Хогвартс: Тени под куполом

Если бы кто-то вздумал искать Хогвартс на карте — он не нашёл бы ничего, кроме пятна тумана. Не того доброго, романтичного тумана, что стелется по реке на рассвете и прячет поцелуи влюблённых, а тумана густого, старого и зловещего. Он был похож на грязную вату, которой неведомый гигант годами затыкал рану на теле Шотландии. Местные, те немногие, что ещё оставались в этих негостеприимных краях, называли это место Болотным Краем и обходили его за двенадцать миль, крестясь и сплёвывая через левое плечо. Они шептались, что туман тот — не вода и не воздух, а сгустившаяся тоска, выдох самого замка.

А замок и впрямь дышал. Его больше нельзя было назвать величественным. Вековые башни не стремились в небо, а кособочились и изгибались, словно скрюченные ревматизмом пальцы, пытающиеся вцепиться в низкое, свинцовое небо. Шпили напоминали рёбра какого-то колоссального доисторического зверя, побелевшие от времени и непогоды. Окна, их были сотни, не сияли золотым светом очага. Нет, они тускло светились изнутри ядовито-зелёным, как глаза гиены, высматривающей добычу в ночи. И весь этот каменный организм, этот архитектурный труп, был опоясан рвом с водой чёрной, как чернила, и густой, как кисель. Время от времени на поверхности этой жижи лопались пузыри, выпуская в воздух запах серы и забытых надежд.

Дорога к этому месту тоже не была похожа на тропинку, по которой когда-то скакала колымага с первокурсником Гарри Поттером. Теперь к воротам, которые никогда не закрывались до конца и скрипели, как кости старика, вела железная дорога. Рельсы, отливающие синевой воронёной стали, были вбиты прямо в зыбкую почву болот. Говорили, будто бы шпалы были сделаны из спрессованного угля, а рельсы — из расплавленных медалей, отобранных у учеников за прошлые заслуги. Но самая жуткая легенда, которую передавали шёпотом, гласила, что рельсы были сплетены из человеческих волос — длинных, тёмных и навсегда запомнивших страх своих владельцев.

По этим рельсам раз в год, всегда в одно и то же хмурое утро, приходящееся на конец августа, мчался поезд. Он был единственным признаком жизни в Болотному Краю, и от этого становилось ещё страшнее.

«Хогвартс-экспресс» — это имя теперь звучало как насмешка. Никакого пара из свистка, никакого алого цвета, никакой суеты сов и взволнованных детских голосов. Поезд был чёрным. Чёрным, как гроб, как угольная пыль, как пустота между звёздами. Его вагоны были высокими и угловатыми, больше смахивая на передвижные склепы, насаженные на колёса. Колёса не стучали, а скрежетали, издавая звук, похожий на скрип зубов спящего кошмара. Окна в вагонах были затемнены густой, непроницаемой плёнкой, сквозь которую невозможно было разглядеть, что творится внутри. Лишь изредка, когда поезд наезжал на неровность рельсов, в щелях на мгновение вспыхивал тот самый больной зелёный свет и тут же гас.

В одном из таких вагонов, в самом его хвосте, где воздух был особенно спёртым и пахшим озоном и пылью, сидел юноша. Его имя было Гарри Поттер. По крайней мере, он смутно помнил, что когда-то его так звали.

Он не помнил, как сел в этот поезд. Его воспоминания были похожи на старую, изодранную в клочья книгу: отдельные фразы, обрывки чувств, лица без имён. Зелёные глаза. Вспышка зелёного света. Смех, высокий и леденящий душу. Плач. Потом — долгая, тягучая пустота. А потом — он уже здесь, в этом вагоне, уже который час (или который день?) катящемся в никуда.

Его знаменитые очки с круглыми стёклами были заменены на тяжёлые, стальные, с толстыми линзами, искажавшими мир и делавшими его расплывчатым и враждебным. Шрам на лбу не болел. Он… жил. Иногда, в полной тишине, Гарри казалось, будто под кожей что-то шевелится, будто шрам был не следом, а спящим существом, притаившимся на его лице.

Вагон был полон таких же, как он. Дети и подростки в одинаковых серых мантиях из грубой ткани, на которых не было ни гербов, ни знаков отличия. Цвета были запрещены. Цвет — это проявление индивидуальности, а индивидуальность — это болезнь, которую предстояло лечить. Они сидели на жёстких деревянных скамьях, выстроенные в идеально ровные ряды, уставившись в пустоту. Никто не разговаривал. Никто не плакал. Лица были масками из воска, на которых застыло выражение тихого, безропотного ужаса. Воздух гудел от этой тишины, она была громче любого крика.

Гарри украдкой, двигая только зрачками, осмотрел своих спутников. Вот девушка с взъерошенными каштановыми волосами. В его рваной памяти всплыло имя: Гермиона. Она сидела, сгорбившись, и её губы беззвучно шевелились, будто она повторяла про себя какую-то формулу, заклинание или молитву. Но в её глазах не было привычного блеска остроумия и любознательности. Там была лишь паника дикого зверька, попавшего в капкан.

А через ряд от него, стиснув кулаки так, что костяшки побелели, сидел рыжеволосый юноша. Рон. Его веснушки казались тёмными точками на бледной, почти прозрачной коже. Он не смотрел в пустоту. Он смотрел на дверь в конце вагона, и в его взгляде читалась не покорность, а тупая, животная ярость. Ярость загнанного в угол существа, которое ещё не сдалось, но уже не знает, как сражаться.

Внезапно поезд дёрнулся, и колёса издали особенно громкий скрежет. В проходе, не касаясь ногами пола, проплыла фигура. Проводник. Высокий, до самого потолка вагона, закутанный в длинный плащ из чёрного войлока, скрывавший очертания тела. Где у него должно было быть лицо, покачивался старый, покрытый паутиной и трещинами, школьный колокол. Язычка внутри видно не было, лишь чёрная дыра.

Фигура остановилась напротив одного из мальчиков, того, что сидел в углу и тихо всхлипывал. Колокол наклонился. Из чёрной дыры не послышалось ни звука, но мальчик вдруг вскрикнул и схватился за голову, словно от внезапной боли. По его вискам из ушей потекла алая струйка крови. Он тут же замолк, уткнулся лицом в колени, и лишь содрогания плеч выдавали в нём живое существо.

Фигура проводника медленно поплыла дальше, исчезнув в следующем вагоне. Тишина снова воцарилась, но теперь она была ещё тяжелее, ещё гуще.

Гарри закрыл глаза, пытаясь отгородиться от этого кошмара. Он пытался вспомнить что-то хорошее. Тёплый свет в хижине Хагрида. Вкус тыквенного сока. Азарт квиддича, ветер, свистящий в ушах… Но воспоминания ускользали, как сквозь пальцы вода. Их место тут же заполняли другие, обрывочные и страшные.

Вспышка. Зелёный свет. Падение. Крики. Бегство. Запретный лес. Холод. Голод. Поиски. Находка. Не они нашли его. Он нашёл их. Высокая фигура в чёрном, но не Снейп и не Дамблдор. Другие. С серебряными масками вместо лиц. Их палочки были не из дерева, а из блестящего, холодного металла. И не вспышки света, а тихие щелчки, после которых мир гас.

Он не знал, что случилось потом. Он не знал, что стало с Волан-де-Мортом. Победа? Поражение? Или что-то третье, куда более страшное? Мир не был разрушен. Он был… переделан. Вывернут наизнанку и зашит кривыми, неровными стежками. Магия не исчезла. Её объявили чумой. Эпидемией безумия. А Хогвартс из школы волшебства превратили в лечебницу. Санаторий для безнадёжно больных. Изолятор.

Поезд замедлял ход. Сквозь стены послышался нарастающий гул — не механический, а живой. Словно тысячи голосов шептали одновременно, сливаясь в один монотонный, безумный ропот.

Вагон снова дёрнулся и замер окончательно. Они прибыли.

С противоположного конца вагона с шипением открылась дверь. В проёме, заливаемом всё тем же ядовито-зелёным светом, стояло две фигуры. Это не были призраки. Они были плотные, реальные, и от них веяло таким холодом, что дыхание у детей тут же превратилось в пар.

Это были стражи. Выпускники прошлых лет. Их мантии были такого же серого цвета, но более потрёпанные, выцветшие. Их лица были абсолютно одинаковыми — бледными, безвозвратными, с пустыми глазницами, в которых не было ни зрачков, ни намёка на мысль. Они не носили палочек. В их руках были странные устройства, похожие на скрещённые указку и щипцы, с пульсирующим зелёным кристаллом на конце.

Один из стражей поднял руку с устройством и издал короткий, гортанный звук. Это был не язык, а просто шум, команда, лишённая смысла, понятная лишь на уровне инстинкта: «Выходи.»

Дети молча, послушно, поднялись с мест и потянулись к выходу, образуя бесшумную, покорную очередь. Гарри, Рон и Гермиона машинально потянулись друг к другу, их руки на мгновение сплелись — холодное, испуганное прикосновение, напоминание о какой-то другой жизни. Это был жест солидарности обречённых.

Спуститься на перрон было непросто. Он был не из бетона или асфальта, а из больших, отполированных до блеска чёрных камней, скользких и холодных. Туман здесь был ещё гуще, он лез в лёгкие, затрудняя дыхание, и имел вкус железа и полыни.

А над всем этим, подавляя собой небо, возвышался Он. Хогвартс. Вблизи он казался ещё более чудовищным. Камни его стен были не ровными, а будто бы сросшимися друг с другом в мучительной агонии. Виднеющиеся в стенах черепа и кости не были декоративной резьбой. Нет. Это были настоящие останки, замурованные в кладку, их пустые глазницы следили за новоприбывшими. Из щелей между камнями сочилась липкая, тёмная субстанция, медленно стекающая вниз и добавляющая к общей вони болота запах гниющей плоти и старой магии.

Главный вход, некогда великие дубовые двери, теперь зиял, как провал в зубном ряду. Двери были сломаны, от них остались лишь осколки, торчащие из петель. Вместо них вход прикрывали тяжёлые, мокрые полотнища из какой-то грубой ткани, сшитой, казалось, из миллионов волокон тумана и паутины.

Стражи погоняли детей вперёд, тыкая своими устройствами в спины. Те издавали тихое жужжание, и на коже в месте касания оставалось небольшое красное пятно, как от ожога.

Толпа детей, ведомая безликими стражами, просочилась сквозь тряпичные ворота и оказалась внутри.

Тёплый, пахнущий едой и дымом каминный воздух Большого зала остался в далёком прошлом. Здесь пахло сыростью, плесенью и озоном, как после грозы в склепе. Они стояли в огромном, просторном помещении, которое должно было быть Большим залом, но им не было.

Потолка не было видно. Он тонул в густой, клубящейся темноте, откуда временами доносился лёгкий, похожий на скрип шелест. Вместо четырёх длинных столов для факультетов стояли несколько низких, каменных плит, похожих на катакомбные надгробия. На них не было ни еды, ни приборов. Лишь по маленькой, глиняной чаше у каждого места.

Стены зала были не каменными, а словно стеклянными, но мутными, непрозрачными. И в их толще, как насекомые в янтаре, были замурованы фигуры. Неясные, размытые, но узнаваемые. Дети, подростки, взрослые. Их лица, прижатые к внутренней стороне «стекла», были искажены безмолвным криком. Их руки были раскинуты в немом призыве о помощи. Они не двигались. Они были частью стены. Вечными декорациями. Предупреждением.

Гарри почувствовал, как по его спине пробежал ледяной холод. Он посмотрел на Гермиону — её глаза были широко раскрыты от ужаса, она сжала кулак у рта, заглушая подступающий крик. Рон побледнел ещё больше, его рыжие волосы казались ярким, неестественным пятном в этом монохромном аду.

Вдруг зелёный свет в зале стал ярче, сосредоточившись в конце зала, где должна была быть возвышенность для преподавательского стола. Стола там не было. Был лишь одинокий, высокий деревянный стул с прямой спинкой, похожий на электрический. А рядом с ним…

Фигура. Невысокая, сгорбленная. Она была закутана в тёмные, обвисшие одежды, а её лицо скрывалось в глубоком капюшоне. Но из складок ткани торчали два острых, покрытых серой шерстью уха, и из-под капюшона на детей смотрела пара круглых, жёлтых, абсолютно кошачьих глаз. Они светились собственным, неприятным светом.

Фигура сделал шаг вперёд. Её движение было бесшумным и плавным, как у хищника. Когда она заговорила, её голос был скрипучим, шипящим, с лёгким мурлыкающим подтекстом, который делал его ещё более жутким.

— Добро… пожаловать… — прошипела она, и каждое слово давалось ей с усилием, будто она давно разучилась говорить на человеческом языке. — Добро пожаловать… в Леч… Лечебницу «Хогвартс». Я… исполняющая обязанности… директора… Минерва… Макгонагалл.

Она сбросила капюшон. Дети ахнули. Это было лицо женщины, но покрытое короткой, седой кошачьей шерстью. Длинные седые волосы человека спутанными прядями торчали из-под шерсти. Усы дёргались. А жёлтые глаза с вертикальными зрачками обводили толпу, холодные и безразличные.

— Вы… больны, — продолжила она, и в её голосе не было ни капли сочувствия, лишь констатация факта. — Больны опасной… заразной… болезнью. Магией. Она… искривляет реальность. Ломает… порядок. Сеет… хаос. Здесь вас… будут лечить.

Она медленно прошлась перед шеренгами замерших детей, её взгляд скользил по их лицам, будто выискивая симптомы.

— Лечение… болезненно. Но необходимо. Для вашего же… блага. И для блага… мира. Тот… кого вы называли… Тёмным Лордом… был не злом. Он был… симптомом. Крайней стадией… болезни. Мы… нашли… иное… решение.

Она остановилась и подняла лапоподобную руку, указывая на стены с замурованными телами.

— Воля… к магии… будет… изъята. Вычищена. Выжжена. Вы… станете… чистыми. Полезными… членами… общества. Или… станете частью… фундамента… нашего… общего… будущего.

Из темноты под потолком вдруг послышался лёгкий шелест. И затем — тихий, едва слышный плач. Дети подняли головы. Тысячи глаз, которые они принимали за россыпь камней на потолке, разом открылись. Они были разного цвета и формы, но все смотрели вниз с одним выражением — бесконечной тоски и безысходности.

— Ваш… учебный план… будет состоять… из процедур, — она снова зашипела. — Процедур по… усмирению. По… забвению. По… очищению. Начинаем… сейчас.

Она кивнула стражам. Те выдвинулись вперёд, их металлические устройства зажужжали громче.

— Первый… урок. Первый… шаг к… исцелению, — голос Макгонагалл прозвучал громче, теряя шипение и приобретая леденящую душу формальность. — Забудьте… свои имена. Они… лишь ярлыки… вашей… болезни. Отныне… вы — номер. Только… номер.

Один из стражей подошёл к первому ребёнку в шеренге — маленькой девочке с бледными косичками. Он ткнул устройством ей в грудь. Раздался тихий щелчок, и на серой мантии девочки проступило выжженное цифровое клеймо: «Г-001».

Девочка не заплакала. Она просто смотрела на цифру пустыми, ничего не понимающими глазами.

Стражи двигались по рядам, методично, без эмоций, присваивая номера. Щелчки устройств сливались в жутковатую монотонную музыку.

Гарри почувствовал, как подкашиваются ноги. Он видел, как Рону на грудь ставят клеймо «У-298». Видел, как Гермиона, сжав зубы, принимает свой номер «З-431». Его очередь приближалась.

Он хотел сопротивляться. Хотел выхватить палочку, которую… которой у него не было. Её отобрали ещё в поезде. Он был голым, беспомощным. В его голове застучало: «Я Гарри Поттер. Я пережил Тёмного Лорда. Я не могу сдаться».

Страж остановился перед ним. Пустые глазницы уставились на него. Холодное металлическое устройство коснулось его груди, прямо над сердцем. Раздался щелчок. Острая, жгучая боль на секунду пронзила тело.

Гарри посмотрел вниз. На его серой мантии дымилось свежее клеймо: «П-736».

И в этот момент из тёмного угла зала, откуда-то из-за стула Макгонагалл, послышался новый звук. Не щелчок, не шипение и не шёпот. Это был тихий, прерывистый, металлический скрежет, будто старая, давно сломанная магнитофонная лента пыталась что-то проиграть. И из этого скрежета проступил голос. Голос, который Гарри узнал бы из миллиона. Голос, полный яда, сарказма и бесконечной, неизбывной горечи.

Голос Северуса Снейпа.

Слова были едва различимы, обрывочны, словно их выдирали из мёртвой глотки клещами:
«…736… Поттер… Глупая… самонадеянная… жертва… Какой… прекрасный…… эксперимент…»

Голос оборвался, захлебнувшись собственным скрежетом.

Макгонагалл бросила взгляд в угол, и её кошачьи глаза сузились от недовольства. Она что-то шепнула стражам, и те потащили колонну новоприбывших «номеров» вглубь замка, в тёмный, пропитанный запахом страха и отчаяния коридор.

Гарри шёл, почти не чувствуя ног под собой. Он был номером П-736. Он был в ловушке. Его друзья были здесь. Его враги, казалось, тоже были здесь, но в каком-то новом, непостижимом качестве.

Лечение начиналось. И он с ужасом понимал, что первым симптомом, от которого ему предстояло избавиться, была его собственная воля. Его последняя надежда. Его память о том, что он — Гарри Поттер.

А с потолка Большого зала тысячи глаз смотрели ему вслед, и среди них ему почудилась пара очень знакомых, зелёных, с тонкими шрамами в виде молний на зрачках. Глаза, которые когда-то видели в нём надежду, а теперь видели лишь будущую компанию в каменной стене.