Хлопья света

КАРТИНА ПЕРВАЯ

Он сидел на траве и смотрел вверх, запрокинув голову и приоткрыв рот. Зарево огней города за холмом разливалось по пушистым облакам вдалеке. Но тёплая темень неба сияла куда ярче.

На этом небе он не видел ни мифических зверей и чудищ, ни древних богов и героев. Видел он лишь маленькие яркие точки и широкую сияющую ленту, опоясывающую небосклон. И эти точки искрились и медленно моргали, словно о чём-то говоря.

Он не знал, что они пытались сказать. Ему это просто нравилось.

Он улыбнулся и вскинул свои ручки вверх. «Я люблю небо!» — сказал он.

И тут вокруг его груди обвились нежные руки, будто кто-то стоял за его спиной. Кто-то тёплый, чьё дыхание пахло травой и кофейными зёрнами. «…и оно будет твоим, радость моя…», — прошептал этот кто-то. — «…оно уже твоё…»

Он повернул голову налево и увидел длинные золотые пряди, обрамляющие гладко очерченное лицо с острым носиком, мягкой улыбкой и тёплыми зелёными глазами. Рукава её одежд тоже были зелёными — как мокрые листья. И такими же мягкими.

«Малыш, иди домой! Спать пора!» — воскликнул знакомый голос. Это была его мать.

Он встал и побежал обратно — к сияющему прямоугольнику открытой двери, в котором она стояла.

И, садясь за стол, клюя носом — но не настолько, чтобы обойти вниманием ужин — он почувствовал, будто его маму, что сидела на диване и читала что-то на планшете, обнимает та же, кто ласкал его минуту назад. Он чуть надулся, потом хихикнул и принялся за еду. Он не жадный. Маме тоже нужно обниматься…

КАРТИНА ВТОРАЯ

«Брате, грядеши ли ныне на ковен?»

«Не, чё-то не хочу пока.»

«Отчего же?»

«К чёрту иди, вот отчего.»

Он нажал кнопку «Заблокировать». Не хотелось ему ни на какой ковен — пусть и состоял он лишь в том, что они с товарищем просто показывали друг другу мемы и для смеха изображали персонажей из пупов. Ничего ему не хотелось. Жить в таком мире — уж точно.

«Какого хрена мы… вот такие, а?!» — ворчал он, поднимаясь в свою комнату. Это не был мандраж по поводу того, что он засыплется при поступлении в НИИ Астрофизики, или то, что он там никому не будет надобен. Было, однако ж, залётное и назойливое ощущение, что, как и всегда, всё пойдёт наперекосяк — закон природы: если что-то может быть худо, так и будет. И будет он бесполезен обществу, которое ничего не ценит.

«Как мы можем похваляться об исследовании космоса, если мы даже тут дела разрешить не можем?! «Беринг» и «Чириков» приземлились на Марсе только потому, что нашёлся какой-то чудак-мечтатель с миллиардами в кармане. А если б его не было? Если б их вообще не было?! Тогда что остаётся? Ядерки? Прокси-войны? Добывать ресурсы и убивать природу?!»

Он вздохнул, устраиваясь на подоконнике, и сунул себе в рот помятый колпачок от ручки.

«Всем плевать на всё хорошее. Все хотят только денег и славы. Ну, и окунуть кого-нибудь в грязь для разнообразия. Никто ничего не хочет делать!! А кто хочет… не может.»

Он ударил по стеклу кулаком. Оно отозвалось глухим стуком. Яркая лента всё ещё опоясывала небо, перемигиваясь с крохотными искрами, рассыпанными по нему.

«Если хочешь что-то сделать, докажи сперва стаду свиней, что ты — не жираф во фраке. А доказав… Сам свиньёй станешь!! Не хочу так… Не желаю! Но и меня… Никто не желает… ни видеть, ни понимать…»

Он мельком увидел, как тёмно-зелёные рукава, шурша, как мокрая листва, прикоснулись к его оголившимся ключицам.

«…а я желаю. Ты драгоценен и прекрасен, радость моя…» — прошептал кто-то в его макушку.

Он улыбнулся сквозь набегающие слёзы и резко выдохнул. Ему почудилось, будто бы где-то далеко его брат по ковену сидит, сгорбившись, в своём компьютерном кресле и грызёт чипсы — одиноко, но не злясь. Им обоим прекрасно было известно, что это за штука — перепады настроения. И с ним была она — и нежно чесала своими длинными изящными пальцами его рыжие вихры. Он слегка надулся, но тут же улыбнулся ещё шире. Раз уж он не один во всём мире, не ему одному нужно обниматься…

КАРТИНА ТРЕТЬЯ

Он стоял у перил — в первом ряду. Сзади — тысячи людей. Спереди, за металлическими поручнями — ровная, укрытая аккуратными бетонными квадратами земля. Угловатая, вытянутая в длину фигура маячила далеко впереди, примерно в полукилометре, но он понимал: она огромна. Он чуял её мощь, хоть она и стояла неподвижно. Вот на что способно человечество, несмотря на все свои распри и пороки… И с этим он ему намерен помогать.

Высокий, лысеющий блондин взошёл на кафедру, постучал по микрофону пальцем и заговорил:

«Дамы и господа! Люди Земли!

Мы рады, что десятилетия работы, наконец, увенчались успехом. Наш марсианский филиал подтвердил применимость принципа гравиволнового туннелирования к перемещению быстрее света.»

Толпа исторгла неописуемый вопль, выражавшие все эмоции сразу: радость, восхищение, облегчение… Он не мог дышать. Наконец-то. Великий Юрий Искандар объявил, что великое делание — его и сотен других — успешно завершено?! Конечно же, это, бесспорно, так, иначе бы они тут и вовсе не присутствовали, но, тем не менее… От этих слов его пробирала дрожь.

«Теперь самый стабильный и надёжный волновой двигатель даёт жизнь этому кораблю — суперкрейсеру дальней разведки «Дьёр». И сейчас он отправится к Альфе Центавра!»

Ещё один вопль всех возможных чувств. Его товарищ, тоже студент, легонько пихнул его локтем.

«Вот бы летать на таком, когда отучусь, а?»

«Ага. И я хочу на борт такого корабля. Не героизмом и не битвами едиными — не «Стар Трек» и не «Ямато» же это всё, так? Мы здесь, чтобы познать мир вокруг нас…»

«…и ты познаешь, радость моя…»

Вновь он почувствовал, как тонкие изящные руки нежно и тепло обвивают его тело, играя пальцами с значком в виде наконечника стрелы на груди. Вновь зелёные глаза, так завораживающе мерцающие на фоне её золотых прядей, медленно закрываются и вновь открываются — словно вторя мигающим над ними первым звёздам этого вечера, что проступали в начинающем темнеть небе…

«Понеслась!!»

Рокот термоядерных движков разнёсся по взлётному полю, и «Дьёр» медленно, вальяжно даже, поднялся над землёй, окружённый облаком дыма… Не спеша, развернулся… И устремился ввысь, оставляя за собой белый след прямо над головами собравшихся.

«Альтиор астрорум воларэ!!» — возгласил корифей, и толпа нестройным хором возопила в ответ:

«Флай бейонд де старс!»

«Воле плю о ке лез этуаль!»

«Петао псилотера апо та астерья!»

«Летать выше звёзд!»

«Аль-тахлик агламин ан-нуджум!»

«Фэй та пи син син кан кау!»

«Хощь ёри мо такак тобу!»

«Тербанг лебих тингги дарипада бинтанг-бинтанг!»

«Курука джу зайди йа ньота!»

«Болар мас альто ке лас эстреллас!»

«Лумипад нанг мата-ас кайса са манга битуин!»

«Магашаббан сальни, минт а чиллагок!»

И он вопил со всеми. И его друг вопил. Ибо они оба этого вожделели.

Он посмотрел на стоящего вдалеке Юрия, и увидел, что её объятия коснулись и его. Ловкие пальцы нежно поглаживают то, что осталось от его волос, уста шепчут слова утешения и похвалы в его уши. И учёный плакал.

Он даже не нахмурился. Просто улыбнулся и помахал уму с мировым именем. Ведь без таких объятий кто знает, как долго он и его собратья блуждали бы впотьмах, а человечество страдало бы в неведеньи?

КАРТИНА ЧЕТВЁРТАЯ

Он сидел у пульта управления радиотелескопом, безучастно наблюдая за потоком недообработанных данных, выплёскивающихся на экран. Слева от него на столе стояла зелёная кружка с полуостывшим кофе, справа — датапод со старыми играми, которые он иногда запускал на развлекательной консоли в своей каюте.

Он почесал подбородок: все те двенадцать лет, что он провёл на СКДР «Темешвар», он исправно брился, но для разнообразия решил отрастить бородку, как у Ван Дейка или Чехова. Недельная щетина была слишком коротка, и это его раздражало. Не любил он терпеть. Единственное, ради чего он готов был сидеть часами, не двигаясь и затаив дыхание — это крохотные искры в бескрайней темноте вокруг. Не было даже широкой ленты из света — лишь большой голубоватый диск где-то за кормой.

«Вахта не кончена?» — осторожно, но настойчиво спросил молодой лаборант. Он явно стоял у порога довольно долго. И вправду, ему следовало смениться ещё час назад.

«Ой, прости, парень. Пост сдал. Данные ещё недообработались, подожди, покуда звякнет.»

«Ясно», — кивнул лаборант. Он встал и уступил юноше место. «Так когда до Андромеды доберёмся, а?»

«По графику, лет ещё через пять-семь… Прыжки, конечно, — дело хорошее, но осторожность превыше всего.»

«Ага…» Парень сник, но тут же просиял вновь, услышав заветный «звяк!» из динамиков пульта.

Он ушёл к себе в каюту. Сел на кровать, включил иллюминатор — конечно же, это был экран, а не слой армированного пластика толщиной в длину руки — и настроил диапазоны: видимый свет, средневолновое радио и чуток рентгена. Темень не замедлила прорезаться одним наклонным диском сзади, другим — по курсу и несколькими десятками ярких точек. Даже не звёзд, а, при таких расстояниях, активных галактических ядер.

«Какое великолепие…» — пробормотал он в пальцы, сцепленные под его носом в замок. «Великолепие тихое, прекрасное… И ужасно одинокое.»

«На этом чуде инженерной мысли длиною в километр живёт и трудится несколько тысяч человек. Но что они пред этим? Прах от праха, пыль от пыли. И их жизнь, их мечты, их горести — всё это лишь крики в пустоту…»

«…и я слышу тебя, радость моя…»

Вновь это чувство, будто тебя кто-то обнимает нежными, тёплыми руками. Ловкие пальцы ласкают голову, золотые пряди щекочут щёку, тёплая улыбка почти касается уха.

Он улыбнулся, расслабился и провалился в сон, который ему был явно необходим — но сам он этого даже не подозревал. И увидел лаборанта, печатающего что-то на клавиатуре — со смутно знакомой фентэзийной картой, открытой на втором экране! — тоже заключённым в обьятия изящного существа в одеждах цвета мокрой листвы.

Он улыбнулся во сне. Всем здесь это нужно. Ему. Парню за пультом радиотелескопа. Капитану. Каждому технику и учёному. Нескольким тысячам людей, затерянных в пустоте между двумя сияющими дисками, такие объятия нужны как воздух.

КАРТИНА ПЯТАЯ

Кардиомонитор до противного громко пищал в мягкой, глухой тишине лазарета. Он лежал, закутанный в трубки капельниц и вентиляции лёгких, провода электродов и одеяла. Под последними ему было жарко, но он не чувствовал себя в силах откинуть их прочь.

Он устал. Устал оттого, что его друг, такой же старый, но не такой ещё дряхлый, его брат по ковену, капитан СКДР «Темешвар», утомительно долго с ним разговаривал — о прошлом, о настоящем, о будущем.

Устал оттого, что его сбитый напрочь режим сна не приносил ему сил и бодрости, а, казалось, совсем наоборот.

Устал оттого, что его постоянно нянчили молоденькие медсестрички, восхищающиеся его неоспоримыми научными достижениями, но столь же неоспоримо смеющиеся над его беззащитной слабостью.

Устал оттого, что этот корабль пересёк межгалактическую пустоту несколько десятков раз, этот корабль сам уже устал и жаждал отдыха — если и не под гладью вод в Точке Немо и не на высокой орбите как вечный памятник человеческой любознательности, так хоть в виде новых деталей для новых кораблей (он будто бы даже слыхал, как они будут называться: Арголида, Иония, Эолия, Мессения, Аркадия… Или последнее — игра его воображения?)

Устал оттого, что он и сам исчерпал весь отпущенный ему ресурс. Но он об этом ничуть не сожалел.

Может, он и не открыл жизнь за пределами Земли. И ответа на главные вопросы человечества он тоже не доискался. Но он помог другим в их познании. Помог понять ту громадную арену, на которой в глубокой древности кто-то подвесил бледно-голубую точку. Он наконец получил то небо, которое он возлюбил ещё ребёнком.

Он вздохнул — прозвучал тихий скрип. И он увидел её — наконец, явившуюся во всём своём великолепии. Она возвышалась над ним, словно бы сотканная из приглушённого, но мощного света. Её одежды цвета влажной листвы нежно стелились по полу. Её златозарные космы трепетали в незримом ветре. Её зелёные глаза улыбались. Её уста были готовы завести вечную песню о мягкой траве и запредельном пламени в бесконечном просторе.

«Мама… Я пришёл…» — Это была скорее мысль, чем произнесённое слово.

«…радость моя… иди ко мне…»

И снова ему пять, и он радостно протягивает к ней ручки. И мать его была здесь — нет, не она, а чернявая девчушка с широким лбом и щербинкой между зубами. И капитан — нет, не он, даже не его брат по ковену, а просто курносый и рыжий соседский мальчик. И все, кто когда-то был, тоже были тут — все вместе и в то же время в своих отдельных мирах. Улыбались и приникали к пушистым зелёным одеждам.

Потому что всякому нужно прийти домой после долгого дня игр и познания, созидания и разрушения, смеха и слёз. Съесть ужин, с любовью приготовленный мамой. Рассказать ей, что с ним произошло. Лечь в постель и уснуть под её колыбельную. А потом проснуться, потянуться и распахнуть дверь в новый долгий день.

Ибо так было. И так будет.

От автора