Hiran

Солнце клонилось к закату, раскрашивая небо над городским парком в бледные акварельные тона. В это время здесь всегда было тихо: редкие прохожие спешили домой, птицы начинали свои вечерние переклички, а воздух наполнялся терпкой свежестью увядающих листьев.

На старой деревянной скамейке, стоящей в тени раскидистого клена, сидел парень. На вид ему можно было дать около двадцати — обычные черты лица, спокойный взгляд темных глаз, погруженный в чтение потрепанной книги в мягкой обложке. Одет он был просто: потертые джинсы, серая толстовка с капюшоном, кеды. Ничего примечательного, если бы не одна деталь.

Его руки.

Они были сплошь обмотаны полосками разноцветной ткани. Узкие лоскутки всех мыслимых оттенков — от глубокого, почти черного красного до выцветшего серого, от ярко-зеленого до нежного фиолетового и ослепительно-белого — плотным слоем покрывали кожу от запястий до самых костяшек. Ткани были старыми, местами вытертыми, но чистыми, и создавали причудливую, похожую на лоскутное одеяло, мозаику. Для чего они служили — оставалось загадкой. Возможно, скрывали шрамы, а может, были странным амулетом или просто причудой. Парень, казалось, не замечал их, переворачивая страницы с осторожностью человека, привыкшего к такой оплетке.

Тишину вечера нарушил странный звук. Сначала он был похож на шелест листвы, но слишком быстрый, слишком резкий. Парень поднял голову от книги, всматриваясь в густую крону над собой. И в следующую секунду ветки над ним отчаянно затрещали, и вниз, прямо на газон перед скамейкой, кубарем слетело что-то маленькое и шумное.

Это был мальчик. Лет пяти, не больше, в перепачканных зеленых шортах и футболке с роботом. Он шлепнулся на мягкую траву и тут же сморщился, зажимая ушибленное колено ладошкой.

— Ай-ай-ай! — захныкал он, но, заметив рядом незнакомца, мгновенно затих.

Глаза мальчика, большие и еще влажные от подступающих слез, расширились от ужаса. Он смотрел на парня так, словно перед ним сидел не обычный читающий юноша, а как минимум голодный тигр.

— Не ешь меня! — выпалил он тоненьким голоском, испуганно глядя на него снизу вверх.

Парень захлопнул книгу, и его губы тронула легкая, спокойная улыбка. В ней не было ни насмешки, ни угрозы — только мягкое удивление и желание успокоить.

— Не бойся, — сказал он тихо. — Я не ем людей.

Его голос звучал ровно и дружелюбно, и на мгновение в вечернем воздухе повисла пауза, наполненная лишь шелестом листвы и тиканьем первых сверчков.

Мальчик потирал ушибленную ногу, шмыгал носом и уставился на незнакомца с прежним напряжением, в котором, впрочем, уже начало просыпаться любопытство.

— А ты... ты правда Хиран? — выпалил мальчик, и его голос дрогнул. — Мне папа говорил, что хиранов все боятся. Что вы — бандиты и работорговцы, и закон вас вообще запрещает по всему Альянсу.

Парень усмехнулся — не обиженно, а скорее устало, будто слышал этот вопрос уже тысячу раз.

— А ещё хираны бывают исследователями, путешественниками и даже освободителями, — спокойно ответил он. — Только про это почему-то никто не рассказывает, да? Легче показывать пальцем на тех, кто свободу использует во зло.

Он опустил руку к небольшому потертому подсумку, висевшему на поясе. Металлическая молния с тихим шорохом разъехалась в стороны, и он извлек оттуда небольшую стеклянную бутылку. На свету жидкость внутри переливалась глубоким, густым фиолетовым цветом — почти чернильным, с едва уловимым лиловым отливом.

— Лови, — парень аккуратно, но уверенно бросил бутылку мальчику. Тот поймал её обеими руками, даже не дрогнув — реакция у пацана оказалась отличная. — Это вино. Древний рецепт, — добавил парень с загадочным блеском в глазах. — Если выпьешь, я расскажу тебе всё, что хочешь знать про хиранов.

Мальчик с сомнением уставился на бутылку. "Вино" — это что-то взрослое и запретное. Но фиолетовая жидкость так красиво переливалась в лучах заката, а обещание узнать тайну оказалось сильнее.

Он открутил крышку, опасливо понюхал горлышко. Пахло ягодами, чем-то сладким и знакомым. Сделав глубокий вдох, мальчик запрокинул голову и сделал несколько жадных глотков.

Секунду он сидел с закрытыми глазами, ожидая, видимо, что сейчас его начнут превращать в лягушку или случится что-то необычное. Но ничего не произошло. Только вкус... Вкус был приятный, но явно не винный.

— Это просто сок, — разочарованно протянул мальчик, опуская бутылку. — Без сахара даже.

Парень усмехнулся, откидываясь на спинку скамейки.

— А ты чего хотел? Чтобы я пятилетнего ребёнка вином поил? — он покачал головой. — Я вообще-то не чудовище. Просто сок. Полезно для костей.

Мальчик надул губы, чувствуя себя немного обманутым, но любопытство всё ещё зудело под кожей.

— Так ты расскажешь? — напомнил он, протягивая пустую бутылку обратно. — Про хиранов. Почему их все боятся? Вы же не все плохие, да?

Парень забрал бутылку, убирая её обратно в подсумок, и на несколько секунд задумался, глядя куда-то сквозь деревья. Краем глаза он уже несколько минут наблюдал за мальчиком внимательнее, чем могло показаться. Реакция при ловле бутылки, то, как он сгруппировался при падении с дерева, даже то, как держал спину — всё это говорило о чём-то большем, чем просто здоровый ребёнок.

Сенсорный адреналин, пусть и не продвинутый, ловил странные колебания от этого пацана. Слишком плотная аура для пяти лет. Слишком собранное тело. Амбициозность — редкая штука, особенно в таком возрасте. Обычно она просыпается позже, когда искра начинает голодать по развитию. Но этот... этот родился с ней.

— Понимаешь, — начал он негромко, — свобода — штука опасная. Если у тебя есть сила её удержать — и свою, и тех, кто рядом, — ты можешь делать что хочешь. Путешествовать, исследовать, помогать людям... Но если силы не хватит — не сносить тебе головы. Или чего похуже.

Он повертел в воздухе своей разноцветной рукой.

— А те, у кого силы хватает, но совести нет... ну, про них ты уже слышал. Бандиты, работорговцы, эксплуататоры. Про таких всегда пишут в новостях. А про тех, кто города спасает или детей из беды вытаскивает, — он пожал плечами, — кому интересно? Газеты любят кровь.

Мальчик задумался, переваривая услышанное. Потом кивнул на руку парня:

— А это зачем? Тряпки эти?

Парень посмотрел на свою пёструю обмотку и коротко хмыкнул.

— А, это... просто стиль. Символы всякие. Красный — сила, фиолетовый — надежда, и так далее, — он пошевелил пальцами, и лоскутки колыхнулись. — Глупость, конечно. Но я люблю всё сразу. И в мелочи верю. Даже если знаю, что это просто тряпки.

Он улыбнулся — открыто и чуть насмешливо над самим собой, а потом вдруг подался вперёд, разглядывая мальчика уже совсем другим взглядом — оценивающим, но без угрозы.

— Слушай, пацан, — сказал он негромко. — А ты сам-то кто? С дерева падаешь — даже не плачешь толком. Бутылку ловишь — будто каждый день тренируешься. Сколько тебе? Пять? Шесть?

— Пять, — буркнул мальчик, насторожившись.

— Пять, — повторил парень и покачал головой. — Амбициозный, значит. Быстро растешь. Силы в тебе уже... ну, на семерых сверстников потянешь, не меньше. Я в тебе это чувствую.

Мальчик моргнул. Никто раньше не говорил с ним об этом вслух. Родители знали, конечно, но они просто учили не светить лишним, не высовываться. А тут чужой человек с разноцветными руками спокойно называет вещи своими именами.

— Откуда ты...

— Сенсорика, — парень коротко постучал себя по виску. — Базовый уровень, но таких, как ты, за версту видно. Редкая штука, знаешь ли. Из таких либо хираны хорошие получаются, либо военные. Иногда учёные, если в голову ударит.

Он замолчал, о чём-то раздумывая, а потом вдруг поднялся со скамейки, хрустнув спиной.

— Ладно, сидеть тут надоело. Я на рынок собирался, кое-что прикупить, — он глянул на мальчика сверху вниз. — Составишь компанию? Заодно расскажешь, чего ты с дерева сиганул. Не просто так ведь, а?

Вопрос прозвучал будто между прочим, но в глазах парня мелькнула искра настоящего интереса. Слишком уж вовремя этот пацан с неба свалился. Слишком уж ровно в тот момент, когда он сидел и думал, чем бы заняться вечером.

Мальчик заколебался всего на секунду. Чужой, запрещённый, опасный — всё это было. Но ещё было любопытство, которое в амбициозных детях всегда сильнее страха.

— А родители? — спросил он на всякий случай.

— А родители, — усмехнулся парень, — пусть теперь ищут, если хватит сил. Шучу. Вернёшься через час, никто и не заметит. Ты ж у нас уже почти взрослый.

Он развернулся и, не оглядываясь, пошёл по дорожке в сторону огней начинающего зажигаться города.

— Ну, идёшь? — донеслось уже через плечо.

Мальчик вскочил, отряхнул штаны, и, бросив быстрый взгляд на тёмные уже деревья, с которых упал, побежал догонять своего нового знакомого.

Рынок гудел, переливался огнями и пах тысячей разных запахов — жареным мясом, пряностями, свежим хлебом, потом и дешёвыми духами. Мальчик вертел головой во все стороны, пытаясь ухватить сразу всё, но при этом не отставал от своего спутника ни на шаг.

Алан — так звали парня с разноцветными руками, хотя мальчик этого ещё не знал — шёл по рыночной площади неторопливо, почти лениво. Но мальчик, семенящий рядом, быстро понял: эта лень обманчива. Взгляд Алана то и дело цеплялся за мелочи — залётную птицу над головой, подозрительный шорох в переулке, руку незнакомца, слишком быстро нырнувшую в карман.

А ещё мальчик заметил другое. Люди расступались.

Не демонстративно, не с криками. Просто когда Алан приближался, торговцы вдруг находили срочное дело за прилавком, покупатели отворачивались к лоткам с пряностями, а компания подозрительных типов у фонтана резко свернула разговор и растворилась в толпе.

— Чего они? — не выдержал мальчик, когда очередной мужик с тележкой чуть ли не в стену вжался, пропуская их.

Алан скосил глаза на своего спутника и усмехнулся.

— А ты не догадываешься? — он кивнул на собственную спину, будто там что-то было написано. — Я для этого региона слишком жирный кусок. Двадцать тысяч очков — звучит не как цифра, а как приговор для местных.

Мальчик наморщил лоб, явно пытаясь вспомнить, что ему говорили про очки. Где-то на задворках памяти всплыли обрывки разговоров взрослых: "У того хирана тысяч пять, лучше не связываться", "Стража с восемью тысячами чести его не возьмёт"...

— А это много? — спросил он прямо. — Двадцать тысяч?

Алан остановился у лотка с сухофруктами, делая вид, что разглядывает курагу, и ответил негромко, чтобы торговец не услышал:

— В королевстве Ателия, где мы сейчас, — это до хрена. Тут регион безопасный, понимаешь? Средний хиран таскает на себе очков четыре-пять тысяч. Стража и армия — до восьми, если повезёт. А я...

Он развёл руками, и разноцветные тряпки на запястьях колыхнулись.

— А я тут как слон в посудной лавке. Двадцать тысяч по местным меркам — это монстр. Они не знают, что в других регионах такие цифры — разминка. Для них я — угроза.

Мальчик шмыгнул носом, переваривая информацию. Потом вдруг спросил:

— А чего ты тогда здесь делаешь, если такой страшный?

Алан хмыкнул, кинул торговцу пару монет и взял горсть кураги, протянув половину мальчику.

— Живу, — просто ответил он. — Не все хираны бегают и взрывают всё вокруг. Некоторые просто хотят, чтобы их оставили в покое. — Он прожевал сухофрукт и добавил: — Проблема в том, что покой не дают. Ни местные, ни такие, как я.

Они прошли ещё немного, и мальчик вдруг поймал себя на том, что впервые за весь вечер совсем не думает о том, что этот парень — запрещённый, опасный, чужой. С ним было... спокойно. Странно, но спокойно.

— Меня, кстати, Ланн зовут, — выпалил он неожиданно для самого себя.

Алан глянул на него с лёгким удивлением, потом уголок его губ дрогнул в улыбке.

— Ланн, значит. Коротко. Хорошо, — он протянул руку, и Ланн, поколебавшись секунду, пожал её — осторожно, будто боялся, что тряпки рассыпятся. — А я Алан.

— Алан, — повторил Ланн, примеряя имя на язык. — Твоё имя тоже на "ан" заканчивается.

— Совпадение, — пожал плечами Алан. — Или нет. Кто знает, как родители выбирают.

Он уже хотел сказать что-то ещё, но вдруг замер, и Ланн физически почувствовал, как изменилось напряжение вокруг. Алан смотрел куда-то вперёд, в толпу, и взгляд его из лениво-спокойного превратился в... Ланн не знал, как это назвать. Опасный взгляд. Хищный.

— А вот и местные любители лёгкой наживы, — негромко проговорил Алан. — Ланн, держись сзади и ничего не бойся. И главное — не лезь.

Из толпы к ним уже двигались пятеро. Форма стражников, но какая-то потрёпанная, не парадная. Рожи — те ещё. И оружие наголо.

— Хиран, — пробасил тот, что шёл первым, останавливаясь в трёх шагах. — Предъяви документы.

Алан даже не повернул головы. Он всё так же смотрел куда-то вперёд, в сторону старой вывески в конце рыночной площади.

— Нет времени, — бросил он лениво. — Сидеть тут с вами, бумажки разглядывать.

Стражник открыл рот, чтобы рявкнуть что-то угрожающее, но договорить не успел.

Ланн моргнул.

Он моргнул всего на секунду — самое обычное дело, когда в глаз что-то попадает. Но за эту секунду что-то произошло. Воздух качнулся, пахнуло ветром, и стражник, который только что стоял с наглой рожей и оружием в руках, уже лежал на земле лицом вниз, даже не шевелясь.

Остальные четверо замерли, раззявив рты. Они смотрели то на своего командира, то на Алана, который продолжал идти, будто ничего не случилось.

— Э-э-э... — выдавил один.

— Чего встали? — бросил Алан через плечо. — Поднимайте своего. Живой, просто поспать решил.

Ланн догнал его в три прыжка, путаясь в собственных ногах от волнения.

— Ты чего сделал? — выпалил он, задрав голову. — Я ничего не видел! Он просто... упал? Ты его?..

— Да, я, — Алан даже не сбавил шага. — Сбегал до него, врезал нормально, чтобы вырубился сразу, и вернулся обратно. Туда-сюда.

— Как сбегал? — Ланн остановился, не веря ушам. — Ты же стоял тут! Рядом со мной!

Алан обернулся, и на лице его была та самая ленивая усмешка.

— Быстро сбегал. Быстрее, чем твои глаза успели заметить. И быстрее, чем их мозги поняли, что произошло. — Он кивнул в сторону очухавшихся стражников, которые теперь суетливо трясли своего командира. — Видишь? До сих пор не въехали.

Ланн хотел спросить ещё что-то, но Алан уже отвернулся и указал вперёд:

— Пришли.

Прямо перед ними красовалась старая, видавшая виды вывеска: «У Кэла». Деревянная, с облупившейся краской, но буквы читались чётко. Из-за двери тянуло таким запахом свежей выпечки, что у Ланна живот скрутило мгновенно.

— Кто такой Кэл? — спросил он, но Алан уже толкнул дверь.

Внутри оказалось тесно, но уютно. Несколько деревянных столов, низкий потолок, и жаровня в углу, от которой шёл жар. За прилавком стоял мужчина — и Ланн чуть не споткнулся на пороге.

Старик? Ну да, седой. Волосы белые, как первый снег, и густая щетина того же цвета. Но стариком этого мужика язык не поворачивался назвать. Плечи — шире дверного проёма, руки — как брёвна, бугрящиеся мышцами даже под простой холщовой рубахой. Он стоял прямой, как кол, и смотрел на вошедших спокойным, тяжёлым взглядом человека, который в этой жизни уже всё видел и ничего не боится.

— Алан, — голос у него оказался низким, рокочущим. — Опять ты. И не один.

— Кэл, — кивнул Алан, подходя к прилавку. — Две булки. Самых свежих.

Кэл глянул на Ланна, и мальчику на секунду показалось, что этот взгляд прошивает насквозь, видит все его потроха и даже то, что мама говорила не делать.

— Мелкий с тобой? — спросил Кэл, не отводя глаз от Ланна.

— Со мной. Провожу экскурсию по ночному рынку, — усмехнулся Алан. — Булки давай, я тороплюсь.

Кэл хмыкнул, но спорить не стал. Откуда-то из-под прилавка он достал два огромных, ещё горячих хлеба с хрустящей корочкой, завёрнутых в пергамент. Пахло от них так, что у Ланна слюна в три ручья потекла.

— Сто пятьдесят келей, — буркнул Кэл.

Алан бросил на прилавок монеты, взял свёртки и один сразу протянул Ланну.

— Держи. Жуй на ходу.

Ланн схватил булку обеими руками, обжёг пальцы, но не выпустил. Откусил — и чуть не застонал от удовольствия. Таких вкусных булок он в жизни не ел. Мягкая, сладковатая, с какой-то пряной начинкой внутри...

Он обернулся уже в дверях, чтобы бросить взгляд на Кэла. Старик (или не старик?) стоял, опершись могучими руками о прилавок, и смотрел им вслед. В глазах его читалось что-то странное — будто он знал об Алане что-то такое, чего не знал никто другой.

Дверь захлопнулась, и они снова вышли в рыночную суету.

Семь дней пролетели как одно мгновение.

Каждое утро Ланн просыпался, едва солнце поднималось над крышами, и бежал в парк. К той самой скамейке. И каждый раз Алан уже ждал его — сидел с книгой или просто смотрел в небо, но стоило Ланну появиться, как на лице его появлялась та самая лёгкая улыбка.

Они ходили на рынок, и Алан больше никого не вырубал. Просто ходили, смотрели, болтали. Ланн узнал, что Алан обожает солёные крендельки, а терпеть не может рыбу. Что он спит мало, потому что "сенсорика не даёт", и что свои разноцветные тряпки он меняет раз в полгода — "когда грязные совсем, а так пофиг".

Заходили к Кэлу каждый день. Старый пекарь сначала косился на пацана, но потом привык. А на третий день Ланн, уминая очередную булку, ляпнул:

— Дядь Кэл, а у вас всегда такие вкусные?

Кэл замер на секунду, потом хмыкнул, но в глазах его мелькнуло что-то тёплое.

— Дядь Кэл, значит, — проворчал он, но рука сама потянулась дать Ланну ещё одну сдобу. — Ладно, мелкий, жуй давай.

Алан только усмехнулся в сторонке.

Они разговаривали обо всём на свете. О том, почему небо голубое (Алан нёс какую-то чушь про искру и атмосферу, Ланн делал вид, что верит). О том, кто сильнее — хиран с тысячью очков или стражник с тремя тысячами чести. О том, страшно ли умирать.

— Страшно не умирать, — ответил тогда Алан, глядя в закат. — Страшно не попробовать всё, что хотел.

Ланн запомнил это.

А на седьмой день всё изменилось.

Ланн прибежал в парк, как обычно, запыхавшийся, с развязавшимся шнурком на кедах. Но Алан не сидел на скамейке. Он стоял рядом с ней — и это уже было странно. Алан всегда сидел.

Он смотрел на Ланна, и в глазах его было что-то новое. Не грусть, нет. Спокойствие. Но такое... тяжёлое, что ли.

— Подойди, — сказал Алан тихо.

Ланн подошёл, чувствуя, как внутри зарождается холодок. Он не знал, что случилось, но знал — что-то случится.

Алан медленно, почти торжественно, потянулся к своей правой руке. Пальцы его нащупали фиолетовую тряпицу — ту самую, что была ближе всех к запястью. Лоскут цвета надежды, как он сам говорил. Размотал аккуратно, бережно, будто снимал не тряпку, а сдирал кожу.

Фиолетовая ткань легла на ладонь Алана, а потом он взял руку Ланна и вложил этот лоскут в его маленькую ладошку.

— Сожми, — сказал он.

Ланн сжал. Ткань была мягкой, тёплой от руки Алана.

— Запомни этот цвет, — голос Алана звучал ровно, но в нём была сила, от которой мурашки бежали по спине. — Фиолетовый — это надежда. Ты должен понимать это. Всегда. Даже когда кажется, что выхода нет. Даже когда все вокруг говорят, что ты никто. Надежда — это то, что отличает хиранов от бандитов. То, что отличает живых от мёртвых.

Ланн смотрел на тряпицу, потом на Алана, и в горле вставал ком.

— Ты... ты уходишь? — спросил он, и голос предательски дрогнул.

Алан улыбнулся — той самой улыбкой, но теперь Ланн видел в ней что-то другое. Прощание.

— Ухожу. Дела, — он потрепал Ланна по голове, и рука его была тёплой и тяжёлой. — Но мы встретимся ещё. Если ты решишь выйти в мир — мы обязательно встретимся. Запомни это.

— Алан... — Ланн чувствовал, как глаза начинает жечь. — А можно я с тобой? Я буду полезным, я сильный, я...

— Нельзя, — мягко перебил Алан. — Ты ещё маленький. Не телом — телом ты уже вон какой, — он усмехнулся, — а жизнью. Ты ещё не видел ничего. Подрасти. Наберись сил. А потом... потом сам решишь, кем хочешь стать. Хираном, военным, пекарем как Кэл — неважно. Главное — решить самому.

Ланн хотел сказать ещё что-то, но слова застряли в горле. Алан улыбнулся в последний раз — тепло, открыто, по-дружески.

— Береги тряпку. И помни про надежду.

А потом его не стало.

Ланн моргнул — и скамейка опустела. Только лёгкий ветер шевелил листву на том месте, где только что стоял человек с разноцветными руками.

Ланн стоял, сжимая в кулаке фиолетовый лоскут, и слёзы текли по щекам. Он даже не пытался их вытереть. Семь дней. Всего семь дней, а этот странный, запрещённый, опасный хиран стал ему ближе, чем многие, кого он знал всю жизнь.

Где-то вдалеке зажглись первые фонари. Рынок начинал затихать. А Ланн всё стоял и смотрел на пустую скамейку, сжимая в руке фиолетовую надежду.

— ...и поэтому тауматургическая физика рассматривает искру не как субстанцию, а как полевое взаимодействие.

Ланн проснулся от того, что ткнулся носом в собственную тетрадь.

Голос преподавателя звучал где-то далеко-далеко, в другом мире, куда Ланну не было никакого дела. Веки слипались, во рту было сухо, а шея затекла от неудобной позы.

— Господин Ланн, может быть, вы поделитесь с классом, что именно так увлекательно пишут ваши слюни на странице сорок три?

Класс захихикал. Ланн выпрямился, разлепил глаза и с достоинством вытер подбородок рукавом формы.

— Я обдумывал практическое применение теории, уважаемый Тормон, — заявил он с таким серьёзным лицом, что несколько человек прыснули уже в голос.

— Обдумывали, значит, — старый тауматург поправил очки и вздохнул. — Ланн, Ланн... Десять лет в академии, а ты до сих пор путаешь левостороннее вращение искры с правосторонним. Впрочем, — он махнул рукой, — ладно. Через месяц экзамены. Если не сдашь базовую теорию, пойдёшь в ремесленники. Там твоя неуёмная энергия хоть пользу принесёт.

Ланн только ухмыльнулся, откидываясь на спинку стула. Ремесленники? Да он скорее с крыши академии прыгнет, чем будет горшки обжигать. Хотя прыгать с крыши — это вариант. Надо будет глянуть, есть ли там карнизы покрепче.

— Ланн, — шепнул сосед справа, рыжий веснушчатый парень по прозвищу Тигренок (настоящее имя давно забыли, потому что в пять лет он притащил в академию найденного в лесу котёнка и ни за что не хотел с ним расставаться). — Ты чего, опять ночью не спал?

— Спал, — буркнул Ланн, косясь на дверь. — Просто сон интересный приснился. Про детство.

— Ого, — Тигренок удивился. — Ты помнишь детство? Я своё помню смутно. Только как в академию пришли, и всё.

Ланн не ответил. Он сжал под партой левую руку — там, где на мизинце была намотана узкая полоска выцветшей фиолетовой ткани. За десять лет она истончилась почти до прозрачности, но Ланн ни разу её не снимал. Даже когда форма требовала "чистых рук" — он просто заплетал лоскут так, чтобы был незаметен.

Фиолетовый — надежда.

Странно, но иногда, когда становилось совсем хреново (а становилось, ещё как), Ланн сжимал эту тряпку и вспоминал тот вечер. Рынок. Булки у дяди Кэла. Стражника, который упал лицом в грязь, даже не поняв, что случилось. И человека с разноцветными руками, который смотрел на него и видел не просто пацана, а что-то большее.

— Ланн! — голос Тормона вырвал из воспоминаний. — К доске!

— А? — Ланн подскочил, едва не опрокинув стул. — Зачем?

— Затем, что экзамены на носу, а ты спишь! — преподаватель ткнул указкой в доску, где была начерчена какая-то сложная схема с потоками искры. — Объясни классу, как работает Ленон-передатчик. Без теории — только практическая часть. Это ты хоть знаешь?

Ланн вышел к доске, почесал затылок и вдруг выдал:

— Ну, Ленон — это ракушка такая. В ней искровые струны резонируют с атмосферной искрой. Если знать частоту, можно передать голос. Или перехватить чужой разговор, если волну подобрать.

В классе повисла тишина. Тормон поднял брови.

— Это... верно, — сказал он с явным удивлением. — Но откуда? Ты же на лекциях спишь.

— Книжки читал, — пожал плечами Ланн. — Не всё же по крышам лазить.

Кто-то сзади хмыкнул: "Как же, не лазишь". Но Ланн проигнорировал. Он действительно читал — иногда, редко, урывками. Но всё, что касалось хиранов, очков, адреналина и боевых применений тауматургии, он впитывал как губка. А Ленон — это ж военная связь. И перехват. И взлом.

— Садись, — Тормон махнул рукой, и Ланн с облегчением вернулся на место, поймав одобрительный взгляд Тигренка.

После пары, когда класс высыпал в коридор, к Ланну тут же подлетела компания.

— Слышь, Ланн, — это был Шустрый, мелкий юркий тип с вечно бегающими глазами. — А правда, что ты вчера с третьего корпуса на четвёртый по карнизу перебирался?

— Было дело, — усмехнулся Ланн.

— И как?

— Нормально. Там одна доска подгнила, чуть не рухнул, но я уцепился. Весело.

Компания загоготала. Ланн был для них кем-то вроде местной достопримечательности — тот чудик, который вечно ввязывается во всякую дичь и каким-то чудом остаётся жив. Прыгать с крыши с самодельным парашютом из простыней? Легко. Пролезть в закрытое крыло академии, где, говорят, водятся призраки? А почему нет? Спорить с преподавателем, что он сможет разобрать и собрать Ленон с закрытыми глазами? Ну, это он тогда проиграл, но было весело.

— Ланн, — Тигренок догнал его и тронул за плечо. — Ты это... нормально вообще? Ты какой-то задумчивый сегодня.

— Сон, — коротко ответил Ланн. — Вспомнил кое-что.

— Из детства?

— Ага.

Они вышли во двор академии. Солнце палило нещадно, в воздухе пахло пылью и цветущими акациями. Через месяц — экзамены. А потом — свобода. Или армия. Или ремесленники. Или...

Ланн сжал фиолетовую тряпицу на пальце.

— Слушай, — вдруг сказал он Тигренку. — А если я захочу уйти из королевства? Ну, после академии?

Тигренок уставился на него как на умалишённого.

— Куда уйти? Зачем?

— Просто. Мир посмотреть.

— Там же хираны эти... опасности... — Тигренок поёжился. — И вообще, наш регион безопасный, а за его пределами... сам знаешь.

— Знаю, — кивнул Ланн, и в глазах его мелькнуло что-то, чего Тигренок никогда раньше не видел. — Потому и интересно.

Где-то вдалеке, за стенами академии, за крышами домов, за границей безопасного королевства Ателия, лежал огромный мир. И где-то там ходил человек с разноцветными руками, который десять лет назад сказал: "Если решишь выйти в мир — мы обязательно встретимся".

Ланн улыбнулся своим мыслям и хлопнул друга по плечу.

— Пошли, Тигр. До экзаменов ещё месяц — надо успеть что-нибудь взорвать.

Солнце стояло высоко, и в его лучах фиолетовый лоскут на мизинце Ланна казался почти прозрачным. Почти невесомым. Но Ланн знал — он весит больше, чем весь этот мир.

Фиолетовый — надежда.

И он собирался пронести эту надежду через всё, что ждало его впереди.