Хмарь

1.

Время украло наши воспоминания. Именно эту фразу частенько произносят старики в придорожных забегаловках и редких деревнях, ютящихся по обочинам Старого тракта. Когда-то давно, может быть, десять, а может, и сто зим назад, время забирало воспоминания постепенно. Подгоняемое старостью — своим неумолимым и беспощадным сообщником, оно незаметно подменяло близкие сердцу мгновения фальшивыми картинками и спутанными, отдалённо похожими на правду образами. Таков был привычный, естественный порядок вещей. Старый тракт тогда назывался автомобильной дорогой федерального значения Р-255 «Сибирь», небо в разрывах облаков не отдавало болезненной желтизной, а каждый человек знал, кто он, откуда пришёл, и, скорее всего, куда в итоге уйдёт.

Определённо, это были хорошие времена. Если верить сохранившимся газетам и книгам, в них хватало своих трудностей, но было и то, за что каждый из ныне живущих отдал бы многое: память. Имя, данное при рождении, лица и голоса родителей, первая любовь, первая драка с хулиганами на спортивной площадке за школой — всё, из чего формировалась будущая личность, о чём с улыбкой вспоминали, задумчиво разглядывая старые фотоальбомы или слушая бабушкины рассказы на кухне, где с детства знаком каждый рисунок на обоях. Мечты, надежды, чувства, стремления: в один момент всё это исчезло, стёрлось, оставив после себя головную боль, размытые обрывки сновидений и чудовищную, звенящую от напряжения пустоту. Небо не расчертили инверсионные следы баллистических ракет с ядерной боевой частью, из секретной лаборатории не вырвался смертельно опасный вирус, мир даже не сдвинулся с места, расслоившись, словно пирог. Всё оказалось гораздо страшнее и проще.

Время украло наши воспоминания.

Откинув капюшон выгоревшей на солнце брезентовой штормовки, я расположился на вершине крутого холма. Устроившись поудобней на плоском камне, достал из вещмешка помятый красный термос, свёрток с вяленым мясом и кисет с остатками махорки. Открутив крышку термоса, я неторопливо налил в неё чай и сделал пару глотков. Термос держал температуру уже не так хорошо, как раньше: чай успел порядком остыть, однако мята и таёжные травы по-прежнему делали этот напиток необычайно вкусным. Вздохнув, я задумчиво окинул взглядом горизонт, отставил в сторону крышку и потянулся к кисету, чтобы сделать самокрутку. На западе, там, где солнце катилось к вершинам далёких безымянных гор, собиралась гроза. Кучевые облака наливались свинцовой тяжестью, вспышки зарниц, пока ещё редкие, резко очерчивали контуры горных хребтов.

Гроза точно будет, но не сейчас — ближе к ночи, а пока вокруг жара и безветрие. Поверхность озера, протянувшегося от подножия холма на многие километры и носившего незамысловатое название «Большое», оставалась недвижима, а в небе над ним не было видно ни единого облачка.

Вообще-то, гроза могла запросто пройти стороной: тучи редко собирались над Большим, предпочитая обходить его по дальним берегам, укрытым сине-зелёным покрывалом тайги. Вот и сегодня над зеркальной гладью озера раскинулась бездонная вечерняя синева, слегка отдающая неестественной желтизной.

Чиркнув спичкой и подкурив самокрутку, я глубоко затянулся, немного подержал в лёгких кисловатый дым и шумно, с наслаждением выдохнул. Медленно кружась в воздухе, синеватое облачко дыма поползло вверх, подгоняемое задувшим вдруг ветерком.

Всё-таки будет сегодня гроза. Затянувшись ещё раз, я принялся разглядывать прибившиеся к берегу островки, густо заросшие камышом. Пейзаж был знаком и привычен: в деревне у озера я провёл уже с десяток зим, если не больше. Вспомнить точнее не получалось: слишком ненадежным инструментом стала память. Я перевёл взгляд на серую ленту дороги, тянувшейся между озером и холмом. Разбитый асфальт, заросшие густой травой фундаменты каких-то построек вдоль обочин, ржавый дорожный знак, краска с которого облупилась настолько, что прочитать названия населённых пунктов и узнать расстояние до них теперь не представлялось никакой возможности. Да и населённых ли? Вряд ли…

Прозвучит, конечно, странно, но я до сих пор помнил, какими города были раньше. Помнил оживлённые улицы с бесконечным потоком автомобилей, многоголосый шум площадей и торговых центров, уютную тишину вечерних парков и дворов. Помнил десятки, сотни тысяч ночных огней, запахи выхлопных газов и мокрого асфальта, звуки автомобильных гудков… На самом деле, я вообще многое помнил, вот только никак не мог ассоциировать эти воспоминания с самим собой. Да и не пытался особо, если честно. Стоит копнуть слишком глубоко — и, как минимум на сутки, чудовищная головная боль тебе обеспечена. Можете себе такое представить? Вот и я думаю, что вряд ли. Смею доложить, по первости — крайне мучительное состояние, но со временем становится легче. Человек вообще такая зараза, которая ко всему привыкнуть способна.

Ещё я был почти уверен, что большие города никогда мне особо и не нравились. Вот горы или тайга — совсем другое дело! Может, в прошлой жизни я был заядлым туристом или егерем? Нет, точно не егерем, и тому имелось довольно убедительное подтверждение. Туристом, скорее. Даже сейчас шумным застольям в деревенском кабаке я предпочитаю одиночные вылазки на природу. Благо нехоженых мест вокруг хватает.

— Светлый! — раздался за спиной нетерпеливый окрик. — Ты там медитируешь, что ли?

Услышав своё нынешнее имя, я вздрогнул от неожиданности и резко повернул голову. Цыган, уже несколько зим подряд выбиравшийся со мной в экспедиции «за флажки», подкрался, по своему обыкновению, совершенно бесшумно. Неизвестно, научился он этому в прошлой жизни или привычка ходить тихо выработалась со временем, но такая его особенность откровенно меня нервировала. Сам я тоже хорош: сижу тут, на камушке, рассуждаю о всяком, по сторонам даже не гляжу!

— Ради твоего Имени, Цыган! Завязывай в разведчика играть, — я покачал головой и демонстративно поправил висевшую на груди самодельную кожаную кобуру с револьвером системы Нагана. — Шарахнут ведь однажды в пузо, и добавят ещё! От неожиданности, и для профилактики…

— Не драматизируй, сам прощёлкал, — Цыган отмахнулся и, разгладив густые чёрные усы, хитро подмигнул. — Давай к дороге спускаться, а то попутку пропустим и всё — карачун!

— Попутка при любых раскладах дождётся, — я пожал плечами и проводил взглядом пару ласточек, летевших практически вплотную к склону, усыпанному многоцветьем коровяка, грушанки и марьянника. — Обязана дождаться.

— Гроза будет, — тоже заметив ласточек, предположил Цыган.

— Если и будет, то ночью, — повторил я свою догадку, убирая в рюкзак термос и мясо, к которому так и не притронулся. — До деревни добраться успеем, факт.

Спускаясь с холма по узкой, петляющей среди зарослей борщевика тропинке, я в который раз задумался о своём нынешнем имени. Почему Светлый? Точно не из-за внешности: волосы у меня тёмно-русые, хоть и тронутые слегка сединой, глаза карие, а морда лица — загорелая и обветренная, густой щетиной заросшая.

На самом деле, всё до смешного просто: много зим назад, в первый, самый страшный день, кто-то просто окликнул меня: «Эй, светлый! Помощь нужна, подойди!». И я подошёл, одетый в песочные, почти белые брюки-карго и такого же цвета поло. Растерянный и до смерти перепуганный, практически ослепший от невыносимой головной боли, я помогал незнакомым парням вытаскивать грузного мужчину из внедорожника, уткнувшегося в бетонное ограждение, а потом долго сидел на бордюре и смотрел на небо, которое заволокло странной жёлтой пеленой. Сидел и понимал, что совершенно ничего о себе не помню. Точнее, не так: я помнил абсолютно всё, что не касалось моей личности.

Вокруг цвёл буйной июльской зеленью проспект Энергетиков. Потерявшего сознание мужчину с погонами майора на светло-голубой форменной рубашке вытаскивали из белого «Патриота» с синими, полицейскими номерами, а сам я несколько минут назад вышел из здания автовокзала провинциального городка Шарыпово, чтобы купить пачку сигарет и бутылочку холодной минералки. Вскоре и это, последнее воспоминание забылось на множество долгих зим, коварно напомнив о себе ровно в тот момент, когда я уже практически смирился с текущим положением дел. Ещё занимательней был тот факт, что новое имя, прочно прилипшее ко мне из-за такой банальной мелочи, как светлая одежда, поразительно напоминало мою прежнюю фамилию.

Да, в отличие от многих, я знал свои настоящие фамилию, имя и отчество, вот только знание это совсем не успокаивало. Скорее наоборот: оно звало, настойчиво тянуло в неизвестность, скрывавшуюся за красными флажками, и я был абсолютно уверен, что совсем скоро поддамся этому зову. Зачем? Просто, чтобы вспомнить кто я есть. Годами сидя на одном месте, кашу не сваришь, и прошлого своего не вспомнишь, значит — нужно отправляться в путь. Куда? По своему старому адресу, например, благо он тоже был известен. Главное набраться смелости и сделать первый шаг, а потом — хоть трава не расти!

Громыхая деревянными бортами и чадя густым выхлопом, к старой автобусной остановке подкатил грузовик с ржавой, грязно-голубой кабиной. Водительская дверь распахнулась, и на асфальт ловко спрыгнул высокий, жилистый мужчина в клетчатой фланелевой рубашке с закатанными рукавами и редкими, но аккуратно зачёсанными на бок седыми волосами. Его загорелое лицо было изрезано глубокими морщинами, а в зубах тлела самокрутка.

— Ну что, старатели, как там «за флажками»? — окликнул нас шофёр.

— Всё та же ерунда, Шеф, — ответил Цыган. — Ничего толкового. Хотя, подвернулась небольшая автобаза. Километрах в десяти отсюда, в стороне от основных дорог. Вроде интересная, но нужно смотреть. Я на карте отметил…

— Уже хорошо, — довольно кивнул Шеф. — Будь проклят тот день, когда я сел за баранку этого пылесоса!

— Классика советского кино, между прочим! — улыбнувшись, заметил Цыган. — А чего, пылесос твой совсем плох?

— Да как сказать… — Шеф махнул рукой, покосившись на грузовик. — «Сто тридцатый» — он же бессмертный почти, при должном обслуживании. А если на этой вашей базе какие-нибудь «китайцы» стояли — толку с неё не выйдет.

— Проверять в любом случае не нам, — развёл я руками.

— И то верно, — кивнул шофёр. — Но спасибо, что заранее сообщили. Ладно, товарищи старатели, занимайте места согласно купленным билетам!

Хитрый Цыган юркнул в кабину, собираясь провести остаток пути в относительном комфорте, я же, привычно подтянувшись и уперев ногу в жалобно скрипнувший борт, полез в кузов. Протиснувшись между алюминиевыми флягами с питьевой водой, молоком и брагой, о чём услужливо сообщали размашистые надписи красной краской на покатых блестящих боках, я перебрался через кучу дров и устроился на свёрнутом, перетянутом верёвкой матрасе, служившем дополнительным пассажирским местом.

Грузовик дёрнулся, взревел натруженным двигателем и покатил по дороге, грохоча и подскакивая на выбоинах. Я прикрыл глаза и постарался хотя бы ненадолго отогнать навязчивые мысли. Чёрт меня дёрнул сунуться тогда на тот проклятый автовокзал! Жил бы сейчас спокойно: ходил «за флажки», выпивал на крыльце с Цыганом, может, даже познакомился наконец с одной из симпатичных девчонок, что приезжали по весне из соседних деревень, чтобы найти себе жениха. Остальные ведь как-то живут! Не знают своих настоящих имён, но живут, а я…

Перед мысленным взором снова появилась грязно-синяя, покрытая пылью дверца с цифрой: «21». Криво ухмыльнувшись, я вдруг окончательно смирился с тем, что серьёзно болен навязчивой идеей, много зим пылившейся в ячейке автоматической камеры хранения шарыповского автовокзала, и болезнь эта прогрессировала чуть ли не с каждым часом.

2.

Над озером разбушевалась непогода. Крупные капли дождя приглушённо стучали по крыше моего вагончика, время от времени порывистый ветер задувал их на крыльцо. Гроза началась несколько часов назад, сразу после того, как Шеф высадил нас с Цыганом у ворот бывшей базы отдыха. Территория базы, плотно заставленная строительными вагончиками, в которых жили старатели — искатели всего мало-мальски полезного, находилась прямо на берегу озера. Я любил это место не только за то, что в свободное время можно было купаться вдоволь, прыгая с ржавого понтона в кристально чистую воду, но и за живописный, по-настоящему завораживающий вид. Часами я мог сидеть на причале, покуривать самокрутки и разглядывать заросшие тайгой сопки на другом, далёком берегу. «Не видать конца и края, только синь сосёт глаза…» — именно эта фраза, принадлежавшая кому-то из классиков, постоянно всплывала в голове при виде здешних красот.

— Гроза эта… До утра зарядила, точно тебе говорю, — мрачно произнёс Цыган, затушив самокрутку о край пепельницы.

— Ворчишь так, будто тебе есть чем заняться, — ухмыльнулся я. Цыган напросился в гости под благовидным предлогом: выпить «по маленькой» за успешную экспедицию, и вот уже третий час мы сидели в туристических креслах-шезлонгах на крыльце моего вагончика. Расщедрившись, Цыган даже выделил под это дело целую бутылку виски из личных запасов. Не самого элитного по прежним меркам, зато настоящего, фабричного! Этикетка на вытянутой бутылке из тёмно-зелёного стекла не сохранилась, но терпкий, чуть резковатый вкус с лёгким солодовым послевкусием определённо грел душу. Особенно после мутного самогона, который с переменным успехом гнали в окрестных деревнях.

С переменным — потому как некоторые после его употребления стремительно теряли зрение, и возвращалось оно далеко не всегда. В народе самогон так и назывался: «мутный» или «муть». Увлекались местные ещё и брагой, но, в отличие от самогона, травились ей куда чаще и с более разрушительными для организма последствиями. Алкоголь и сигареты из прошлой жизни появлялись на прилавках торговцев редко, стоили дорого, так что большую часть времени люди были вынуждены довольствоваться суррогатами.

— Делов-то у меня хватает, — вздохнул Цыган, потянувшись. — А вот заниматься ими в такую погоду совсем не хочется. Завтра утром пойду к Хозяину, доложусь по экспедиции. Потом на склад — сдам револьверы и бинокли. Ну а дальше…

— Дальше у тебя есть десять бутылок виски и две недели до следующей экспедиции, — хитро подмигнув, напомнил я Цыгану. — Точнее, уже девять бутылок.

— Ой, ну тебя в пень, а! — возмутился тот. — Сам ведь тоже выпить не дурак, особенно если не «муть» предлагают! И вообще, я там с Хазаром уже договорился…

— Конечно, не дурак. Но это исключительно для настроения, — размяв шею, я посмотрел на силуэты гор, очерченные частыми вспышками молний. Спустя несколько секунд ночное небо содрогнулось от громового раската, и дождь полил сплошной стеной. — О чём это ты с Хазаром договорился?

— Короче, есть тема одна, на пять бутылок виски, — Цыган улыбнулся и, отпив немного из пластикового стаканчика, мечтательно протянул:

— Льда бы добавить…

— На пять бутылок?! — Я округлил глаза и уставился на товарища. — Ты в элитный вагончик переехать собрался, что ли?

— Нет, круче! — Цыган хитро прищурился и заговорщическим тоном произнёс:

— «Нива»! Живёхонькая, представляешь?

— О как! Неплохо, неплохо, — одобрительно закивал я. — Пятидверная?

— Короткая. Светло-зелёная такая, советская ещё. Ну и местный бензин жрёт спокойно. Дымит правда — мама не горюй, но едет! А, ещё в ней музыка есть. Простенькая, конечно, зато флешки нормально читает…

— И куда ты на ней поедешь?

Цыган замялся и уставился в опустевший стакан. Об этом он, видимо, пока не думал. В деревне-то ездить особо некуда, всё в шаговой доступности, а в экспедиции лучше ходить лучше на своих двоих. Неспокойно теперь стало на старых дорогах, опасно даже. Дорог тех — две штуки осталось: одна, разбитая и почти не используемая, вела в тайгу, к мёртвым посёлкам и вырубкам, другая, более накатанная — в сторону Шарыпово. Была и третья дорога, на Ужур, однако местные предпочитали о ней лишний раз даже не заговаривать. В Ужуре, окружённом брошенными воинскими частями и позиционными районами бывших ракетных войск, давно и прочно поселилась Хмарь. А там, где селилась Хмарь, нормальному человеку делать было больше нечего.

— Да так, прокатиться туда-сюда хочется, с ветерком, — Цыган пожал плечами и мечтательно прикрыл глаза. — За девчонками заехать, кальян взять, пивка холодного и сюда, к нам. Встать на берегу, включить музыку…

Не договорив, Цыган вдруг вздрогнул, зажмурился и схватился рукой за левый висок. Помолчав с минуту, он медленно выдохнул:

— Реально, карачун какой-то…

— Глубоко копнул, — я похлопал товарища по плечу. — Ты же знаешь: не надо эту мозоль ковырять. Нету давно ни кальянов, ни пивка.

— Не надо, да, — согласно кивнул тот. — Хорошо, хоть девчонки остались, без них совсем кисло было бы. Вот знаешь, Светлый, чего я понять до сих пор никак не могу?

Я скептически посмотрел на Цыгана. Подвыпив, тот частенько начинал сокрушаться по поводу нынешнего устройства мира, так что все его претензии мне были известны заранее. Но перебивать товарища я не собирался: после таких разговоров ему становилось хоть немного, но легче.

— Ты посмотри вокруг! — начал Цыган, уставившись захмелевшим взглядом в одну точку. — Сколько зим мы уже в этой деревне? Десять? Пятнадцать? Не помнишь, дружище! И я не помню. А дальше красных флажков ни разу не забирались. За зелёные — ходим спокойно, жёлтых остерегаемся… А что там, дальше? Кто вообще расставил эти флажки?! Кто решает, куда нам можно, а куда нельзя? Вот, мол, ваш мирок: деревня, озеро, холмы да тайга вокруг. Вот ещё две-три деревни поблизости, ну, чтобы не заскучали, значит. В той молоко с овощами, в этой — девчонки и «муть». Совсем далёко — Старый тракт, а между нами и трактом… Светлый, да там же вообще чёрт знает что творится!

— Флажки расставили те, кто жил до нас, — произнёс я, осторожно подбирая слова. — Кто постарше — подтвердят, ты это сам прекрасно знаешь. Хозяин тот же, например. А в прошлом году мы вообще-то до самого Шарыпово доехали без особых проблем, хотя это гораздо дальше красных флажков…

— Один раз, доехали, один! — Цыган в сердцах ударил ладонью по складному столику так, что пепельница с бутылкой подскочили. — Случайно добрались! Повезло нам тогда просто, и с погодой, и с Хмарью…

— Зря ты вслух её поминаешь, осади, — я неторопливо скрутил две самокрутки. Одну подкурил сам, вторую протянул товарищу.

— Да пошла она к бесам! Светлый, сам посуди: города вокруг ведь мёртвые, так? Шарыпово, Назарово, Ачинск… Посёлки между ними тоже. Нету там живых людей, нету! Ну, кроме дебилов этих — «пустышек». Откуда тогда у нас в деревне свет, а? Деревянные столбы с кабелем вдоль дороги, они ведь явно уже после всего появились! Да, лампочки еле горят, напряжения мало, но оно есть! Оно стабильное, соображаешь? Ни разу не погасло, даже когда бури были три зимы назад! Я в жизни не поверю, что Назаровская ГРЭС работает и кто-то там, по доброте душевной, делится с нами электричеством! ГРЭС ещё в первую зиму поди выгорела, одни трубы теперь торчат. А Хмарь? Какого лешего она туда-сюда ползает? Что это вообще такое? Что?!

— Цыган, ради твоего Имени, хватит! — я предупреждающе поднял ладони. Нынешний мир, каким бы он ни был, худо-бедно функционировал. Пусть он едва держался на плаву, подчиняясь своим непонятным законам, но позволял людям выживать, заниматься земледелием, растить детей. Да, урожаи были скудными, а здоровых младенцев практически не рождалось, но местным воздухом всё ещё можно было дышать. Вода в реках и озёрах не была отравлена, солнце не выжигало сетчатку глаз и не заставляло кожу пузыриться волдырями ожогов.

Мир не умер, он просто… Выдохся. Вселенная остановилась, чтобы передохнуть, взяла неоплачиваемый отпуск. А понять новые основы мироздания, разобраться в них, мешала головная боль, служившая своего рода барьером. Защитой от дурака, если можно так выразиться. Или для дурака. Как бы то ни было, нам удалось выжить. Немногим, относительно Шарыповского муниципального округа и, наверное, совсем уж немногим относительно всего остального мира. Наверное — потому что про остальной мир толком ничего известно и не было.

— Да всё, всё! Я нормально… — Цыган шумно выдохнул, оскалив передние зубы. Один из них, золотой, зловеще блеснул в свете тусклой лампочки, висевшей над крыльцом. Чиркнув спичкой, Цыган подкурил самокрутку и продолжил, уже спокойней:

— Я вот о чём, дружище. Хрен с ними, с флажками, и с электричеством тоже. Есть и ладно, я не против. Себя-то мы почему не помним? Верните мне имя, суки, воспоминания верните… Буду жить себе, как жил, только не Цыганом уже, а Зориным Евгением Анатольевичем, юристом по военному праву, если это вообще моя визитка в кармане была. Я даже на «Ниву» повёлся только потому, что там музыку послушать можно. Мою музыку, Светлый, с той флешки, что я в куртке нашёл. Делать что-то нужно, понимаешь? А мы всё сидим, ждём, когда там уже нас Имя позовёт… Многих оно позвало, это Имя? Человек пять из деревни ушли за всё время. И заметь, не вернулись. Может, их вообще собаки бродячие задрали, или «пустышки» сожрали…

Задумавшись, Цыган ненадолго замолчал. Палку он явно перегнул: Имя — это серьёзно. Нынче для многих Имя стало важнее любых богов, желаннее любых благ. Вот только звало ли оно на самом деле, или дело ограничивалось замысловатым расстройством психики, сказать наверняка никто не мог.

В небе по-прежнему грохотало, на горизонте сверкали молнии, но дождь наконец стих. Я подумал о том, что к утру озеро накроет туман, и продержится он как минимум до обеда. Может, плюнуть на всё и осуществить задуманное, не привлекая лишнего внимания? Вон, даже Цыган говорит, что нужно что-то делать.

— Знаешь, что самое страшное, братик? — спросил вдруг Цыган, и я почувствовал, как волосы на руках шевельнулись. Когда Цыган обращался ко мне: «братик», он на мгновение будто превращался в другого человека. Приосанивался, расправлял плечи, а взгляд становился непривычно цепким и колючим.

— Что?

Цыган неторопливо стянул поношенную, залатанную во многих местах кожаную куртку и закатал рукава футболки, обнажив внушительную мускулатуру. С левого плеча скалился тигр в лихо загнутом чёрном берете. За тигром рука талантливого татуировщика изобразила морские волны и якорь, над беретом тянулась лента с надписью: «Морская пехота». Лента изящно огибала морду тигра, исчезала среди волн и вновь появлялась под якорем, уже со странной аббревиатурой: «810-я ОБрМП».

На правом плече Цыгана татуировок не было: его полностью покрывал уродливый, рваный шрам, протянувшийся от надплечья к локтю. Края шрама беспорядочно пестрели тёмными точками, будто кто-то пытался наспех зашить свежую рану, а светло-розовая поверхность резко выделялась на фоне неповреждённой смуглой кожи.

— Больше всего на свете я хочу помнить, откуда у меня этот шрам. Помнить, понимаешь? Я знаю, что когда-то существовала 810-я отдельная гвардейская бригада морской пехоты, я представляю, как выглядит большой десантный корабль, и даже что-то смыслю в высадке на необорудованное побережье… Но! Я не помню там себя! Совсем! Будто я — просто разум в чужом теле…

Глаза Цыгана заблестели, и мне показалось, что он вот-вот заплачет. Не заплакал. Встал, в две затяжки добил самокрутку, накинул куртку и посмотрел на едва заметную полоску рассвета, подчеркнувшую горизонт.

— Засиделись мы, Светлый, — заключил он, покачнулся и опёрся на перила. — Пора и честь знать.

— Тебя проводить?

— Забей, — махнул рукой Цыган. — Тут идти два вагончика, доберусь. Только давай ты оружие утром сдашь, лады? Нет сегодня настроения патроны пересчитывать.

— Не вопрос, — кивнул я. — Заодно поговорим, на трезвую голову.

— О чём?

— Да о всяком насущном, — неуклюже ушёл я от ответа. — Не заморачивайся, завтра обсудим.

— Ну добро! — Цыган пожал мне руку и крепко, по-медвежьи обнял.

— Давай, братик, до завтра! Спасибо за вечер!

— И тебе, дружище!

3.

Сложив кресла-шезлонги и столик, я вернулся в вагончик. Несмотря на распитую бутылку виски, сильного опьянения не ощущалось. Я устало потянулся, зевнул и в нерешительности посмотрел на узкий деревянный шкаф, выкрашенный зелёной краской. Шкаф стоял у дальней стены вагончика, втиснутый между металлической кроватью с панцирной сеткой и стеной. Над кроватью висел поеденный молью ковёр с изображением оленя и оленихи, замерших посреди некогда живописной лесной поляны. Вскинув голову и навострив ушки, олень с крупными и мощными рогами удивлённо смотрел вдаль. Часть носа оленя и левый глаз сожрала моль, впрочем, он ещё легко отделался: олениха, видневшаяся на заднем плане, вообще лишилась головы и передних лап.

— Ну и чего ты вылупился? — мрачно поинтересовался я. Сняв кобуру, повесил её на крючок возле двери, туда же отправилась штормовка. Тяжело опустившись на стул, я посмотрел на лампочку без плафона, болтавшуюся на коротком проводе под потолком вагончика. Её тусклый свет подрагивал в такт дробному перестуку капель по крыше.

— Оно стабильное, соображаешь? — тихо повторил я фразу Цыгана. Я-то соображал, просто предпочитал лишний раз не вываливать свои соображения на окружающих. Кому от этого станет легче? Правильно — никому. Мир ведь выдохся, а может, даже раскололся. Вдруг таких миров теперь сотни, тысячи? Сотни, тысячи других версий меня прямо сейчас едут на работу, любят женщин, пьют пиво возле подъезда, бредут по пустынной трассе или гниют в придорожной канаве. А может, этот мир вообще единственный, просто время, отведённое ему, уже на исходе?

Сейчас я задумывался о подобных вещах куда чаще, чем в прошлом году, и причины погружаться в осторожные, на грани приступов головной боли, размышления у меня имелись. Снова посмотрев на шкаф, я тяжело вздохнул, как и подобает человеку, до последнего момента оттягивавшему неизбежное. За шкафом, в неглубокой нише между ржавой стеной вагончика и внутренней обшивкой, кое-что хранилось. Не тетрадка с ответами на все вопросы, разумеется, скорее — небольшая подсказка. И, похоже, время воспользоваться этой подсказкой наступило.

За годы, проведённые на берегу озера, в моём шкафу скопилось неприличное количество самых разнообразных вещей, полезных и не очень. Там были и пара тёплых курток, и почти новые джинсы с фланелевой рубашкой, и удочка с полным комплектом рыболовных снастей, и охотничье ружьё, ствол которого безнадёжно раздуло прошлой зимой, а значительную часть пространства на нижних полках занимала туристическая экипировка. Больше всего вопросов в этом многообразии вызывала удочка: судя по ощущениям, рыбачить я и в прошлой жизни особо не умел, а зачем удочка понадобилась мне теперь — не имел вообще ни малейшего представления.

Левую дверцу шкафа украшали несколько десятков выцветших наклеек от жвачки. Если приглядеться, на них можно было разглядеть гоночные автомобили, Арнольда Шварценеггера, Сильвестра Сталлоне и Чака Норриса. Но в основном, конечно же, там были обнажённые девицы с непомерно огромными бюстами и такими же бёдрами. Оговорюсь сразу: наклейки не мои. Они уже были на дверце, когда шкаф достался мне вместе с вагончиком.

Собираясь с мыслями, я внимательно посмотрел на улыбающегося Шварценеггера. Актёр, сжимавший в зубах кубинскую сигару, выглядел спокойно, уверенно и даже немного расслабленно.

— Мне бы чуток твоего спокойствия, Арни… — посетовал я, всё ещё размышлявший, действительно ли стоит отодвигать шкаф. Что-то внутри, чуть ниже рёбер, противилось, боялось и отчаянно не хотело, чтобы содержимое тайника увидело свет. Была ли это та самая зловещая сила, забравшая у всех память, или расшатанная нервная система напоминала о себе, я не знал. Зато я точно знал, что терпеть больше попросту не смогу. Баста, хватит с меня. Натерпелся.

— Да и хер бы с ним! — оскалился я и, пыхтя от натуги, потащил шкаф на себя.

Спустя непродолжительное время, проведённое в пыльном промежутке между шкафом и стеной, я извлёк и уложил на кровать два предмета из далёкого прошлого: небольшой, обшитый узкими стропами рюкзак серого цвета и длинный кейс из противоударного чёрного пластика.

Я помнил, что раньше такие рюкзаки называли тактическими. Тогда вообще было модно называть тактическим всё подряд, и слово это набило оскомину настолько, что вид большинства предлагаемых «тактических» рюкзаков, брюк, кепок и даже фартуков со временем стал вызывать максимум нервный смех. Однако именно этот рюкзак был из тех, что высоко ценились знающими людьми за надёжность и долговечность. Это я знал так же хорошо, как и баснословную рыночную стоимость кейса с надписями: «PLANO» и «Made in USA» на ребристом чёрном боку.

Расстегнув верхний клапан рюкзака, я нащупал внутри небольшой бумажник песочного цвета и бордовую кожаную обложку с документами. Вытащил, повертел в руках, медленно провёл большим пальцем по золотому тиснению букв на обложке. Ухмыльнулся, почувствовав, как задёргалась венка на левом виске.

— Боишься, сволочь, — пробормотал я. — Боишься ведь, что всё вспомню, да?

Я неторопливо извлёк содержимое бумажника, подумав, вытащил ещё и документы из обложки. Аккуратно разложил перед собой на одеяле и стал внимательно, будто в первый раз, изучать разноцветные прямоугольники, на некоторых из которых даже имелись фотографии. Водительское удостоверение, полис обязательного медицинского страхования, несколько разрешений на хранение и ношение огнестрельного оружия. Кроме того, в бумажнике хранились две банковские карты, наверняка зарплатная и кредитная, пластиковая карточка с молитвой о путешествующих и пропуск на территорию некоего ЗАО «Сибиряк», в котором справа от фотографии значилось, что я числюсь в должности сотрудника департамента защиты ресурсов, и мне разрешён доступ в цеха номер 31 и 33. Обратную сторону пропуска занимали штрихкод и стилизованное изображение дымящих заводских труб.

Разглядывая фотографии на документах, я изо всех сил старался хоть немного соотнести себя с изображённым на них человеком. Без сомнений — этим человеком был я. Чуть моложе, гладко выбритый, с зачёсанными на бок волосами и хитрым прищуром карих глаз. В простой чёрной футболке на водительском удостоверении, клетчатой рубашке на медицинском полисе и светло-коричневом поло в разрешениях на оружие. На полисе — чуть поменьше щёки, на водительском — погуще волосы, а на пропуске почему-то — нелепые редкие усы и такая же куцая бородка. Забыл побриться перед визитом к фотографу, что ли?

Остальное содержимое рюкзака до сегодняшнего дня я почти не трогал. Как-то не хотелось пользоваться своими вещами из прошлой жизни, и причина была не только в том, что одежды, обуви и прочих предметов быта вокруг хватало с избытком.

Ещё один занимательный факт об окружающем мире заключался в том, что вещи, принадлежавшие конкретному человеку, странным образом сохранялись куда лучше, чем остальные, бесхозные. При условии, что человек этот был жив-здоров, разумеется. Почему так происходило, никто не знал, но факт оставался фактом. Для некоторых желание отыскать именно свои вещи даже становилось чем-то вроде навязчивой идеи. Мечтой всей жизни, шансов на осуществление которой, к сожалению, было не так уж много. Так что свои вещи я банально берёг, планируя воспользоваться ими только когда придёт время уходить из деревни. Сделать шаг к своему прошлому, так сказать, и надеяться, что размер у меня не слишком изменился. Шагать к прошлому в обтягивающей футболке и коротких джинсах мне совсем не хотелось.

С лёгкой улыбкой я вытащил из рюкзака компрессионный мешок и расстегнул молнию. Внутри, аккуратно сложенные, лежали три футболки, две рубашки-поло, джинсы, лёгкая туристическая ветровка-анорак, несколько пар носков и трусов-боксеров. Вся одежда сильно отличалась от той, которую обычно находили в заброшенных домах и магазинах: она была чистой, приятной на ощупь и до сих пор издавала лёгкий аромат кондиционера для стирки. Казалось, будто её упаковали в мешок буквально вчера, а не много зим назад.

Левый висок снова начал пульсировать болью, но я не удостоил её вниманием: слишком был увлечён занятием, на которое так долго не мог решиться.

Достав компрессионный мешок поменьше, я расстегнул и его. Убедился, что дезодорант, гель для душа, зубные щётка с пастой, несколько одноразовых станков и гель для бритья никуда оттуда не делись. А самое главное — совсем не испортились! Этикетки оставались такими же яркими, а запах… Открыв гель для душа, я слегка надавил на пластиковые стенки флакона и зажмурился от удовольствия, вдохнув насыщенный, бодрящий аромат. Боль в виске отреагировала на это чуть сильнее, заставив дёрнуть головой и чуть прищурить левый глаз.

Доставать последний, совсем небольшой мешочек с разной мелочёвкой и компактную дорожную аптечку я пока не стал. Аптечку вообще стоит приберечь: интуиция подсказывала, что таблетки, лежавшие в ней, вполне пригодны к употреблению, пластыри приклеиваются без проблем, а коричневый маркер с йодом по-прежнему резко отдаёт спиртом.

А ещё на самом дне рюкзака меня ждал небольшой, но желанный подарок из прошлого — запечатанная пачка сигарет, которую я сам себе пообещал открыть только «за флажками». Сколько вечеров я провёл в мыслях об этой пачке, давясь опостылевшим дымом махорки и проклиная пагубную привычку! Сигареты тоже ждали своего часа. Ждали с того самого момента, как я решил, что мне лень копаться в рюкзаке, и вышел из здания автовокзала, чтобы найти табачный киоск.

Висок дёрнуло особенно сильно, я даже почувствовал, как на мгновение напряглись мышцы на левой стороне шеи. Это ничего. «Болит — значит, боится», — подумал я. И тут же в голову пришла мысль, что я тоже боюсь. До слабости в коленях, до тошноты боюсь осуществить задуманное! Но если уж принял серьёзное решение — будь добр соответствовать.

Встав с кровати, я набрал в эмалированную кружку воды из умывальника, снял с крючка пожелтевшее полотенце с забавными обнимающимися лисятами, взял в руки одноразовый станок и направился к зеркалу. Оценивающе изучив густые спутанные волосы и жёсткую щетину, я вооружился ещё и ножницами. Оттянув прядь волос, подмигнул своему отражению и взялся за дело.

Примерно через час с небольшим перед зеркалом, поглаживая ладонью гладко выбритые, кровоточащие кое-где порезами щёки, стоял Андрей Дмитриевич Светлов.