожь пробирает, бегут горожане не стройными пьяными толпами из домов своих и после начинается неимоверное чудовищное пожарище в городе.

- Ночи нет там, всюду огонь во все небо, они в нем полыхают и пляшут словно саламандры.

- Вопят истошно, маслом благовонным мажутся и горят, что ветки сухие. Призывают очищение, их новый мир, хрустящий пепел и тошнотворная гарь.

- Они пылают и вопят от боли, экстаза, превращаются в прах, вот и весь их распорядок на жизнь Деревца не посадят, на небо не взглянут. Жгут жизнь свою заодно с трупами, смрадом и чадом дышат, что разберут в этом угаре, где дорогу найдут? Да сами хороши, в саже измазаны не мыты, не чесаны, одним словом безумные.

- Поспешен ты на легкие выводы странник – нелюдим призадумался - Говоришь городу без малого тысяча лет и жгут они его исправно в вечном своем празднике?

- Безумные в своих поступках слепы.

- Сожгли бы в раз и сказке конец, а ты вот сказываешь, что жгут и празднуют который век и конца края этому не видно.

- Может ты путник чего в дыму не разглядел? – он замолчал, над чем-то задумавшись.

Настал мой черед поразмыслить над сказанным. Вспомнился город тот древний окутанный дымкой черной, гул электрический чувствовался под землей словно там, в недрах окопалось некое чудище прожорливое, что грызло остервенело мать землю.

Вспомнил пепел кружащий вальсом среди улиц широких, вой сирен и смерть идущую дорогою людной, ее не боялись, а приглашали в дом, чтоб разделить ее же с ней же.

Странности не заканчивались, а дым густел или глаза начинали обманывать, тут начиналось веселье главное. Все собирались на главной площади и каждый приходил с даром для пламени, никто не жалел себя ни ближнего, пламень вот очищение и благо, твердили многие голоса.

Я уже не видел людей, только гул толпы, слышал голоса, после дым скрывал очертания всего окружающего, не приемлемого оттого омерзительного. Может и не были они людьми, а я рассматривал лица в саже, просто хотелось уйти поскорей. Город прокаженных, если таков есть на самом деле, то огонь вполне сойдет за исцеление.

Нелюдим хлопнул в ладоши, принесли вина сказочные жители чащи заповедной, я в миг забыл о городе, сейчас на моих глазах раскрылась иная реальность. Здешние обитатели тоже люди, разглядывают с любопытством словно я иноходец, нежели те, кто встречался им прежде. В этом месте я впервые сумел усомниться в том, что доподлинно вижу и говорю, я интуитивно предчувствовал, а теперь воочию убедился, что существует тишина и живущие в ней.

Возникло чувство, что я могу слышать не только себя, но и окружающий мир, этот язык, идущий едва уловимой мелодией тихой лютни или он подобен плеску речных перекатов и я способен слышать это пространство иначе видеть, воспринимать. Дугой, тихий едва слышимый мир.

- Заболтался я с тобой путник, про гостеприимство, забыв напрочь. Отведай по началу вина моего лучшего. Ночь предстоит долгая, а тебе сил поднабраться надобно.

- Пусть во благо сей нектар пролит будет - нелюдим поднял кубок, топнул ногою, и послышалась едва уловимая ухом музыка, бубенцы, рожки, свирели, лютни и прочее.

Тишина наполнялась мелодичными напевами подобно кубку с вином. Мягкий лунный свет залил окружающее пространство, а народу то было диковинного, тьма тьмущая. Всякие разные, все кланялись учтиво, с любопытством разглядывая гостя особого.

Сделав добрый глоток вина, я почувствовал легкое головокружение. Мир становился осязаемым, теряя привычные призрачные контуры. Он утопал в хлопьях невесомого серебра гипнотично струящегося среди нарастающего шелеста потревоженных листьев.

Я качнувшись, поплыл вслед за мелодией струящегося нитью ветра, он тысячами приятных, прохладных ручейков растекался во мне. Очередной глоток вина волной накрыл нелепый мой разум.

Игривый сатир да хмельная наяда, подхватив меня за руки, потянули к остальным. Каждый шаг давался легко, приближая дно бочки с хмелем, что было желанно как никогда. Мир этой глуши беспросветной вдруг оказался отчим домом, все узнавалось сразу и было знакомо вечность.

Прелестная грация в ней бурлил хмель, кипела, озоруя молодость, она играючи, кружила голову, вовлекая в плен своих чар и ты не чурался стать ее рабом, эта дева дарила желание жить, наслаждаясь каждой секундой бытия. Это не миф и еще не сон.

Миг и вечность равны, все, что переживаешь так легко и по-человечески безрассудно, невесомо. Счет выпитому утерян, пусть будет океан и ему найдется подобающее место, если уста твои обожгло поцелуем страстным. В нем все игриво, магия желаний, смерть перетекающая в жизнь, соцветия снов, вязь яви.

Он обезоруживает, поглощает, в нем бушуют стихии, но ты бесстрашен как никогда и следуешь только вперед, дабы исчезнуть в глубочайшем омуте вселенной. Сейчас, доселе молчавшая великая истина, лишенная начал и осколков, словами сродни пушечной канонаде оглушает, ты пьян, близка суть всего, довольно говорливая суть.

Сумерки в серебре. Легкая музыка, играющая отголосками эха, все окружающее шатко, невесомо и вроде бы ноги не мои, и сам во власти чар. След поцелуя жжет и пылает. Рассудок в бреду, ватном тумане. Слышишь, это время играет на лютне, как когда-то давно в старину былинную, ее время истекло и имя утеряно.

Серебро, озерная гладь неба, монета луны, ее улыбка отдаляется. Черты уже размыты, ты, возможно, сожалеешь и пьешь, печаль истлеет в горести усмешки, а после небо сбросит цвет. Каждый дорог и близок, но только сейчас память честна и чиста. Ты вновь у дороги, снова пир, нам по пути до горизонта. Выбор, отсутствие парадокса это уже сам по себе парадокс, но время за спиной как всегда шутит и где-то ухмыляется.

Нелюдим весел, неужели понадобился лишь путник, дабы пробудить все, что омертвелым было некогда или тех, кто ожидал дня и часа.

- Почему же люди так старательно забыли праздники и пиры? Ведь они так мучаются проклятым ожиданием самого момента, которого, увы, в природе нет.

- Они ждут, совершенствуясь в притуплении желаемого, верят, что есть некто особый. Вот он и есть суть, причина производящая веселье в червоточинах их огрубевших душ.

- Оглянись путник, посмотри ка на этих существ? Видишь ли ты ожидание, готовность схватить момент? – нелюдим сделал круговой жест.

- Пир горой! Галдят, шумят, пляшут, песни горланят и не в обилии вина тут дело. Не брюхо здесь правит, душа щебечет, веселится!

- Им то что, они совсем иные. Исчезнет в мареве пожаров грядущих этот лес, и ты вместе с ним, и они, и ваш пир веселый да хмельной. Останутся те, кто значился в поджигателях, их уже мы не поймем.

- Для людей ты зло губительное, если они не одолеют тебя, тогда заключат договоры разные. Они принудят тебя пожирать их плоть и пить кровь, таков устав и закон.

- Сейчас ты хозяин добрый о душе имеешь намерение поговорить, показать и раскрыть красоту искомой.

- Готовься к жертвам, скажу я тебе, совсем скоро придут зачинатели пожаров - я замолчал.

- Ты уж прости меня за слова столь обидные, но был я в той стороне, там смрад и пепел, огнем они полны, а гонит их голод неутолимый. Саранчою прожорливой сжирают все.

Нелюдим встал, сбросил с плеч мантию – Тогда выпьем. Лей до краев! За победу в терновом венце!

Я подхватил кубок – За кандалы и цепи, холодные тюрьмы и жестокость закона!

Нелюдим расхохотался – Устоишь ли на ногах гость дорогой?

- А то дядя! Поди, тысячу лет жгли без разбора, отрицая наличие солнца. Пили, отупело и в тоске глухой, беспробудно, но алчно поглядывали. Ждали с пригорка новое, а оно не шло в масть. Земля так обгорела, что ямой стала черной да бездонной. Колыбелью прокаженных и кошмаров из плоти. Мне ли после не устоять на ногах?

Время замерло в некой точке, неподалеку. Вино не иссякало, ноги держали, пир бушевал с невиданным доселе размахом. Мы говорили много разно, наполняя кубки даром виноградной лозы.

Звездное небо в пылающих огнедышащих драконах сжигало подступающую зарю, ее уже и не могло быть, этот алый багрянец затмили древние мифы. Вращение вспять. Все наперекор, пенится, вскипает, бурлит. Бродит хмель в венах.

Безлюдное гиблое место полно до краев веселым миром, который покатывается со смеху с печальных, скорбящих мин царственных покойников преисполненных ума и глупости. Они веруют, что живы до бесконечности дураков. Полны медлительной важности, слепы в кротовьих рассуждениях.

Говорят о вечном, исподнем, что давно ушло за горизонт. Побаиваются сумерек и дрожат, когда ночь наступает.

А милей всего эта подзабытая муза, ее достали нытьем своим корыстолюбивые подонки не первой свежести но моложавые. Они измарались на могильном промысле гуманитарных помоев и способны лишь осатанело насиловать.

Муза пьяна, льет дуреха слезы ручьем и как любая дура доверчива.

Начинаешь мыслить поэтом, а она ластится, по тебе пробегает позабытое электрическое покалывание. Ты пьешь вино, целуешь ее в прохладные губы, вдыхаешь мяту, полынь, сумеречные фиалки и отпускаешь с легкостью на волю. Впадая в беспамятный транс, но храня правильную горечь привкуса. Еще нет ожогов, еще будь здоров и беспечен, еще не мертвец.

Нелюдим шепчет на ухо – Устанешь когда-нибудь, вспомни эту дорогу, в этом лесу ты гость желанный. Не такое уж и безумие, не падать духом. Верно путник?

- Как-нибудь по осени золотой, жди, буду гостем.

- Верю тебе, не пустые слова – согласился он, на том и скрепили наш уговор.

После завертелось, закружило хороводом веселье. Голоса сделались громче и таинство перестало быть таковым. Сказанные слова обращались в удалую песнь да ноги непослушные несли в разудалой пляс.

Дивная завораживающая музыка в ней и искорки слез и безудержное веселье, уж не разобрать среди столь шумной ночи, где на самом деле лес и его обитатели.

Ручьи говорливые луной полны и там играют стайки вертких серебристых рыбок. Нимфы, кентавры, сатиры, фавны мне не в диковину распивать с правителем леса вино его особое, я утерял боязнь темноты и страх видеть чудовищ спала словно пелена.

Когда-нибудь и змеи перестанут мерить брюхом землю, возьмут себе крылья и только их видели – сказавшего я не увидел, но показалось, что кто-то из змей сболтнул лишнего, потому что там зашипели.

Тело девы молодой с лилиями в распущенных волосах извивается змеей, языки пламени играют бликами на лоснящейся коже, по небу затмевая звезды, неслышно плывет черный ворон ночи.

Море огней и россыпи крохотных светляков, все это течет, перетекая в хаотичное движение древнего мира сказок, но за хаосом придет солнце. Здесь не будет пролита кровь ради забавы, герои мертвы и давным-давно позабыты, а в остальном гуляет душа, хохочет.

Видел я змей тех, они мирно грелись у костров, с мудрым равнодушием холоднокровных созерцая идущее веселье. Великое множество лесного зверя кормилось у столов царских словно ровня, а не челядь придворная.

Оставалось в танце кружиться, смеяться и закрывать на все глаза, не из страха, а по причине безудержного веселья.

- Не поверишь гость, но все, же скажу. Скоро люди утратят навсегда секрет вина и в любом трактире тебе подадут все что угодно, но не вино. Новый нектар принесет вам тяжесть и глухую боль вины.

Лесной хозяин хлопнул и топнул – Вина да поживей, а то гость еще подумает, что иссякли мои запасы!

Ночь, как бесконечная минута в череде расслоенных времен, зодиакальные созвездия рассыпаются снопами взметнувшихся в небо искр. Быстротечность мгновений, которые успеваешь надолго запомнить, скрепив глотком прохладного вина, вдохнув жар огня во все легкие, кружить, оставаясь в невесомости данного места подле трона.

Крохотные существа вплетают в твои волосы, спящие грезы ночных цветов, звонкие бубенцы счастья. Они исчезают во тьме и вновь появляются с этими странными магическими дарами.

- Кыш, несносные создания! – прикрикнул лесной владыка.

- Любят проказничать.

Я тряхнул головой и увидел, что посыпались лепестки, с которыми тут же происходили дивные превращения. Они таяли и обращались в капли росы, затем наполнялись неким свечением, а после обращались в жемчуг, тут же исчезая в темноте чащи.

Я наполнил кубок вином и жадно отпил, ощутив приятную легкость без головокружения. Сейчас в данный миг проступило четкое осознание, что впереди дорога ждет. Скоро совсем скоро придется распрощаться.

Наступит долгий сон во мгле времен, а мне будет солнце, день, поднятая пыль. Холмы, реки, моря, океаны, горы, полевые цветы и роса все это необходимо измерить шагом. Дожди, грозы, молнии там впереди и чей-то древний сон, затаившийся в этой глухой чаще, не удержит надолго видением оживший миг из глубины веков.

Она коснулась моей руки, я обнял ее. Мы оттолкнулись от земли, исчезнув в звездном небе. Там в глубине небесного омута, там на моей луне у озера, покрытого печалью сонных вод, где стелется туман предрассветного часа, смешавшийся с ароматом распустившихся белых лотосов, оказались мы.

Ничего не говоря, просто держась друг друга. Я смотрел в неразгаданную бездну, чувствуя живое тепло ее ладоней, едва уловимый пульс сердца, боясь поднять глаза, иначе пропаду в нахлынувшем счастье.

Она молчала, чувствуя мои ладони в своих, что сейчас мы в одной лодке и кругом чернеет ровная гладь воды. На ее луне среди уснувшего океана космоса, мы предчувствовали и он начался. Сотни тысяч метеоров, вспышками отражались в зеркальной поверхности озера. Лодка слегка покачивалась, наш общий пульс участился, обретая некоторую мелодику.

Я, осмелев, посмотрел ей в глаза. Слова, которые утаил, утратили искренность и смысл. Ее взгляд напрочь лишал рассудка, эти изумруды пробуждали несвойственные, незнакомые доселе желания, но я продолжал упрямо молчать не из страха.

Я знал, что проснулась любовь, но придется идти дальше. Она просто улыбнулась, словно прочитала все, все, что было и будет. Мы стояли в лодке посреди озера одиночества и печалей, над нами пылал звездопад.

Берега скрывал туман тающих сумерек. Наши сердца наполняла любовь, они бились в унисон. Даже сойдя на берег, я останусь навсегда с ней, на моей и ее луне в том красноречивом молчании держась за руки, более не опуская глаз к бездне.

Звездопад продолжался. Цветы исчезали в сонных студеных глубинах. Молоко тумана поглотило нас и озерную гладь, где-то вдалеке зазвучал пастуший рожок.

- Без любви все пустота в пустоте.

Нелюдим хитровато усмехнулся – Вот видишь, как все обстоит, а мудрец один подарил людям химеру. Бойко говорящую да живородящую, ловкую в навыках, знающую толк в житейском омуте, а сам то стороной все боком пятился, созерцателем притворился с тем и сгинул в потоке времен, а химера его то живет, разрастается древом размашистым в цвету, плодами одаривает к нему тянущиеся руки.

- Тень эта чудовищная, всем нужна, многим она прибежище.

- Ты видно мудрецов в почете не держишь.

- Я тебе путник скажу больше, всех прогнал, взашей вытолкал и велел палками бить, если явятся, так что все они в мире твоем обитают, кормятся - он смолк, после рассмеялся, бывает такой смех, ему не рад, но он своевременный.

- Подумай сам, зачем мне мудрецы? Сатира спроси или нимфу, змеи без этого жили и продолжают жить.

- Ты вот нуждаешься в совете мудром? Не имея денег и будучи бродягой, которому мир дом, а небо крыша, нужен ли тебе мудрец с его советом?

- Понятное дело для мудреца, ты кто человек, если не станешь ему соперником? Пока хлеб не приломишь и первым не надкусишь.

Нелюдим усмехнулся, затем продолжил - Зачем вам мудрость? Множить скорби? На всякую мудрость, мудреное есть.

- Мудрость что это такое? - ответь мне путник.

- От первого дня, когда вы встали с колен и стали бегать по земле, она вам была не нужна.

- Мудрость человеку непосильная ноша.

- Посмотри на меня, мудр ли я? Нет, я владычествую в данном лесу и все. Вы бесконечно ищите смыслы, хотя на слуху оправдания.

- Мудрец подобен простолюдину, покуда он пьян и не иссякло содержимое бутылки, жизнь кипит и все свои. На похмелье он слишком серьезен, умно говорит, его слушают, потому что не совсем понимают, но мудрец есть мудрец. Красивое искусство жить не от мира сего, но придумывать его основополагающие законы божий промысел.

- В итоге поутру все исчезнет в тумане, даже континенты.

- Все время искать землю обетованную, на этой тверди стоишь, а оной никогда не было, но где-то она есть. Иллюзии.

- Жить в предчувствии неведомого, ослепленным днем этого солнца, но было ли это? Или предстоит, если оно есть сейчас. Мистификация.

- Счастливы заплутавшие в своем заблуждении что верят. Они дети, они полны решимости и бесстрашия, они не желают взрослеть, дабы прийти к мудрости. Они невинны в жестокости своих диких игрищ. Парадокс.

- Мудрость это высокая гора, а мудрец камень у ее подножья, утверждающий, что скатился с самой вершины. Истина.

Нелюдим поднял кубок – Вот и я питаю слабость стать лесным пьяницей, потому как предчувствую осень и долгий зимний сон. Моим утешением остаются лишь сны, я растратил все свои дары, но ничего не жаль, это было и есть прекрасно.

Темп музыки нарастал, делаясь громче. Слова нелюдима исчезали в этой дикой какофонии некогда приятных мелодий. Пир превращался в безобразную попойку, в которой не разобрать лиц. Маскарад ужасных фантомов влезших в разлагавшуюся плоть трупов, надоедливая мошкара, смрад и сырость.

Кровоточит лоза, отяжелевшая от спелости черных сгустков крови, ты поедаешь, ее плоды пачкаешь руки, теряешь рассудок, вперив взгляд в окружающее зло вылепленное из мрака на пепле. Змеи предостерегают шипением, там закипает свальная оргия.

Шествует по лесу увалень с горящим лицом, рядом семенит его, то ли свита или голодная свора, не речь слышна, а резкая брань обезумевших площадей, ночь скверна на поверку вышла. Шагают истуканы, желчные трупы всяк сброд из болот, от которых несет гнилью и могилами.

Полны они чумы и злобного веселья, все так же голодны и не прочь набить брюхо пустое, рыщут волчьими глазами по кустам и кочкам воют, стонут, смехом скрипучим округу наполняют. Ужас сеют и пьяны не в меру, глаза их водянистые запавшие, пылают не любовью, а местью. Среди этого лиха из чащи значусь и я, пьян, в неведении, где какая сторона.

Мы так и остались пьяны. Ближе к утру поняли, что пора расходиться. Нелюдим разлил остатки вина, объявил тишину, отменил шелест листвы, разогнал пинками разгулявшуюся свиту, прежний свой облик обрел.

Молчали, засучив рукава как на плахе, в ступоре наблюдая смерть последних костров их сладкий дым.

- Если хочешь, оставайся – после сказал он.

- Выберешь луну и озеро, дарю, не жалко. Любовь вспомнишь, счастье обретешь, разве не сказка?

Он помедлил с другими словами - Ступай, пока не рассвело, вот тебе мой совет дельный, иди тропою на север, там выйдешь на дорогу широкую, а дальше как знать. Нелюдим поднял руку в знак прощания и исчез в стремительно надвигающемся тумане.

3. Людоеды

Откуда бы ни вышел и куда бы ни пришел странствующий путник, там, всегда сыщутся хмурые мужички на привале, да баба стряпуха с лицом подпорченным оспой. Чтобы ты не сделал и как бы ни дружелюбно заговорил, даже издалека, они на стороже, смотрят на тебя искоса, как на лишний рот. Одним словом не добрые, меж тем место у огня найдется и в котомку твою их жадные глаза залезут.

Дети малые не ухоженные, косматые с взглядом живодеров, размазывая сопли под носом могут швырнуть камнем в тебя забавы ради, не получив нагоняя от родителя. Компания конечно разбойничьего вида и ты их гость невольный.

- Чем промышлял в чаще глухой человек прохожий? – спросил старший этой не веселой шайки. Свирепого вида детина в медвежьей шкуре и уставился налитыми кровью глазами на меня.

- Заплутал я, как в непроходимой чаще водится, мил человек. Колобродил всю ночь, чудом выбрался.

- Так дорога тут одна, какого лешего понесло тебя в чащу? По виду ты не охотник, не следопыт, чтоб тропами звериными хаживать в местах глухих, дремучих. Как же так вышло, что заплутал? – страшные глаза, не мигая, уставились на меня.

- Выпил я лишку, а далее как повелось.

- Повстречал ли кого в чащобе лесной? – не дослушав, спросил он.

- Все зверь дикий, а люда живого не видал.

- Это хорошо – он оскалился, показав полон рот желтых клыков. Камень из пращи просвистел у моего уха, другой угодил в затылок, все померкло в глазах. Я рухнул на землю, слыша далекие радостные детские крики.

Голова раскалывалась на части. Я приоткрыл глаза, руки затекли и онемели от впившихся тугих веревок. Хмурые мужички все так же сидели у костра, молча прокручивая на вертеле куски мяса. Неужто людоеды, мелькнула ужасная догадка.

- Оклемался путник, чего притих гость нежданный? Мы люди гостеприимные, не чета разбойному племени – они дружно рассмеялись.

- А чего же связали, коль люди мирные? – спросил я.

- Так ведомо почему, чтоб не убёг ты прежде времени, тогда нам печаль кручина, пустое брюхо. Главарь подозвал женщину и что-то нашептал ей на ухо, та безобразно оскалилась своим беззубым ртом, часто закивав в ответ, а после, прихрамывая, быстро исчезла с детворой в кустистых зарослях.

- Мы вот подумали, посовещались и решили оставить тебя при себе, только вот на обед или ужин еще не определились. Видишь ли, завтрак у нас нынче скоропортящийся, сырым приходится лакомиться, можно сказать на ходу. Время торопит, дорога не ждет.

Мужики принялись за еду, клыки впивались в сочащееся кровью мясо неизвестного бедолаги, ставшего волею судьбы завтраком этих ужасных людоедов. Картина подобного мерзкого пиршества напрочь лишила меня дара речи. Я не мог отделаться от мысли, что в скором недалеком будущем вот так же стану их обедом или того хуже ужином.

Старший людоед снова повернулся ко мне, отерев окровавленные губы, он заговорил — Не печалься, лучше чего расскажи путник, поди видел не мало интересного?

- Страшно мне и на ум ничего не приходит.

- Это ты человек прохожий не порть свое мясо страхами. Лучше моли о пощаде, взывай к милосердию. Может, прокляни разок другой, нам это особо приятно.

- Проклятия уж больно милы они слуху моему – он прожевал кусок плоти и продолжил.

- Знаешь ли, очень брань обреченных желанна сердцу моему черному. Слыша ее, как-то веселей на душе становится и к жизни нашей не легкой интерес появляется. Да и мир этот окружающий в моем тусклом свирепом взоре щедротами своими начинает переливаться. Петь хочется. Понимаешь?

- Лучше отпусти с миром и к обеду я мал весом, а что до трапезы вечерней, так кости без навара.

- Не прибедняйся путник, моя баба в стряпне кудесница.

- Я конечно в сытый год с радостью и отпустил бы на все четыре стороны, бываю великодушен, но сам понимаешь мы людоеды и подобный поступок просто не возможен, он противоречив и не логичен.

Людоед лукаво посмотрел на меня свысока – Напрасно себя мучишь, смирись со смертью, об этом не думай много. Дело то решенное и скажу честно скорое.

- Тебе едой быть, не самая худая участь человеку. Главное то что? Легка ли она будет или ужасна, а в остальном будь спокоен. Освежуем, все чин по чину.

Он усмехнулся, после склонился надо мной, в нос ударил мерзкий запах его дыхания – Нет, кишками чую, что мясо твое прескверное окажется, горькое, жилистое и с вином жевать одна мука будет, не трапеза чинная, а так перекус постной рыбиной.

- Вот раньше-то было как. Изловишь купчишку на дороге, одна радость и удовольствие. Мясцо сладенькое, нежное, пахнет молоком парным.

- Баба шкварок натопит, жирок по рукам течет, дымком пахнет, эх, одна приятность - людоед облизнулся.

- Поди, одного человека на неделю хватало, а как ярмарка какая в городе, месяцами живи не тужи.

- Зазноба то моя стряпуха знатная и солонины, и копченостей с колбасами разными наделает – людоед замолчал, достал трубку набил, поплотней табачком, задымил.

- Да было времечко, люди жили не тужили. В церковь исправно ходили по дням воскресным. Священник то у нас был, будь здоров мужчина, а как проповедовал?

- Бывало, заслушаешься, что и слеза навернется крупная, бытие то, смыслами наполнено, да и создатель, ух, до дрожи пробирало – остальные одобрительно закивали.

- Приятный был человек, во всем. Съели мы его, в аккурат ко дням постным, не утерпели.

- После и приключилась беда с нами, а в чем вина то наша?

- Грех вы большой на душу взяли, служителя божьего убили, да и так не праведным образом жили.

Людоед подскочил как ужаленный – Кто это сказал? – прокричал он.

- Молчи и слушай! Знаю наперед, что сейчас скажешь, мол, господь наказал так людям, но я тебя спрошу об одном, тебе ли он это сказал, или всякому прочему? Нет!

- Раньше, на заре времен, считалось не зазорным скушать одного другого и вот на тебе, еда заголосила. Я людоед и предки мои были подобными и закон наш первейший гласит. Людей кушать надо!

- Может вы и отличаетесь от нас, хотя я сомневаюсь. Вы убиваете поболее нашего брата, бывает, забавы ради, причин всегда полно, а я спрошу, чего еде пропадать зазря и воздух чистый портить?

Людоед поднялся во весь рост – Может зверем плотоядным обозвать меня надумал? Не бойся, называй, я такой вздор часто слышу.

- Я и есть зверь, посильней и шустрей всякого льва или волчьей стаи, потому как тяга моя к жизни вполне царского размаха, а остальным придется туго! Я зверь матерый и сильно не уступчивый и ни чем не побрезгую в моей охоте - людоед злобно зарычал, состроив страшную гримасу на лице.

- Пробовал ли ты странник филе ангела сошедшего на землю по неосторожности? - людоед усмехнулся – Им не утолить голод брюха, но всегда хочется большего, посредством этого мы постигаем мир и поглядываем на небеса, не страшась ослепнуть.

- Мой век есть и будет долог, а если понадобится, я испробую все окружающее меня, вот тогда-то мы сможем поговорить и о грехе, и о добродетели.

- Что притих? Может там, в стране небесной, что вы раем называете, и нам людоедам сыщется место.

- Я много слышал разговоров и еще больше обещаний, про несказанно лучший мир - он замолчал.

- Видишь ли, очень сложно представить бесконечное пространство и свою роль, оседлое место в нем.

- Близко прочувствовать свою сопричастность к совершенному миру. Осязать свой угол в данной бескрайности.

- Надо быть действительным сумасшедшим, противоречить порядку этой реальности, как мне убедиться в том, что где-то далеко я не буду людоедом?

- Насколько же должна быть велика та вера в крохотном существе из плоти и крови, когда даже наше жалкое существование мелочно, тленно и воет в четырех стенах бытия не смея вырваться на волю, в простор и знает об этом.

- Я не смогу принять это. При всех попытках вновь и вновь я буду рыдать горькими слезами у врат рая, поедая добытое филе ангела. Понимаешь?

- После некто одаренный и избранный, намекнет так невзначай, знай, рай мал, там приготовлены ложи для считанных единиц, и я охотно поверю ему на слово. Потому что большей величины, нежели малое и не представить умом, а прибегнуть к самообману значит отринуть данное.

- Ел я злых, поедал и добрых, и сырое, и жареное, для меня все еда - людоед замолчал, после спохватился.

- Что-то запропала баба с детишками в лесу?

- Чего расселись, живо ступайте, ищите - хмурые мужики нехотя поднялись и не спеша один за другим исчезли в зарослях орешника. Мы остались вдвоем.

Людоед, заложив руки за спину, неспешно прохаживался, поглядывая в мою сторону - Что за напасть, куда они подевались?

- Места глухие, безлюдные, может кого встретили – ответил я.

- Эти и медведя загрызут, будет такая надобность.

- Выходит не по зубам тот медведь.

Людоед остановился, пристально посмотрел мне в глаза - Что знаешь ты, чего не знаю я?

- Ровным счетом ничего, кроме того, что есть людоед и связанный человек у его ног.

- Темнишь ты странник, ночь тут колобродил и ничего? - я пожал плечами.

- Моя то участь, решенное дело, а тебе думать наперед придется – людоед отмахнулся.

- Странная тишина в таком-то безлюдном месте – он снова посмотрел на меня.

- Пойди, проверь, а я подожду – смутная догадка посетила меня, чьих рук дело.

- Беда приключилась и виной всему ты путник. Ох, неладное происходит в этой тишине и ума не приложу где - людоед присел, всматриваясь в заросли.

- Так поспешай на выручку. Гадая тут, ты им ничем не поможешь.

- Или сгину сам?

- Тебе решать, обед или ужин подождут.

Я выпрямился, лежа головой к дороге и смотря в сторону леса, окутанного странным безмолвием тишины. Воистину сейчас все было сосредоточено в руках некой силы, власть которой делала нас обыкновенными пешками в очевидной, но неведомой игре, чьей движущей силой являлся неопределенный ход.

Людоед нервничал, по скудости своего мышления сводя опасность до привычного образа реального врага, затаившегося и выжидающего удобный момент. Что до меня, стесняли лишь проклятые веревки, а так бы шел своею дорогою на север, не более того.

Людоед зарычал и схватив дубину поувесистей, бросился в чащу. Более ни звука, словно он погрузился в воду и круги разошлись по ровной глади. Мне ничего не оставалось, как червем доползти к костру и побыстрей освободиться, что я не мешкая проделал, но вот на ноги подняться не удалось. Я то и дело падал, все же опасаясь, что эти жуткие существа вернутся и продолжат свою трапезу.

Кровь в конечностях понемногу начинала циркулировать и я, ковыляя на нетвердых ногах, пошел своею дорогой, даже не помышляя узнать, что же случилось с семейством хмурых людоедов. Некоторые тайны лучше оставлять на своем месте в положенном им углу.

Солнце, перевалив полуденную точку, начало медленный спуск к закату, дорога, изгибаясь среди холмов, прерывалась у полноводной реки, искрящейся в лучах заходящего солнца. Я порядком вымотался, но все, же из последних сил пошатываясь, плелся к реке, не обращая внимания на ноющие ноги и отяжелевшую голову.

Лес ожил, наполнился, привычными веселыми звуками и мне подумалось, что людоеды сами были причиной той мертвой тишины, что сгубила их, в этом я уже не сомневался, не особо стараясь докопаться до сути, от чего и почему. Поедая людей, они сами стали жертвами, на этом и закончилась история, их кровавого жития-бытия.

Заботило теперь другое сродни людоедскому. Утолить жажду и голод, дать отдых телу бренному, погрузившись в сладкий сон живого человека, а после история моего пути будет иметь свое продолжение.

4. Лесные хозяйки

«Старые лодки, осилишь, бери любую» гласила надпись у ветхой пристани. Людей конечно же не было, да и кому в голову придет мысль оберегать обесцененное временем старье? Но на все ничейное со временем найдется свой сторож.

Я снова осмотрел пустынную пристань, в который раз прочитал надпись, опять же не найдя следов человеческого присутствия кроме ржавых цепей с амбарными замками. В итоге решился воспользоваться одной из наиболее пригодных для моего предприятия лодок, хотя тут же отказался от этой затеи.

На то были свои первопричины, о которых следовало бы упомянуть. Во-первых, вся эта ветхая флотилия принадлежала некоему царю Химере. Мог ли я положиться на лодку принадлежащую данной персоне дабы переплыть реку? Вопрос.

Далее следовал великий перечень тех великих деяний, на что незримо простиралась, длань сей царственной особы, а также были указаны даты, когда правитель практически всего, говорю это без усмешки, пересекал эти воды с одного берега на другой, и следовательно, обратно.

Об исторической ценности данных переправ я умолчу по незнанию исходных материалов, и чем все обернулось для обоих берегов реки в итоге. Хотя, если царь был, значит, что-то происходило и это неспроста, значит первопричины существовали.

Во-вторых, в лодках отсутствовали уключины и весла, это совсем просто читалось, переправа закрыта. Третьим немаловажным открытием являлось, что каждая из посудин была на цепи, из этого следовало - Красть люди не перестанут, покуда не разучатся поддаваться сему соблазну, легкой наживы, но при всех исходных, вывод напрашивается сам собою.

Завершающим умозаключением, что более всего озаботило меня, являлось слово (осилишь) на что оно двояко указывало? Набраться наглости и украсть, преисполниться глупости и возомнить себя царем? Или думать над всей этой ерундой и помереть с голода – произнес я вслух.

Здешняя рыба упрямо не желала становиться предвечерней трапезой уставшего и теряющего терпение путника, и чем дольше не добрым взором я всматривался в текущую воду, тем более она становилась не той стихией, каковой была до сего времени.

Река имела свое особое звучание, далекое от привычного успокаивающего плеска. Этот звук более походил на сыпучее перекатывание песчинок, словно нечто имеющее немалый вес, но гладкое, скользило по руслу, и я не видел лесную живность, по вечеру идущую к водопою. Оно живое, подобная догадка пошатнула мои предыдущие намерения. Дальнейшая картина просто заставила замереть на месте.

Будучи в здравом уме и трезвом рассудке, я действительно осознал, что видимое движение не спорно, более того существует. Проплывали мимо деревни, был слышен лай собак, окрики пастухов, топот скотины неспешно идущей в хлева, это исчезало сменяемое шумом и безмолвием малых, больших городов, в перезвонах храмовых колоколов, гулом людских голосов.

Я видел огни на сторожевых башнях, слышал, как заступает в караул стража. Теперь возникли горы в сумеречной дымке искрящиеся снежными шапками в лучах закатного солнца, там, в небе загорались настоящие звезды, плыли темнеющие облака.

Кружила в неком водовороте из глубин тень сонной рыбы с золотой чешуей и бездонным глазом. Лучше закрыть глаза и отказаться от кражи лодки, осилить? Это порождает вопросы без ответов для тишины.

Дощатый настил пристани заскрипел и вот в сумерках возник широкий мощеный брусчаткой мост. Горели факелы, отбрасывающие причудливые знаковые блики, с дуру я сделал шаг, а когда одумался, поспешил дабы не застояться на месте и сойти на том берегу этой дивной реки.

Все таки другой берег может оказаться не таким сказочным и богатым на чудеса, там есть и ждет более привычное и не такое перекатно-сыпучее время с застрявшими в нем жильцами. Постоянное, размеренное, привычное облюбовано оком и не пугает человека.

- Осилить, это знакомое дело, но лучше ноги поскорее унести – прошептал я, ускоряя шаги, стараясь не смотреть под ноги, чтоб не оказаться рыбой в этой воде.

Ступив на твердь земную, я все же не удержался и обернулся назад, несмотря на множественные клятвенные заверения, что никогда не сделаю этого. Там ничего не было, лишь уныло чернела ночь да подмигивали звезды, берега не существовало вовсе.

Очертания моста окутала мгла, огни обернулись светляками, в уши вполз плеск воды и уханье филина. Клубился туман скрывающий уходящее, мне послышалось, как всхлипывает ребенок и его успокаивает женский голос.

После на миг возник хмурый людоед, он грозил мне крохотным от расстояния кулачком и совсем не здоровяк, коротышка, вовсе не страшен. Я помахал ему рукой на прощание, шумно выдохнул, подумал о чувстве голода и что не стоит испытывать судьбу снова рыбной ловлей.

Посмотрев на возвышающийся стеною чернеющий лес впереди, я решил пройтись вдоль берега, питая призрачную надежду, что может быть, набреду на рыбацкий поселок, где найду пищу и кров.

Усталость давала о себе знать и даже голод трусливо уступил привычное место. Полудрема овладевала мною, где-то поблизости вдруг раздался лай собаки, я заметил крошечный огонек и приблизился. Преодолев густые заросли, подступившие прямо к воде, я оказался у тихой заводи.

Лес отступал от берегов реки, уступая место тучному лугу, где находилась небольшая избушка. Хозяева видно не спали, так как в низких окошках трепетали тусклые огоньки. Снова раздался лай пса, вскоре он и появился, огненно рыжий и вполне дружелюбно виляющий хвостом. Потрепав его за ухом, я направился к жилищу.

Пес семенил рядом, то и дело, облизывая шершавым языком мою ладонь. Добрая животина остановилась у двери и просунула морду в проем небрежно прикрытой двери, а затем прошмыгнула внутрь дома. Я вошел следом.

Хозяев нигде не было, лишь пес лежал у очага, очень уж глубокомысленно глядя на языки пламени в очаге. При моем появлении он коротко тявкнул и лениво зевнув, окончательно потерял интерес к моей персоне.

Я устало опустился на лавку, вытянув ноющие от усталости ноги.

- И где же твои хозяева? – спросил пса, в ответ тот вильнул хвостом и зевнул во всю пасть.

Осмотревшись по сторонам, я так и не определился в выводах, кто же тут обитает. Кругом царили чистота и порядок, все было на своих положенных местах, стоял запах обитаемого жилища, из этого проистекала уверенность, что в доме имелась хозяйка.

Более не томим раздумьями, а лишь усталостью и урчащим животом, я подыскал подходящее место для ночлега. В самом же деле, не идти мне на подворье и спать где придется, мирному человеку подобает соответствующий сон.

Уже, будучи в полудреме и готовясь всецело вкусить блаженство даров Морфея, мне пришлось разлепить смыкавшиеся веки. Хлопнула дверь, послышались легкие, крадущиеся шаги, видно это явились хозяева.

Свойство неожиданности и последующего удивления зачастую бывает двусторонним, в нашем случае получилось именно так. Пес спал на мое изумление просто крепким сном праведника, не поведя и ухом на появление ночных визитеров, чего не скажешь обо мне.

Два громадных волка не без удивления таращились на меня. Дальнейшее пробуждение просто приперло и вжало мою спину в стену. Людская молва, конечно же, не жалует хорошим словом данную породу и на то конечно есть свои причины. Хотя сыщется ли в миру человек, которому любая опасность нипочем, вот это вопрос.

Прошла минута иль минуло две и белой масти волчище вышел из комнаты. Я услышал, как скрипнул засов запираемой двери. Черный же волк, постояв немного, ушел в другую комнату. Пес даже не тявкнул, не говоря о заливном лае.

- Мир тебе гость нежданный – раздался девичий голос из комнаты.

- С чем пожаловал мил человек в час поздний? – прозвучал другой со стороны.

- Да вот ищу приюта, дабы отдохнуть от дороги дальней, а тут изба ваша на пути. Пес и пригласил зайти.

- Прямо так и пригласил? – с усмешкой переспросил голос со стороны.

- Да. Дверь не заперта оказалась, я и зашел следом.

Послышалось, как отпирают засов и в горницу вошла белокурая девушка.

- Какой у нас гостеприимный пес – на ее лице играла улыбка.

- И в правду, другого такого не сыскать – выходя из комнаты, сказала другая девушка, смуглая, черноволосая.

Она приветливо улыбнулась – Ну коль зашел, будь гостем.

- Присаживайся путник, отдохни с дальней то дороги, а мы с сестрой сейчас стол накроем, чарку нальем.

- Гости к нам не ходоки, видим кого редко, все лесом больше рыщем, на зверя охотимся, луне матушке нашей песнь тоскливую поем, а днем по дому хлопочем.

- Так что гость ты ко двору, а чего худого не думай про нас. С добром пришел, добром и ответим. Они звонко рассмеялись, да и признаться честно мне тоже стало смешно. Я уселся у окна, все еще не веря своим глазам с ушами. Вот тебе и оборотни.

Рыжий пес проснулся и теперь семенил следом за хлопотавшими хозяйками, изредка поглядывая в мою сторону и было что-то очень уж человеческое в его глазах, сродни тому – Вот видишь, и мы умеем быть людьми, не хуже вашего.

Вскоре по дому разнеся аппетитный запах готовящейся снеди.

- Сейчас баньку истопим, дух звериный собьем, да и тебе путник не помешает с дороги дальней попариться, как думаешь? – смуглянка усмехнулась.

- С девицами то молодыми в баньке попариться, грешно или во благо?

- Вот отмоем тебя, авось на добра молодца схож, станешь – подхватила белокурая, ставя штоф с вином на стол.

- Ты не серчай на сестру мою мил человек, по правде говоря, больно не мыт, не ухожен ты. Право слово лиходей с большой дороги – девушки снова прыснули со смеху.

- А так поглядим, присмотримся, вдруг приглянешься – лукавили молодки.

- Может, в предбаннике накроем? – подмигнула смуглянка и выбежала на двор.

- А ты чего застыл? Дура та баба, что к мужику не тянется.

Белокурая налила вина – Выпей, усталость как рукой снимет – и вышла вслед за сестрой. Рыжий пес тявкнул, кивая мордой.

- Тоже мне советчик выискался – буркнул я под нос.

Пес завилял хвостом и отвернулся – Ишь ты, дух мой теперь учуял. Нюх ваш тонкий режет – я залпом осушил стакан.

Напиток отдавал мятой, терпкий с кислинкой, повеяло прохладой и только жидкость достигла нутра, как я почувствовал его благотворное действие. Зазвенело в голове, защебетало зелье.

Вино иль варево колдовское, когда оно в тебе и не в тягость, почитай как должное. Усталости как не бывало, да при светлой голове не в бредовом хмеле. Кровь забурлила играючи. Я ощутил прилив сил, небывалую легкость во всем теле. Услышал дыхание не спящего леса, как шелестом листвы говорят миллионы растений, как бранится назойливая мошкара на болотах.

Речь зверя и птицы обрела доходчивый для ума смысл и понятность. Я быть может, уже различал древние истоки жизни, вплетенные в корни, мирно спящие в речных омутах, это было живым, любящим ленивую дрему. Этот сонливый говор отнюдь не пугал, не путал, не таил угрозы, не предвещал беды. Были различимы те самые корни питавшие гармонию, земля, небо, далекие чертоги творца, вновь обретали наполненность глубоким смыслом, поили кормили тебя, привечали как кровь родную.

Женщина, в тебе есть что-то от бога. Ты пробуждаешь два великих чувства, любовь и желание. Ты щедрый дар, ты даришь жизнь. Ты наперсница, ты хозяйка, ты хомут, ты пред вратами ада заставляешь верить в лучшее.

Богатый стол, доброе вино, молодые хозяйки, истопленная банька и время позабыто, прими сей щедрый дар природы, стань добрым молодцем, отринь разбойничий помысел. Легкой поступью я вступил, быть может, на дорогу, где выпадает счастье и нет послевкусия похмелья.

Конечно, все можно обратить в спор и подвергнуть сомнению. Мир велик и разнообразен на виды и мнения, но в нем есть место именно таким моментам, ладно подогнанным к месту и времени, что иначе как счастьем не назвать.

Ты ко двору пришелся, уступи природе. Сделай любовь земной, реальной и ощутимой. Подари ее всю без остатка женщине, она заслужила эту мимолетную любовь своими стараниями и вернет дорогим даром, раскрывшись во всей своей красоте душевной и телесной. Щедрость и ласка, откровенность и нежность, разве кто-то спрячет нож за спиной? Не хочу показаться близоруким идеалистом, но это порождает себе подобное. Иначе изначально разбойник и проходимец ты.

Прежняя скупость на слова отступила, вино развязало язык и посыпались дорожные байки, местами жутковатые, но это добавляло остроты в желание жить с интересом. Иногда становилось просто смешно, потому что, менялся взгляд на пройденное, вся серьезность и важность которого в миг улетучивались, оборачиваясь в шутку и трагичная мина, сменялась улыбкой.

Мудрец в объятиях молодки навряд ли останется таковым. Любая истина содержит в себе шутку, вокруг смеха вертится весь непознанный, многосложный мир. Иначе ты с постной миной проживешь впустую жизнь и после оставишь вместо доброй памяти, обыкновенную желчь.

Они были просто хозяйками леса во всех своих желаниях и поступках. Я не препятствовал этому, да и незачем. Я оставался самим собою, пил, наслаждался, отдавая должное. Временами все происходящее кажется довольно легким и естественным, если не смотреть со стороны чужими глазами, а о чем думал пес рыжий, наверное, его личное дело.

- Если не секрет, куда ты идешь, зачем следуешь?

- Ты что-то ищешь?

- Много вопросов, а мне собственно нечем ответить.

- Существует ли смысл в этом паломничестве? Да, откуда-то же я пришел.

- Может шепот глубокого предчувствия – я задумался, глядя в бескрайнее звездное небо.

- Хорошо, что ты не спросила о смысле или причинах. Я бы точно насторожился, а так …

- Человек, который спросит о смысле всего происходящего с тобой, обязательно попытается навязать свое мнение, некую веру в собственное представление о мире. Он подавит волю, ограничит свободу кругозора, навяжет страх оглядки назад, словно ты теряешь все безвозвратно. Он ценит время, пересчитывая его словно монеты в кошельке и боится смерти.

- Быть под пятой времени, может и есть в этом абсолютное благо для человека, потому что выбравшись оттуда на дорогу, идущую за горизонт. Я замолчал.

- Это путь познания, он совершенно не изведан. Следовательно таит в себе множество опасностей.

Она улыбнулась – И тебе не терпится продолжить этот путь.

- Даже более того, этой дороге нет конца.

- А если или когда, наступит разочарование? – с интересом спросила она.

- Оно было всегда. Эта ночь закончится и память может предательски меня покинуть на воспоминания, я забуду о вас, будучи очарован линией горизонта, восходящим солнцем, дорогой в никуда.

- Разочарование, странный малоизученный дар.

- Ты определенно сказочный персонаж – сказала она.

- В этом вся прелесть нашего знакомства. Сейчас мы счастливейшие из смертных и практически не боимся смерти и нового дня, но это наступит.

- Я разочарован этим фактом, хотя долгое счастье становится мучением, как и любовь, переходящая в жгучую ненависть, затем пустоту.

- Прекрасно человеческое счастье равное собираемому жемчугу.

- Мы хотели, чтобы ты остался.

Я улыбнулся, обнял их покрепче – У нас лишь этот добытый жемчуг. Завтра придут иные люди. Исчезнет лес, возникнет рукотворная пустыня, затем холод, лед. Разольется океан и снова вырастет лес, мы только лишь бусины на низке длинною в жизнь.

Где-то заскулил пес - Когда-нибудь я вернусь обратно, чтоб остаться с вами навсегда, без разочарования и жажды познания. Буду обыкновенно счастлив, охотно делясь этим, иначе сказке бесславный конец.

Она тихо рассмеялась, и я видел слезы в глазах. Мне припомнилось недавнее, поцелуй и луна, и озеро с лодкой. Была в этом некая знаковость грядущего. Эти слезы в глазах, они искрились настоящим богатством. Они были искренними, живыми, солоновато-горькими, полными любви и тепла. Я окажусь неисправимым грешником, если променяю это богатство на чью-либо ложь, будь она в тысячу раз притягательней.

Ушел я утром хмурым, налегке, без тяжести на сердце. Туман с реки скрыл их очертания, да рыжий пес на прощание звонко тявкнул. Лес был полон тишиной. Сумерки таили загадки. Небо затянули свинцом тучи, распухая рокотом грома и яростью ослепительных молний. Приближалась не шуточная гроза, тяжелые капли были ее глашатаи.

Шум сменил тишину и уже в скором времени я промок до нитки, но обратной дороги не существовало в моем сознании. Я отпил вина, поправил ремни, взбодрился, как мог и, не сбавляя шага, двинулся далее, навстречу надвигающейся грозе, потому что потом будет…

5. Гроза

Радужный мост, новая параллель, иное измерение и тамошние обитатели. Аборигены каменных джунглей, шипящего асфальта, взбешенные змеи чья кровь тепла. Адепты нравственного каннибализма, харизматические шуты, идущие по раскаленным головам морально падших трупов экзистенциализма.

Ловец молний барином ходит там. Ладно сшитый монстр-неофит от электричества выставленный напоказ. Близилась гроза и еще не минуло тысячелетнее царство языческого леса, не было ржавых пней с объедками сгинувших поколений, не выросли на просеках прожорливые муравейники смиренных рабов беспробудной свободы.

Их кости не перемололи в муку преломленного хлеба, не развеяли пеплом над волнами воскресших нив хаоса, не воздвигли из черепов пирамиды пряничных фараонов, где режь да ешь богочеловека суточная норма. Крупные капли идущего стеной дождя, алым сполохом оживающие в змеиных жалах вспышек молний скрыли мир. Гроза развертывала театр своего стихийного буйства.

Я торопился, дабы избежать знакомства с молнией. Расстрельно барабанил дождь, громовые раскаты грохотом сошедшихся скал оглушали. Темнело в глазах до дрожи в коленях, а за лесом было чисто поле и не убежать, не укрыться.

Дрожала земля под ногами, источая сырое тепло. Буйствовали духи мастей разных, парадом железного марша несясь на крыльях ветров студеного севера.

Молнии нещадно жалили дрогнувший, заскрипевший поклонами лес. Он в испуге тяжело и немощно взвыл, ему вторили скулением невидимые существа, рождая жуткое эхо. Они сбрасывали кожу сумеречной серости и наполнялись изумрудным свечением.

Молния с треском осыпала их искрами, превращая в кроваво-алые рубины и шипящие головешки. Более не осталось надежды на укрытие, да и где сыскать убежище, когда небо и земля сошлись не в шутку, а кость в кость. Человек не воин посреди этого поля, не его власть, не по нему сила.

Снова разорвала небо молния, ударила прямо под ноги. Обуглилась земля. Почуял близость паленой шкуры. Отшатнулся в сторону боясь потерять башмаки. Оглушило грохотом и я повалился в грязь, чувствуя горечь во рту.

Стихия бушевала, сорвавшись с цепи, она выла радостью вырвавшегося на волю зверя, юлила волчком по простору. Бесновалась словно одержимая, пировала на широкую ногу, потчуя свиту из духов, озаренных блеском сотен молний, в слепящих доспехах да венцах огненных. Преисполненных устрашающего величия, что человеку из грязи лучше не высовываться.

Шествовали они чинно и важно, свысока поглядывая в зеркало моей лужи кипящей пузырями дождя. Лиц таких я и видеть не мог никогда, а доведется рассказать про то, как выглядели, слов не сыщется подходящих. Не по человеческому уму такое занятие, иные они и выглядят иначе.

Алый пурпур, расшитый изумрудами да лунным жемчугом, мантии всадников трепещут в порывах ураганного ветра. Они преисполненные глубины и безразличия, там затаилась мощь и не вынести этого грозного взгляда, коль падет на тебя.

Страх доселе неведомый мне товарищ в приключившейся беде, шепчет тихо с дрожью на ухо - Беги со всех ног человечишко-букаха, хоть так, хоть эдак не миновать жерновов.

- Вслушайся, как свирепствуют, как грохочут колеса их колесниц. Раздавят не глядя.

- Поджимай песьий хвост да скули молитвами, авось свернут в другую сторону.

- Коль жить хочешь, моли! Комаха писклявая, во все легкие, на все лады! Кланяйся, покуда жив!

Не стерпел я подобного, выполз из грязи, пригрозил кулаком, заорал что есть силы – Куда прешь?! А ну поворачивай! Чего таращитесь?!

Эх, и шарахнуло после молнией. Искры из глаз посыпались, да шерсть дыбом встала, так и плюхнулся в лужу, грозя кулаком. Хохоту то было, им все же пир веселый, а мне жизнь жаловали, хоть и сидел в луже дурак молнией напуганный, все же живой.

- Вот значит, где они жируют в раздолье! – раздался голос и лихой удалец на гнедом коне, вынув меч булатный, рванул с места во весь опор.

Ветер вмиг скомкал его клич боевой, превратив в рыбий шепот. Блеснули золоченые шпоры, вонзившиеся в бока коня, блеснул яростно меч из стали булатной и витязь этот, таки сошелся с молнией.

Раз резануло слух громовым раскатом, два, прокатилась мелкая дрожь. Змеей огненной сползла молния, сжала слепящие кольца, рассыпалась миллионами искр зло шипящих. Снова загрохотало, бабахнуло, всколыхнув округу и стеной обрушился дождь.

Конь, обезумевший от чертовой пляски бури, потерявший безголового седока, весь в мыле с обугленной гривой, пронеся мимо. Его далее гнал ветер, крутил волчком и задувал в уши ужас змеиного шипения.

Он забавлялся, мучая несчастную животину, загоняя в силки смерти. После она прибрала свое добро. Взметнулась брызгами, вспенилась кровь, затрещали кости, струнами лопнули жилы да глаз с поволокой бессмысленно уставился в кровавую лужу.

Мудрая с избытком яда гадина, облюбовав еще не остывшую, оторванную голову коня, извиваясь пестрой лентой, вползла в раскрытый рот с запекшейся кровью. Она нашла свое логово, чтоб после породить выводок.

Гроза стихла, оставив после дрожащие оспы луж чистым полем, коленопреклоненный лес и жертвенные останки обугленного разгулом стихии зверья. Был там и мертвец-удалец, на положенном ему месте, подле шмата разорванного на куски коня с рваным шрамом от поцелуя молнии.

Дымили некогда дорогие сапоги, чернели в луже бренные кости. Обугленный череп с лопнувшими на вытекшими глазами, да тускло поблескивающие осколки оплавленного меча.

Молва еще не сотворила борца-мученика, павшего героя, не лицезрел его и я. Зачастую герой, это дурак встретивший молнию, в этом и состоит горькая суть подвига, без которого, как без испуганного коня мчащегося галопом на верную погибель. Седоку же невдомек, что дело это решенное. Духи же лишь потешаются, им это забава, игра, сгинул человек, такое бывает, а до дураков им нет интереса.

Думал, а человека уж нет, сижу в луже по маковку грязью измазан, выпученными глазами, безучастно дырявя пространство, изрытое угомонившейся стихией, оставившей пьянящий озон и кровавый алтарь насыщенный жертвенной плотью.

Дело за малым, дорога ждет и в короткий миг обозначилась, выведенная блеснувшим лучом солнца. Все же в северную сторону, как советовал нелюдим. Посреди любой лужи грозу не пересидишь, а в дурака обязательно превратишься.

6. Драконы, их великая пустошь

Ночи и дни до неузнаваемости перемешались, а ноги сами шли, зная лишь жжение пяток и усталость, что телу всегда сопутствует. Я может и думал о чем, да так чтоб не уснуть на ходу.

Конца и края не было среди тянущейся нитью долгих, тусклых дней, да и ночь не радовала блеском звезд на привале. Ворочаясь и цепляясь за сон, доставала тоскливая мысль, что заплутал словно попал в паутину, что середина первого и последнего немного левее, а может быть впереди по праву руку.

Горизонт далек, пейзаж однообразен, скучен и чем чаще я прикладывался к вину, тем более креп в решении вообще остановиться, пока все окружающее чудесным образом не исчезнет.

- Следует выпить – говорил себе и тут-же незамедлительно делал помногу раз, закрывал глаза, а солнце или же не наша серо-тускловатая стальная звезда у кромки горизонта, не пылала пламенем было всегда одинаковым.

Я всматривался с надеждою вдаль и только это затухающее бледное пятно лишенное привычного глазу величия висело в небе. Его ничто не связывало с этой землей.

Временами казалось, что все видимое лежит в одной плоскости, даже эхо, приняв разбег, звенит натянутой струной, это походило на едва живую картину, созданную из мела, пепла, пыли. Неважнецки загрунтованную на скверном холсте с проросшим местами бурым мхом.

Если и живет тут кто, то вероятней у тех громадных валунов, посетила такая догадка. Наверное, пьет по-черному и беспробудно настой горькой полыни, что повсеместно растет, жует грибы сырые, бредит невнятными речами, не жалует гостей редких. Смерть и ту бы выставил вон.

Приблизившись к месту единственно привлекавшему взгляд в этом плоском, невзрачном пространстве, я сделал один вполне логичный вывод – Необязательно идти туда, где нет смысла находиться.

Валуны оказались окаменелой кладкой громадных яиц, за которой обнаружилась темная яма, оттуда несло сыростью. Вскоре выполз и здешний абориген, немытый в драных лохмотьях и не произнеся слов добрых преградил мне путь.

Абсолютно бессмысленный, отрешенный взгляд остановился на моих пожитках, в этих глазах не было любопытства. Незнакомец смотрел на камни и казалось все живое мало заботило его своим присутствием.

- Правда не хватает огня? – он, то ли спросил, то ли так сказал и я не нашелся с ответом, потому что здесь, на мое мнение многого недоставало.

- Вот, во времена драконов, огня было вдоволь, во все чисто поле и солнцу перепадало.

- Пылало оно не хуже кузнецы – незнакомец тоскливо глянул на то самое серое пятно, замершее в срединной точке.

- Цвел край, в огне была благодать. Кабы знать все наперед и ждал бы иначе.

- Драконы то неспроста облюбовали здешние места, чутье их никогда не подводило, потому как древний народ они, поди, от самого солнце сотворения. О людях такого не скажешь – он замолчал, снова безучастно глянув в мою сторону.

- Огня не хватает и все что под рукою уже сжег, а огня все нет.

Я подошел к овальным окаменелостям, прикоснулся рукой, провел ладонью по гладкой поверхности. Камни были холодны словно мертвые тела в глубокой пещере.

- Это последняя кладка. Там в центре их королева, в ней еще теплится огонь, а я устал ждать. Мучительно это.

- Каждый раз предвосхищать пробуждение мертвого, предчувствуя силу биения сердца в глубине.

- Скорое рождение грядет, дни проходят испытывая твое терпение. Я раздуваю угли в себе и тихо остываю в сырости мерзкой ямы моей души, а в ней не угасло пламя, ждет своего часа.

- Ты не бойся, прикоснись, королева живая, а они мертвый камень.

- Зачем тебе это? – спросил я.

- Это же мой обет, данный однажды и я ему следую. Неужели ты путник не слышал о великой битве грозного воинства Химеры с драконьим племенем? Мы одолели их, всех драконов извели подчистую, осталась лишь эта кладка с королевой хранимая временем и тогда вызвался я произнеся слова клятвы, что если пробудится владычица, я стану ее палачом и история драконов на этом закончится.

- А дождешься ли? Вижу проказа тебя ест - я почувствовал себя довольно неловко, словно сболтнул лишнего, но в присутствии этого не в себе человека, ничего путного в голову не лезло. Он был ко всему еще и сумасшедший.

- Тебе какое дело? Пришел и слушай, что тебе рассказывают, а так иди своею дорогой, не морочь голову.

Следуя за прокаженным, я подошел к самому большому яйцу в окаменелой кладке, прикоснулся и тут же одернул руку, оно было действительно горячим.

- Я же говорил живая – хихикнув, сказал он.

- Королева. Матерь будущая. Чувствуешь ее огонь? – он вмиг изменился в лице, простота вошла в образ серьезного выражения текущих мыслей.

- Вот народится, тогда и посмотрим, кто мечом голову отсечет?

- Значит война не окончена? - переспросил я.

- Ты и впрямь дурак, где же такое видано, чтоб война в срок закончилась? – выкрикнул прокаженный.

- Придет тот день, настанет тот час, он всегда рядом и близок, как меч под рукой и тогда явлю я миру свое величие. Сойдусь в поединке с огнедышащей тварью и сдержу свою клятву.

- Люди еще прослышат обо мне и узнают, каково зло, что окончательно будет повержено. Пусть пока дремлет, я подожду, а после добуду ее голову – он расхохотался.

- Они узнают, всю правду, я им докажу.

Почему-то сейчас подумалось, что война, о которой он говорит, давным-давно окончилась и люди покинули здешние края. Но вот посмотреть на сумасшедшего, испепеленного драконом, при всей невероятности этой возможности, выглядело заманчиво. Дурака убитого молнией я видел, очень замечу познавательно, теперь вот не в своем уме человек намеревался продолжить войну, вернее с его слов окончательно завершить. Мнение дракона, оставалось вслух не высказанным.

- Еды не проси, ее нет. Вода для питья в любой луже.

Сумасшедший направился к своей норе, но перед входом остановился.

- Поверь, мертвое поле не лучшее место для привала, здесь смерть подолгу бродит, а ее дары сбываются, не жди угощений, да и земля здешняя бедна на яства. Мхи серые, мхи бурые, дурман, полынь горькая, коренья визгливые и колодец с черною водою, что не съешь, иль выпьешь, потеряешься, на худой конец помрешь в бреду и горячке.

- Помолись перед сном, может полегчает.

Прокаженный исчез в яме, откуда послышалось его ворчание. Вскоре возникла грязная пятерня за ней лохматая голова.

- Вот есть жаба старая, уже и не квакает, только норовит на груди моей греться. Будешь? – спросив, он снова исчез в яме. Донеслось едва разборчивое бормотание и появилась огромная коричневая жаба, ком подступил к моему горлу.

Эти два громадных на выкате безжизненных глаза, в печальном безразличии, но все же, умоляли съесть ее. Ноги мои предательски стали пятиться назад, остановил меня валун дремлющей королевы. Прокаженный вытолкнул жабу из ямы и выбрался сам, пнув существо ногой, он плотоядно облизнулся.

- Почти за честь земноводное, сейчас ты станешь трапезой двум знатным особам, которые проголодались - прокаженный заговорщически подмигнул, но тут случилось непредвиденное.

Раздался глухой треск и стук. Окаменелое яйцо пошатнулось, в том месте, где я коснулся рукой, образовалась глубокая, растущая трещина, она быстро поползла вверх, затем разделилась надвое, посыпалась мелкая крошка. После все это покрылось паутиной ломаных трещин, еще разок вздрогнуло и рассыпалось подняв облако пыли.

- Дракон! – завопил радостно прокаженный и скрылся в яме.

- Владычица – прошептал я, продолжая стоять на месте, на жабу же подобное чудо рождения никоим образом не повлияло. Выпученные глаза ее продолжали умолять съесть и она все же квакнула, что впоследствии предопределило дальнейшее развитие событий.

Новорожденная королева змеиным броском своей шеи, мигом проглотила старую жабу и уставилась на меня. Затем взгляд ее переметнулся на яму, из чрева которой показалось острие ржавого копья. Воздух наполнился жаром, словно рядом полыхал чудовищный пожар.

Хрипло с резким свистом затрубил рог сумасшедшего и вот он облаченный в бутафорные жестяные доспехи с трудом выбрался из ямы. Его ожидание испорченное долгими днями в безлюдной пустоши, обрело смысл дня и часа.

- Дракон! – вопил он дико, трубя в ржавый рог.

Пасть дракона раскрылась и вырвалось пламя, скрывшее безумца, огонь поглотил все, нору, пустошь, скудные пожитки. Королева-дракон громогласно зарычала, взмахнула крыльями и стрелой взмыла в небо. Выпустив напоследок клубы огня и дыма затмившие пустое серое солнце.

Из еды остался я в этом гнездовище драконьем, а будут ли они еще на свет божий лезть, проверять не особо хотелось. Равно, как и оказаться на одной из сторон в войне, что еще не угасла, а только дымит обугленными останками сумасшедшего, он то дождался своего часа, так правда и не исполнив свой обет.

Долго на месте я не топтался, отряхнулся от пыли, пригладил дымящиеся волосы и ускорив шаг, продолжил свой путь, оставив валуны далеко позади. Обременять себя выводами и извлекать некую мораль из увиденного собственными глазами, мне хватило обыкновенных впечатлений, с запахом и привкусом паленой шерсти.

Клятв и обетов я не давал, в безумцах не числился, чего увидел вовек не забуду, но на этом история с драконами почему-то не закончилась. Королева уже размерами и весом, надеюсь, всем остальным вошла в положенный сан, преградила мне путь.

Издав грозный рык, она сложила крылья. Снова меня окатило жаром. Отвесив земной поклон, я уселся перед ней.

- Какой чудесный день ваше величество – сказал, едва выдавив из себя эти слова и последующую дружелюбную улыбку.

Дракон встал на задние лапы и выпустил облако дыма, когда я прокашлялся, а глаза перестали слезиться, дым рассеялся, стелясь низко над землею. Передо мной стояла богато убранная женщина небывалой красоты, в этом мире ей точно не было подобных. Я поднялся на ноги и вновь поклонился, ожидая смиренно своей участи.

- Здравствуй пилигрим – королева хлопнула в ладоши, и тут же подле ее возник резной трон белого мрамора.

- Какую же службу я могу вам сослужить ваше величество?

Королева улыбнулась – Какой ты торопыга, отчего же так спешишь?

- Признаюсь честно ваше величество, человек я перекати-поле и с царственными особами вашей величины знаться мне не доводилось, но есть одна примета на этот случай всегда верная, коль повстречался ты с королевскою персоною, то жди службы.

- А если голову повелю сложить?

- Выходит, придется исполнить – ответил я, будучи уверен, что ничего подобного не сделаю.

- А мне вот думается, что люди твоей породы не расторопны по службе, а что касаемо головы и подавно – она лукаво улыбнулась.

- Это вы, верно, подметили, имеется такой недостаток ваше величество, в чем и не грех сознаться. Но посудите сами, чего ожидать от человека, живущего под небом этим, на земле, которая стен лишена, она ему вся дом родной, живешь подгоняемый ветром от берега к берегу.

- Что ж служение королевской крови не в твоей природе – заключила она, чуть подумав, я согласился.

- Большей пользы не наберется, а к малой, зачем обещать?

- Значит, соврал ты, про службу пилигрим?

- Не по умыслу какому худому, это, как услугу солнцу оказать, поклониться и быть благодарным теплу и свету, что оно дарит. С королевскими особами, первый встречный на дороге не всегда в помощь, какой он слуга?

- Человек тут необходим надежный и проверенный, одним словом заслуживающий доверия. Королева выслушала мои слова и надо заметить не прогневалась.

- Что ж, милости и признательность королевы тебе солнцу мешают сделать поклон? Но, услугу оказать придется.

- Я слушаю вас королева.

- Путь твой будет пролегать через великое множество земель разных, не поленись в рассказах своих путник вспомнить и обо мне. Пусть истории твои будут правдивы, чему ты живой свидетель, разнеси эту весть, что королева вернулась и пустошь Химеры умерла.

- Если позволите ваше величество, я упомяну и о красоте вашей не земной, чтоб история эта меж людей долго жила.

- Приятны мне твои слова, сослужи службу в становлении нового царства и его владычицы.

- Так тому и быть, исполню, если в пути не сгину – я поклонился и пошел своею дорогой.

Живое не терпит одиночества, так мне подумалось и это являлось правдою. Надо заметить, что солнце стало припекать мне спину, та тусклая серость поля, что гнетуще давила на взор, уступила место занимающимся повсюду искоркам нарождающейся жизни.

Вот так и часу не минуло с того момента, как истлел в пепел сумасшедший из ямы, а солнце наполнилось огнем, землица ожила ростками, пошла теплым паром, а завтра и не узнаешь этого поля. Есть тут правитель, будет и царство богатое, а также многое, многое.

7. Пил я с феей в эту ночь

Местность меняла свои очертания и в скором времени, казалось бы, бесконечное поле уступило место рытвинам и оврагам. С наступлением ночи все это воплотилось в зловещий, мрачный лабиринт царства сумерек, сырого тумана наполненного шорохами и пугливыми выкриками невидимых существ.

Сплошная неразрешимая головоломка, скорей всего я окончательно заплутал в данном мире тумана и едва различимых звериных троп. Идти далее не представлялось возможным, выбрав более безопасное место для отдыха, я решил заночевать, хоть страхи и множились.

Развел, как полагается огонь, порылся в оскудевших съестных припасах, присмотрел подходящую сухую траву для подстилки, развернул свою циновку. Казалось, жди сон путник и тут нечто живое свалилось прямо на голову.

Сказочные существа, это бывает пугливый комок черт знает чего, что свалится тебе на голову и при встрече с человеком, в их понимании не менее диковинным существом, редко когда сохраняют самообладание и готовы так запросто завести непринужденную приятельскую беседу.

Шарахнувшись в разные стороны и миновав первый испуг от подобной внезапной встречи, мы все же осмелились выйти из своих укрытий. Это была самая настоящая живая во плоти, крохотная фея. Блестели крошечными блюдцами удивленные глазенки, я жестом предложил выйти из темноты к огню.

Сложив радужного окраса крылья за спиной, она с удивлением и опаской посмотрела на меня и после прыснула со смеху. Видно выражение моего лица красноречиво говорило, что я не курил шаманский порошок и меня тоже разобрал смех.

- Ой, ты самый большой великан из всех кого я знаю лично или видела издалека. Хотя если смотреть издали, великаны совсем не похожи на великанов.

- Они забавные, потому что очень медлительные, словно на плечах гору несут - она подавила смешок.

- А ты, правда, испугался меня? - вот ни за что бы, ни подумала.

- Великан, нагоняющий страху на пауков жабьелапых из сырых оврагов, чтоб им темноты не видать тысячу лет и испугался маленькой феи – снова раздался ее смех не громче комариного писка.

- Свалилась на голову посреди ночи, тут особо не обрадуешься – буркнул я в ответ, принимаясь готовиться ко сну.

- Странно? – задумчиво сказала она.

- Великаны же не бродят оврагами, особенно ночью.

- Наверное и маленькие феи спят в крошечных домиках по ночам, там, где им положено в кровати, и думаю, это место не среди оврагов находится - только я сказал, как появились здешние обитатели.

Видом своим они могли только напугать до смерти, отвратительные, ужасные, мерзкие пауки с лапами перепончатыми и несло от них могильной сыростью. Фея, вспорхнув, тут же оказалась на моем плече и затараторила в ухо – Не отдавай меня великан, они убьют нас.

Поднявшись во весь рост, я присмотрелся повнимательней и ужаснулся. Там, среди темноты и мрака застыли орды мерзких, гротескных существ, отвратительные многоглазые морды, клыкастые пасти, шипы, иногда витые рога и только огонь сдерживал их, являясь нашей защитой.

Фея дрожала, причитая – Они убьют нас, убьют – после резко замерла.

- Остерегайся великан, они ядовитые, но панически боятся огня.

Собрав остатки храбрости, ведь меня окружила целая сотня, а то и более, страшилищ размером не более кошки, но жуть каких мерзких, еще для пущего веса расправив плечи и выпятив грудь, я достаточно громко сказал – Я друг королевы драконов!

Фея едва разборчиво пролепетала – Мы пропали. Какой же ты великан, если додумался пугать их драконами, ведь это огнедышащие загнали жабьелапых в овраги, это все знают.

- Нет, ты не великан, ты просто большой, нет огромный дурак.

- Теперь они рассвирепеют и точно убьют нас – фея всхлипнула.

Положение наше оказалось и в правду так себе. Огонь угасал, темнота и тошнотворная сырость неумолимо наступали. Дуреха на плече совсем пала духом и только всхлипывала. Я подобрал опустевшую фляжку с остатками деревенского самогона, лучший напиток для холодных ночей, там оставался, быть может глоток, тогда и решил я отыграть ярмарочного факира. Полыхнуть в толпу огнем, это просто обязано было сработать.

- Что же, коль вы такие храбрецы по неисчислимости своей, получайте проверку! Набрав полный рот , я поднес горящую ветку к губам и подобно факиру прыснул огнем в зрителя, для пущего страху зарычав медведем. Свора в панике бросилась врассыпную.

Страх сделал свое дело, равно как и я. Можно смело записаться в герои, не намочив штанов и пяток грязных миру не явив, мне удалось обратить в бегство целое войско, пусть даже и пауков. Им бы храбрости малость, да кто же победителей судит?

Радость маленькой феи не знала границ. Она, не умолкая, тараторила – Великан герой. Великан победитель – и после, узнав, что я обыкновенный пилигрим странствующий, конечно же, расстроилась.

- И в правду маловат ты для великана, как я сразу не заметила.

- Действительно просто человек, ничего великанского и глаза не те, да и уши, а нос совсем не такой. Как я проглядела?

- Совсем не тот нос, про зубы вовсе умолчу, совсем не такие как у великанов.

Немного помолчав, будучи в раздумьях, фея, вспорхнув, приземлилась на камень – Великаны и огнем то не дышат. Живут сами по себе и средь облаков в своем огромном мире, никого не замечают, даже нас, фей.

- И они не из пугливых. Молчат все время, бродят в горах, камни разные собирают, с облаками дружбу водят, а ночью никогда не спят, звезды считают. Они другие.

- Смотрю, любишь ты без умолку болтать, неужели все феи такие болтушки?

- И совсем мы не болтушки – ответила фея.

- Это люди попусту языком молоть придумали, а мы цену словам знаем. Зазря и языком не пошевелим – она подошла к огню, протянула ручки к пламени.

- Мы феи даже очень серьезный народ, деловитый, не чета всяким там.

- Про всяких там я не знаю, не встречал, не приходилось. Но, то, что людоеды или вот эти страшилища с вами не сравнятся, это факт – сказал я.

- Конечно, какое тут сравнение – согласилась фея, опять вспорхнула и приблизилась ко мне.

- Но вел ты себя достойно, даже храбро, хоть и глупо – она усмехнулась.

- Друг королевы драконов, надо же такое придумать. Драконы, поди, давно перевелись в наших местах, ими уж и деток малых не пугают.

- Должен тебе сообщить, что они все-таки есть и в этом я недавно убедился и видел их королеву, как тебя сейчас.

Фея, сделав полуоборот, подлетела к костру – Странно это. Пришел человек из стороны, где некогда драконы правили, там же пустошь – фея призадумалась.

- Говоришь, их видел, а, знаешь ли, что подобное означает?

Мне показалось, что сейчас я узнаю некую тайну. Фея призадумавшись ненадолго, начала говорить.

- Повстречать дракона в наших краях, знак судьбоносный, тяжкий для плеч. Просьбу его исполнить, ожидай испытания трудные. Перст судьбы коснется тебя, через жернова небесные путь будет пролегать, не по человеку такая драконова служба.

- Стоит ли встреча подобная, потери радостей земных? Одни лишь лишения, ни неба на земле, ни дороги к дому на закате времен. Скитаться меж миров в бесконечных сумерках, всегда возвращаться к реке, которую не перейти вброд, не переплыть за монету иль слово заветное. Просто костер догорит и останется дорога, ей не будет конца – фея вздрогнула.

- Мне кажется, ты все выдумал, не ведая какими словами играешь и с кем вздумал шутки шутить. Накличешь беду, не буди ее пусть дремлет, иначе сгинешь, пропадешь, смерть не та подруга с кем дружбу стоит водить.

- Дракон существо древнее на заре мира они властвовали, об этом следует помнить, но никак уж службу служить, не по человеку такая компания.

Фея после улыбнулась – А вот теперь я просто обязана отблагодарить моего храброго спасителя.

- Учти намек, золота не проси, оно не к чему тебе в здешних оврагах и там куда идешь. Подарю ка я тебе странник трубку курительную с секретом, который не раскрою сейчас, после сам узнаешь – она хохотнула и хлопнула в ладоши.

- И перед дорогой дальнею, следует хорошенько подкрепиться – все в один миг исполнилось, это же сказка, значит, есть место для крошечного чуда.

Распивать вино в обществе сказочного существа дело мудреное, в руках моих кубок в ее наперсток. Я сидел да слушал о всяких событиях происходивших в королевстве фей, коих происходило, как в муравейнике. Да и сам я в долгу не остался, было что рассказать, одни людоеды чего стоили, вина не мало было выпито в ту ночь.

Так и коротали время за неторопливым разговором. Я сказал, что путь мой лежит в северную сторону к студеному морю и тамошним городам диковинным, на что фея ответила – Ждут тебя болота бескрайние и те, кто там обитает. Молва про них ходит не добрая, от того что вода там застоялась и испарения зловонные кругом, вот все и сторонятся тех мест гиблых. Всякое бывает, особенно если ночью случается.

- Главное тропку верную выбрать, да как следует подготовиться, чтоб чего не приключилось худого.

- А кто ж там живет?

Фея усмехнулась – Кто? Кто? Те, кто ветра не слышал, да солнца не терпит. Те, у кого душа болотам подобна.

- Увидишь кого, заговоришь с кем, знай местный житель, не бывает прохожих там.

- От тамошних жителей всегда тиной несет, да и грязнули они порядочные. Огня они сторонятся, тропы путать любят, а у трясин всегда черт болотный крутится волчком.

- Страшный зануда и попрошайка, один ответ на все имеет, подавай ему золотой, нам-то феям он не страшен, имеем на него управу, а вот человеку прохожему поберечься надобно. Так как не прочь этот дядька и в трясину утянуть путника заплутавшего.

- Лучше на запад иди, за солнцем, там люди и места обжитые, тропы хоженые, городов много красивых, есть на что посмотреть, а болота полны опасностей разных. Всякое может случиться – фея смолкла, зевнула.

- Вот жабьелапые из оврагов дружбу с болотным народом водят. Наверное, теперь по всем кочкам новость о битве ночной разнесли, так что теплого приема не жди.

За такими разговорами ночь и прошла. Брезжил рассвет. Оврагами ходил густой туман, не прекращавший попыток затушить огонь. Он накатывал, после ворчливо отступая. Снова собирался с силами и поглощал очертания окружающего пространства.

Заторопилась фея восвояси. Жила она оказывается на изгибе радуги и с первой росой надо быть дома, там ждут, волнуются. Я спросил про горшок с золотом, который припрятан на самом конце радуги, она ответила – Все это враки.

- Там живет старый ворчун ключник и никого не пускает, а золота у него отродясь не было. Он обыкновенный нелюдимый отшельник и порядочный выпивоха, вот и все.

Вспыхнула первая капля росы искристым алмазом, фея улетела, забыв второпях попрощаться. Я собрал в котомку остатки ночного пиршества, взял трубку дареную и двинулся в путь.

Следов бегства безобразной паучьей орды я не обнаружил, равно как и брошенных трофеев. Возникло такое чувство, что испытав самый главный страх в этом устрашающем поражении пугливой мелкой души, они разом провалились сквозь землю и след их простыл. Лишь редеющий туман окружил меня со всех сторон, окутывая прохладой и вязью сырости, оставляя после крупные капли росы на одежде.

Овраги мельчали, вскоре показалось восходящее солнце, вспыхнула пестрая радуга фей, вдали серел корявый пролесок, за которым начинались болота. Я ускорил шаг навстречу тому, что обязательно поджидало впереди.