Ход Конём

Кухонный свет, тусклый и безжизненный, словно старая, выцветшая фотография, обволакивал потертую шахматную доску. Ее клетки, стертые временем и бесчисленными партиями, казались порталом в иное измерение, где реальность уступала место холодному, расчетливому бытию. Воздух был густым, пропитанным запахом остывшего чая, табачного дыма и чего-то еще – неуловимо гнилостного, как забытый на солнце фрукт, медленно распадающийся в собственной ничтожности.

Высокий, почти болезненно худощавый, с лицом, которое казалось выточенным из бледного, холодного мрамора, он двигал белую пешку. Белокурые волосы, аккуратно уложенные, но казалось, что даже эта сдержанность не в силах скрыть провалы под серыми, бездонными глазами, напоминающими туманные озера. Черная водолазка, черные брюки, черные кеды – все было нарочито строгим, монохромным, словно он давно избавился от всех ярких красок жизни, оставив лишь ее бледную, выхолощенную сущность. Когда он передвинул пешку – тонкий, расчетливый ход, заставляющий противника задуматься – уголок его бледных, почти безжизненных губ едва заметно дернулся. Это было не подрагивание от нервозности, нет. Это было предвкушение, легкий отблеск хищной, почти детской улыбки, которую он старательно маскировал, лишь слегка потирая губы кончиками пальцев.

Напротив него, завороженный игрой, сидел второй. Его темно-каштановые кудри, густые и непослушные, ниспадали на плечи, контрастируя с простой белой футболкой, которая казалась единственным светлым пятном в этой приглушенной сцене. Среднего роста, крепкого телосложения, он выглядел как олицетворение нормальности, как образец того, что ищет обычный человек в этом мире. Его карие глаза, внимательные и спокойные, следили за каждым движением противника, анализируя, просчитывая. Красные кеды, бросающиеся в глаза, казались единственным проявлением бунтарства в его облике, единственным ярким пятном в этой монохромной драме.

Тишина, окутавшая кухню, была не просто отсутствием звуков. Она была наполнена эхом чужих жизней, далеких и неслышных, но ощутимых, как призрачное присутствие. Где-то там, за стенами этой убогой кухни, в соседнем доме, раздавались глухие, отчаянные удары, перемежающиеся с пьяным рычанием. Алкоголик, одержимый демонами, избивал свою дочь, и вопрос жизни и смерти, банальный, примитивный, решался в кровавой драме, которую никто не хотел видеть, никто не слышал. Чуть дальше, в окне с погасшим светом, девушка, сжимая кулаки добела, вытирала слезы, оплакивая конец своего мира – мира их с парнем любви, который теперь стал чужим, как и он сам, как и она сама для него. А в тесной комнате студенческого общежития, среди вороха конспектов, студент, с петлей, свисающей с потолка, искал выход из бытия, из мира, который, казалось, не оставлял ему никакого другого выбора, кроме как раствориться в небытии.

Беловолосый игрок, передвинув ферзя – рискованный, но просчитанный ход, заставляющий противника почувствовать уязвимость, – издал тихий, сухой смешок. Это был не смех радости, а скорее звук, вырывающийся из человека, который обнаружил что-то уморительно абсурдное, нелепое.

«Видишь?» – произнес он, его голос был пропитан ядовитой насмешкой, словно он комментировал не шахматную партию, а всю человеческую комедию, разыгрываемую на этой планете.

Он потирал губы, и легкая, садистская улыбка мелькнула на его бледном лице.

«Никому ничего не нужно. Ни единой душе. Никогда. Никто не вникает. Не чувствует. Не болит. А знаешь, что самое смешное?».

Он сделал паузу, позволяя словам осесть в воздухе, как пыль, оседающая на старых вещах.

«Вот там, где-то... Где-то прямо сейчас, может, кто-то вешается. Или умирает под ударами пьяного ублюдка. Или просто исчезает, растворяется в собственной боли. И ведь… Понимаешь. Это не только здесь. Упади на улице… Вот станет тебе плохо… Никто и не заметит. Уж и не говорю о том, что помощь окажет… Или хотя бы руку протянет. Вот и сейчас. Например… Сейчас… Может быть, прямо под нами происходит убийство… Или самоубийство. Все слышат звуки. Но кто-то бежит? Переживает за шум? Не-а. Ни в коем случае. Всем – плевать. Абсолютно. Вот даже взять соседей моих, например. Сидят, наверное, двигают такие же деревяшки, как и у нас, думают тоже о какой-то там абстрактной геометрии, о смысле этого жалкого бытия... А им, тем, кто там, кто реально страдает, кто действительно борется за свое никчемное существование, им – плевать. На них. На нас. На наши и на их фигуры. На наши и на их жалкие потуги понять что-то… Это гениально. Понимаешь… К чему я веду?»

Его серая улыбка, теперь уже не скрываемая, исказила бледные губы, делая их еще тоньше, еще выразительнее. Она была садистской, ироничной, полной превосходства. Он любил наблюдать за этой игрой, за игрой в жизнь, где все были пешками, двигаемыми неведомой силой.

Второй игрок, в красных кедах, спокойно передвинул своего коня. Его действия были точны, выверены, лишены всяких эмоций. Его карие глаза, прежде сосредоточенные на доске, теперь поднялись. Бровь, темная и густая, слегка приподнялась – единственное видимое проявление эмоции, лишь намек на удивление или, возможно, интерес.

«Да как и тебе, в принципе», – произнес он, его голос был ровным, лишенным всяких интонаций, но в нем звучала такая пронзительная точность, что она обезоруживала.

Беловолосый кивнул, и его улыбка стала еще шире, обнажив идеально ровные, но такие же бледные зубы.

«Верно», – подтвердил он, словно получив долгожданное подтверждение своей теории. Он снова потирал губы, чувствуя легкое покалывание. – «Как и мне. И в этом вся прелесть, разве нет? В этом полнейшем, всеобъемлющем безразличии. Истинное освобождение. Когда ты понимаешь, что твои чувства, твои страдания – это лишь шум, который никто не слышит. И твоя победа, и твое поражение – это лишь игра теней. Вот, например, твой король. Он уже в ловушке. Очевидной, для любого, кто хоть немного разбирается. Но ты… Ты пока не видишь этого. Или видишь, но делаешь вид, что нет. Играешь в эту свою игру, а между тем реальность, настоящая, кровавая реальность, плещет за стеной. Вот я о чем и говорю… Это гениально».

Он сделал очередной ход, его рука двигалась с хирургической точностью.

«А ведь там, в эти самые минуты, кто-то ищет выход. Кто-то думает, что есть спасение. Что есть смысл в этом всем. А его нет. Или он есть, но такой... мерзкий. Такой болезненный. Неизбежный»

Он наклонился над доской, его серые глаза сверкали, отражая тусклый свет.

«Вот как сейчас, например. Твой король. Он в опасности. А ты? Ты думаешь о чем? О том, что выиграл? О том, как красиво ты поставил фигуру? Или, может, ты все-таки чувствуешь этот холод, который идет от меня? От этой кухни? От этой жизни?»

Второй игрок, невозмутимо, сделал свой ход. Его действия были точны, выверены. Он ответил на ход противника, но в его глазах не было и тени страха. Он видел игру. Он видел ситуацию. Он знал, куда ведет этот путь.

И вот, в одном из финальных ходов, когда доска уже почти опустела, оставив лишь несколько ключевых фигур, второй игрок сделал решающий ход. Его ферзь, словно хищная птица, опустился на поле, откуда мог с легкостью атаковать короля противника.

«Шах и мат», – произнес он, его голос был спокойным, победным. Он слегка наклонил голову, демонстрируя окончательную победу.

В этот самый миг, когда второй игрок, расслабленный триумфом, смотрел на доску, уголки губ первого игрока вновь дернулись. Но на этот раз это было не предвкушение, а взрыв. Его серые глаза, до этого наполненные лишь ледяным спокойствием, внезапно вспыхнули лихорадочным, безумным огнем. Он не ответил, не признал поражение. Вместо этого, из-под черной водолазки, с невероятной скоростью, он выхватил короткоствольный пистолет.

«Ты мне тоже не нужен», – прошипел он, его голос был искажен, наполнен яростью и холодным, садистским триумфом. Звук выстрела был глухим, резким, словно разрывающим не только воздух, но и саму ткань реальности. Второй игрок вздрогнул, его карие глаза широко распахнулись, в них погасло тепло, сменившись шоком и болью. Он пошатнулся, но не упал.

Беловолосый, тяжело дыша, словно освободившись от долгих лет ожидания, подошел к нему. С неестественной, почти ритуальной точностью, он взял голову противника. С какой-то извращенной торжественностью, он приподнял ее и, подойдя к дверному косяку, где торчал старый, ржавый гвоздь, с силой прибил ее. Над входом, в тусклом свете, теперь висела окровавленная голова, застывшая в немом удивлении, с глазами, полными невысказанных вопросов.

«Дурак», – прохрипел первый, и его смех, который до этого был лишь тонким намеком, теперь вырвался наружу, дикий, истеричный, резонирующий в стенах кухни. Он потирал губы, чувствуя их влажность от крови. – «Думал о смысле бытия, о том, что никому дела нет, что все мы одиноки... А не заметил самого очевидного. Прямо перед собой»

Он указал на висящую голову, его палец дрожал, но в этом дрожании была уверенность.

«Истина проста. Она здесь. Всегда была»

Он снова рассмеялся, смехом, который, казалось, мог разорвать не только кухню, но и саму реальность, обнажив ее гнилую, безразличную сущность.