Хлябь Обетованная. Дразнилка.

Жёлтая «Латвия», похожая на перезрелый лимон с распахнутым в немом крике ртом боковой двери, мелко дрожала в ознобе дизельного экстаза.

Из её жестяного чрева, нарушая законы акустики и приличия, изливалась музыкальная патока. Голос Шатунова, приторный до диабетической комы, вступал в химическую реакцию с туманом, превращая сырой воздух в сироп сиротской тоски, от которой хотелось плакать и немедленно жениться.

Кепка-«аэродром», по площади способная принять небольшую эскадрилью мух, венчала голову водителя.

Под ней, в облаке дешёвого табачного дыма, существовал молодой армянин по имени Самвел. Ноги его, затянутые в «варёнки» цвета благородной плесени, твёрдо стояли на асфальте. Кожаная куртка-«шевретка», пахнущая авиационным керосином и коррупцией прапорщиков, обнимала его плечи с нежностью, доступной только вещам, купленным за ящик коньяка.

Самвел ждал пассажиров. Туман ждал жертв. «Латвия» ждала смерти. Все трое были терпеливы.

Сначала из темноты явились баулы.

Они двигались с неумолимостью тектонических плит, позвякивая стеклянными внутренностями. Лишь спустя мгновение за ними обнаружилась и тягловая сила — женщина, чьи габариты спорили с геометрией маршрутки.

Фигура была монументальна. Гора Арарат, решившая спуститься к людям, чтобы лично преподать урок логистики.

Она шагнула ближе, щурясь под светом фонаря.

— Ты чей будешь, сынок?

Вопрос прозвучал не как любопытство, а как запрос пароля в систему «Свой-Чужой».

— Ашота племянник, что ли? С Вардане?

Шевретка на плечах Самвела мгновенно превратилась в школьную форму. Наглость, которая секунду назад держалась на нём исключительно силой дешёвого понта, испарилась, уступив место генетическому коду уважения к сединам — коду, прописанному в ДНК глубже инстинкта самосохранения.

— Нет, я Самвел, Самвела сын, — буркнул он. — Который автосервис держит...

— Вай ме! — всплеснула руками женщина.

Жест был страшнее землетрясения.

— Так я твоего отца знаю, он у меня аджику брал на свадьбу дочери! А ты мне, тёте Седе про «места нет» рассказываешь! Постыдился бы, а!

Стыд, липкий и горячий, залил Самвела с головой. Варёнки цвета благородной плесени перестали чувствовать себя благородными.

— Ладно, ма-джан, не шуми, — он махнул рукой. — Давай свои кирпичи. Только аккуратно, у меня там сабвуфер стоит.

Никакого сабвуфера там не было. Там был ржавый пол, мечтающий о ремонте. Но слово «сабвуфер» звучало как заклинание, призванное защитить машину от варварского вторжения стеклотары.

— Сам ты сабвуфер, — беззлобно огрызнулась Седа, передавая баулы, каждый из которых весил как совесть грешника. — Осторожно ставь! Там лекарство для души. Разобьёшь — отец тебе уши оторвёт, я прослежу.

Сумки, звякнув внутренним миром — явно трёхлитровым и высокоградусным, — были водворены в багажник. Седа полезла в салон, кряхтя и занимая собой пространство, рассчитанное на троих худых или одного философа.

— И музыку потише сделай, — скомандовала она, мгновенно приватизировав всё звуковое пространство маршрутки. — Голова болит от твоего «Ласкового мая». Лучше бы дудук включил, позорник.

Самвел убавил громкость. В салоне воцарилась диктатура Тёти Седы. Шатунов, чья карьера в пределах данного автомобиля только что бесславно завершилась, тихо скулил из динамиков, не смея возразить.

Следом за Седой из тумана явился Запах.

Именно так, с большой буквы. Густой, тяжёлый «Фаренгейт», который ударил Самвела в нос раньше, чем появился его хозяин. Благородный аромат бензина, до этого мгновения чувствовавший себя полноправным жителем «Латвии», трусливо забился под резиновые коврики.

За Запахом обнаружился и сам его источник.

На мужике сиял ярко-синий спортивный костюм. Три полоски кричали, что они — «Adidas». Но ткань лоснилась, как дешёвая клеёнка, и скрипела при каждом шаге с такой убеждённостью в собственной подлинности, что становилось неловко за всю лёгкую промышленность. Сверху — дубленка рыжая, богатая. Снизу — сплошная химия. Человек искрил на ходу. В зубах дымился «Мальборо», и пепел падал под ноги, не встречая на своём пути ни малейшего уважения к асфальту.

Шевретка Самвела брезгливо скукожилась на плечах.

Но тут взгляд его скользнул в сторону. И мир остановился.

Под локоть мужик держал существо, которое к ноябрьской ночи на Кавказе не имело никакого отношения. Кислотная куртка резала глаз. Лосины обтягивали ноги, созданные для ламбады, а не для мороза. На голове — начёс, твёрдый, как строительная каска.

Глаза у существа были огромные, влажные, с ресницами-веерами. Глаза оленёнка, который понял, что охотник пришёл не с морковкой. Тонкая ткань лосин даже не пыталась скрыть очевидное — коленки под ней наверняка были синие.

Самвел почувствовал, как редкая рассада над его верхней губой сделала стойку.

— Шеф, — лениво бросил Кооператор, выпуская дым. — Два места. В салоне тепло?

Самвел посмотрел на коленки. Посмотрел на печку, работавшую на честном слове и одном энтузиазме.

— Ташкент! — сказал он, не моргнув глазом.

«Латвия» промолчала. Она давно привыкла ко лжи.

Кооператор отсчитал купюры. Деньги хрустели так же высокомерно, как и его куртка. Подтолкнул спутницу в спину:

— Давай, кисуля, прыгай.

Шевретка Самвела дёрнулась. Варёнки сжали кулаки. Но работа есть работа. Деньги взяты.

— Проходи, красавица, — шепнул он, когда она протискивалась мимо. — Рафик мягкий. Не обидит.

… Самвел пересчитывал мятые купюры, когда к машине подошёл следующий.

Этот не курил. Не пах. Стоял в стороне и дышал сыростью. От него несло только холодом и спокойствием, как от камня в горах, которому всё равно, какой сейчас век.

— На Поляну? — спросил Самвел для проформы.

— Туда.

— Пятнадцать рублей.

Самвел напрягся. Сейчас начнётся: «Дорого, шеф», «Давай за десятку». У него были заготовлены аргументы — про лысую резину, голодных детей и международную обстановку.

Мужик кивнул. Молча. Достал деньги.

Шевретка Самвела уважительно расправила плечи.

Мятые трёшки и пятнашки ещё не успели согреться в кармане, когда ночь решила подкинуть сюрприз.

Из темноты явилось Недоразумение.

Справа её к земле тянул чемодан такой тяжести, будто внутри лежали камни с гор Кавказа или грехи предков — что, в сущности, одно и то же. Слева в рёбра тыкался деревянный ящик, угловатый и страшный.

Дождь лупил её в спину, толкал, гнал вперёд. Инерция — сила бессовестная — швырнула её прямо на Молчаливого.

— Извините... — голос тонкий, ломкий. Хрустальный бокал на армянской свадьбе.

— Вы на Красную Поляну?

Самвел оглядел её с ног до головы. Мокрая. Несчастная. С деревянным ящиком.

Ящик был слишком велик для нард и слишком мал для гроба. Руки слишком нежные для инструментов.

Художница.

Диагноз был поставлен мгновенно и бесповоротно.

— На Поляну, красавица, — расплылся Самвел. — Куда ж ещё ангелам ехать? Пятнадцать рублей.

Он увидел, как она замерла. Ждала удара, ждала хамства — а тут всего пятнадцать.

— Я еду, — быстро сказала она и бросила чемодан в грязь, чтобы достать кошелёк.

Самвел поморщился. Вещь же.

Он уже в мыслях шагнул к чемодану — красиво так, с разворотом, чтобы варёнки блеснули в свете фонаря, — но не успел.

Молчаливый, который до этого мгновения сидел истуканом, вдруг ожил. Левой — ящик в салон. Как пушинку. Правой — за локоть.

Самвел замер на полушаге, оценивая хватку.

— Спасибо... — пискнула девушка.

— Залезай, — буркнул Молчаливый.

Он зашёл следом, и сдвижная дверь «Рафика» захлопнулась с таким звуком, будто упала бетонная плита.

Самвел вздрогнул. «Латвия» вздрогнула. Где-то в темноте, возможно, вздрогнул и туман.

Внутри салона мгновенно образовалась не атмосфера, а зона химического поражения. Древний дух чеснока от Тёти Седы сцепился в смертельной схватке с палёным «Фаренгейтом» от Кооператора. Бензин, поняв, что в битве титанов ему не выжить, давно забился под коврики и не подавал признаков жизни.

— Ну, с Богом! — громко сказал Самвел, обращаясь скорее к ржавому болту на приборной панели, чем к небесам.

Педаль сцепления взвизгнула. Жёлтый корпус содрогнулся, принимая неизбежное. Две тусклые фары выплюнули вперёд конусы мутного света, нащупали в тумане только пустоту. Белая мгла лениво открыла пасть и проглотила машину целиком, не поперхнувшись, оставив на мокром асфальте лишь затихающее эхо «Ласкового мая».

… «Рафик» карабкался в гору, распространяя запах палёного сцепления снаружи и мандариновой безнадёжности внутри.

«Белые розы» в динамиках наконец завяли. Кассета перевернулась с хрустом, и салон накрыла «Седая ночь».

Художница вцепилась в свой деревянный ящик так, будто он был единственным предметом на земле, который точно знал, зачем она едет. Дворники на лобовом стекле размазывали грязь по жизни.

Когда туман расступился, луна вылезла такая яркая, что жечь на неё казённый бензин стало почти обидно. Она висела над дорогой нагло, как начальство, которое ни за что не отвечает.

Седа сзади начала стучать по сиденью, требуя тишины. Самвел потянулся к ручке громкости. Но рука, повинуясь не разуму, а чему-то более древнему — тому, что у армянских водителей заменяет инстинкт, — крутанула до упора вправо.

«ЗНАЕШЬ, СЕДАЯ НООООЧЬ!..»

Голос Шатунова ударил в салон с плотностью бетонной стены.

Мир повернулся боком. Сосны стали расти горизонтально. Луна поехала куда-то в сторону Сочи. «Рафик» соскользнул с дороги спокойно, с достоинством, будто всю жизнь мечтал припарковаться именно в этой пропасти.

ЧВАК.

Грязь приняла их как родных.

Шатунов захлебнулся.

Наступила тишина, в которой было слышно только, как в кармане Самвела мнутся честно заработанные рубли.