Хиросима: журавли и люди

В Хиросиме жарко всегда: и весной, и летом, и осенью, и глубокой зимой, когда столбик термометра спускается даже почти до плюс десяти градусов мороза. Во все времена года здесь шастают орды туристов, и страсть, с которой они говорят «нет» ядерному угару, накаляет атмосферу до невероятных пределов.

Кого здесь только нет! Итальянцы, тайцы, поляки, немцы, бразильцы, индусы вперемежку с пакистанцами, французы, китайцы, боливийцы, мексиканцы… И ещё множество людей разных прочих национальностей собираются сюда погрустить о жертвах бомбардировки.

— Простите, а вы местная?

— Да.

— А, скажите, где эпицентр взрыва?

— Да, вот же!

— Нет. Это здание Выставки достижений промышленности, пострадавшее от взрывной волны. А эпицентр, вроде, в другом месте — так в путеводителе написано…

— Ну, не знаю… Спросите там… — и следует неопределённый жест.

После нескольких минут опроса окружающих искомое место найдено. Теперь на том месте стоит частная эндокринологическая клиника Сима.

Наземная точка эпицентра взрыва

6 августа 1945 года в восемь-пятнадцать утра, когда все спешили на работу, на высоте 600 метров над этой точкой взорвалась ядерная бомба «Малыш», сброшенная с самолёта Б-29 «Энола Гей». Непосредственно от взрыва погибло, по разным оценкам, от девяноста до ста шестидесяти шести тысяч человек трёхсот-пятидесятитысячного населения города. История человечества разделилась на два периода: до ядерного взрыва и после.

Высокотехнологичное голографическое кино с картинами цветущей жизни города до взрыва и ужасных опустошений после него демонстрируется в Мемориальном Музее мира. Туристы просматривают его по нескольку раз, и при взгляде на лица зрителей не очень понятно: они пытаются проникнуться всей глубиной трагедии, или же восхищены передовой технологией показа?

А зачем вам так далеко проникаться, туристы, на целых семьдесят пять лет назад? Не ваши ли правители совсем недавно согласились с авианалётами на Афганистан, а затем на Ирак? Вещество из зажигательных бомб попадало на детей, прожигало нежные тела насквозь, и даже держащие их на руках родители не могли представить всю степень мучений маленьких страдальцев. Всё это было показано по телевидению. Тогда не нужно было скорбь на лицах изображать?..

… Ух, ты, как много желающих сфотографироваться на фоне гирлянд из журавликов! Все чинно ждут своей очереди, потом раздвигают два пальца на манер жеста Черчилля «моргалы выколю» и застывают для съёмки.

Фигурки делала двенадцатилетняя школьница Сасаки Садако, которая, страдая от белокровия и прочих последствий бомбардировки, всё время своей недолгой жизни складывала бумажных птичек. Девочка верила, что если изготовит тысячу журавликов, то болезни излечатся, и сама она станет жить долго и счастливо. В 1955 году количество бумажных птичек с лихвой превышало загаданное число, но Садако, тем не менее, умерла. В память о ней журавликов стали складывать сначала одноклассники, а впоследствии и дети всего мира. Сейчас в парке Мира в Хиросиме вывешены гигантские гирлянды, поражающие даже заскорузлое воображение самых бывалых путешественников.

Конечно же, жаль девочку Садако! И не менее жаль других детей, имена которых до нас не дошли.

Но, позвольте! А разве не жалко было детей Белграда во время американских бомбардировок? Не вы ли, позирующие на фоне бумажных птичек, молчаливо кивали в телевизор «одобрям-с» на действия большого американского брата? Здесь, значит, положено грустить — вы и кручинитесь со всеми заодно. А тогда, возможно, даже поддакивали в ящик: «Так им, этим сербам!..» Неужели сейчас ни в ком не шевелится здравая мысль, что жалеют погибших не выборочно?..

— Скажите, где находятся развалины здания сберкассы?

— Здания сберкассы? Что это такое?

— Ка-а-к?! Вы сидите в туристической справке, и этого не знаете? Вы, вообще, из Хиросимы ли родом?

От такого замечания женщина переполошилась, позвонила куда-то по телефону, и выдала всю информацию: развалин сберкассы уже нет, на том месте стоит высотный жилой дом. Это напротив больницы Красного креста.

Что ж, в путь на поиски!

Дорогие хиросимцы, какие же вы любезные, доброжелательные, предупредительные! Как легко вы переходите на свойский тон в беседе! Как комфортно общаться с вами!

— Скажите, как проехать к больнице Красного креста?

— Что-что? Красного креста? Я, знаете ли, как на пенсию вышла, всё больше — хо-хо-хо — на такси езжу…

Стильно одетая женщина прикрывает рукой рот в светской усмешке.

— Так туда лучше на такси добираться?

— Нет, зачем же… А-а, это Ниссэки! Вы, приезжие, говорите «больница Красного креста», а мы тут называем «Ниссэки». Пойдём-ка со мной. Вон, видишь, кафе? Там хозяин — настоящий профессор Хиросимы. Всё знает!

…— Этому человеку нужно к Ниссэки. Как туда лучше добраться?

— А зачем ему к Ниссэки?

— Я покажу ему карту!

— Нужна ему твоя карта! Принеси ему лучше кофе!..

— Не надо ему кофе, он пришёл дорогу спрашивать, а не кофе пить.

Хозяин вышел на порог.

— Эй, подойди-ка! Вон, видишь остановку?

— Что, на трамвае ехать?

— Вы, приезжие, говорите «трамвай», а мы тут называем «хиродэн». Сядешь на четвёртый номер и проедешь минут двадцать до остановки «Ниссэки». Там перейдёшь на ту сторону улицы и найдёшь место бывшей сберкассы.

…Туристы уже не удовольствуются одними лишь гигантскими автобусами. Они заполонили и знаменитые хиросимские трамваи. Куда ни глянь — в салоне то исландец, то араб, то тибетский монах… Местные вполне благосклонны: в этом городе положено грустить и осуждать бомбардировку. Проблем с благочинием на улицах от туриста с таким настроем почти нет.

Но неужели же, глядя на свидетельства ужаса войны, никто не вспоминает о современных страданиях детей Донбасса?

Ладно, уступим, многие и слова-то такого не знают, «Донбасс». Но Сирия-то известна всем. Дети, а также и их родители — их нынешние, сиюминутные страдания не такие же, как были тут, в Хиросиме семьдесят пять лет назад? Неужели ничего не шевелится в ваших туристических душах?!

После некоторого времени неторопливой тряски можно выходить.

Чем же знаменита бывшая Хиросимская сберкасса?

Вечером дня бомбардировки обожжённые искалеченные люди потянулись из окрестных развалин в каменный подвал этого капитального здания. Там, в духоте и смраде они в тесноте пережидали ночь. И вдруг, у какой-то женщины начались родовые схватки. Услыхав её стоны, подошла другая женщина, назвавшаяся акушеркой, и, подбадривая роженицу возгласом «Умасимен ка-на»[1], приняла роды.

Восхитившаяся символичностью этой истории поэтесса Курихара Садако написала стихи, обессмертившие её имя и принесшие автору множество неприятностей при жизни. В наше время вся Япония знает если не произведение полностью, то хотя бы клич «Умасимен ка-на». Однако, семья родившейся девочки наотрез отказалась встречаться с прославившей их поэтессой. Дело в том, что в произведении автор для вящей драматичности умертвила благодетельницу семьи, ту самую израненную окровавленную акушерку. В жизни же эта достойная женщина ещё долго здравствовала. Курихара писала письма, объясняла, извинялась — всё напрасно. Люди встречаться с ней не хотели. Лишь во время похорон самой поэтессы в 2005 году та самая девочка, теперь уже пожилая женщина, пришла с ней попрощаться.

Развалин сберкассы уже нет. На их месте стоит высотный жилой дом, хотелось бы надеяться, комфортный для обитателей. Рядом установлена мемориальная табличка.

Более здесь делать нечего. Пора уезжать.

Что ж, прощай добрая гостеприимная Хиросима! Всего хорошего вам, милые, радушные, предупредительные жители города! Прощайте и вы, вечно спешащие туристы, озабоченные сбором фотографий своих томно скорбящих физиономий на фоне следов людской трагедии. Очень хочется надеяться, что в следующий раз при упоминании в телевизоре о чьих-то страданиях, в ком-то из вас шевельнётся что-то не для фото, не для светского воздыхания.

Очень хочется надеяться…

[1] Вероятно, устаревшее узко-диалектное слово, не характерное ни для врачебной среды, ни для хиросимской области. Может переводиться как «Тужься, тужься, дорогая» или «Родишь, дорогая, родишь».