Холод

Даже скрип шагов звучал не весело, не по-детски визгливо-радостно, а словно усталый стон.

Как это странно замерзать в такую тишь. Не в метель-вьюгу. Не в люту, когда вой снежной бури помогает морозу добить обессиленного человека. Когда пронизывающий студёный ветер пробирается, прокалывает ледяными иглами сквозь одежду до тела.

Тишина. Солнце желтой ледяной свечкой сияет в темно-синем небе. Стон спекшегося твёрдого снега под стопой, слабый шорох мелкого шага, снова неуверенный, болезненный скрип, разбитый на две ноты.

Шорох, скрип, шорох, скрип.

Есть ещё один звук. Слышный только самому медленно идущему человеку со втянутой в плечи шеей и полуприкрытыми глазами. Звон в ушах, тонкий протяжный, сходящий в свист почти.

Шаги волочащиеся, медленные на стылых, ничего не чувствующих ногах.

И кто это придумал, что ледяной воздух обжигает. Он же топит, вяжет, стягивает. Тянет к земле. Снимает с голых участков тела кожу. Выкручивает суставы. Ломает кончики пальцев на руках и ногах, словно попавшие под давило.

-Господи, как же мне холодно. Как же мне холодно, Господи.

Он бормотал не слушающимися, покрытыми белыми сухими коростинами губами с красными кровяными трещинами. Пар лёгкими, еле живыми всполохами вылетал изо рта его, спрятанного в покрытый изморозью ворот тулупа и оседал инеем на шерсти.

-Сейчас бы в баню. Так натопленную, чтобы камни малиново светились. Чтобы кипела вода в медном ведре и жгло, жгло. Но всё равно подкинуть из ковша воды с квасом на каменку. Чтобы шипело. Чтобы капли даже не успевали скатиться с камней, даже не касались их, выкипая на подушке раскалённого воздуха, не долетая. И чтобы паром окутывало. Чтобы жар волнами катил-накатывал.

А потом… Потом сидеть за столом прям в валенках. И в шапке. А ещё в той длинной красной колючей вязанке, которую подарила мама. И мама поставит передо мной тарелку горячего супа из курицы с картошкой. Просто из курицы с картошкой. И чтобы крупицы черного душистого перца плавали на дымящейся поверхности между блестящих лужиц желтого жира. И потом ещё сладкий чай с мёдом в большой глиняной кружке. Потом залезть на печь. Лечь, прям не снимая валенок. Мама укроет толстым тяжёлым одеялом, и я буду спать. Сутки спать. Проснусь в то же время, когда и засыпал. Станет немного совестно, что я так долго валяюсь. А мама скажет: «Спи, спи, сынок». И я опять буду спать. А потом опять пойду в баню. А потом опять буду есть. Опять чай пить. Потом опять залезу на печь спать.

Глаза сходились в совсем уж тоненькие щелки, такие, верно, что со стороны нельзя и понять закрыты ли они полностью. Ресницы слипались, смерзаясь, словно спутываясь. При каждом нечастом вдохе ноздри покрывались изнутри инеем, а потом оттаивали. Он это чувствовал. Пока оттаивали.

Но даже не мороз был так страшен ему сейчас. Неужели опять эти быстрые сумерки, а потом долгая, тянучая ночь, которая всё длится, длится и, кажется, никогда не кончится. И надо идти, идти, ожидая рассвета как спасения.

Никогда больше не выйду из дома без спичек. Вон какие елки стоят. Спалить бы их всех разом. Чтобы до неба костер, чтобы треск по всей округе. И громадные брёвна чтобы рассыпались на маленькие прозрачные угли.

Устал, устал. Грудь стягивало, крутило. Приминало ребра густым, плотным воздухом аж к самому позвоночнику.

Он старался дышать меньше, реже, жалея улетающие с каждым выдохом в сияющую стужу маленькие частички тепла.

Сколько можно иди не останавливаясь. Без отдыха, без сна. А ведь ночью будет ещё холоднее. Ночью то точно нужно будет идти. Иначе замерзну. А откуда силы? Первую то еле осилил. Нужно отдохнуть. Просто посидеть немного. С пол часа. И станет сразу легче. И силы появятся.

Он подошел к поваленному стволу, смахнул рукавицей снег и медленно сел, почувствовав, как болят кости, как проткнуло болью колени и спину.

Нужно немного отдохнуть. Просто посидеть. Силы появятся. Эх, кабы были бы спички…

Хорошо отдыхать. И вроде не так уж и холодно. Закрыть глаза хочется. Посидеть просто с закрытыми глазами. Не спать. Просто немного подремать. Пригреться. Набраться сил. Согреться. Просто отдохнуть…

-Сынок! Ты что это разлегся на снегу прямо? А ну-ка подымайся! Ишь нашёл время спать, бездельник! Ну-ка вставай!

Голос матери ещё звенел, ещё слышался. Он открыл глаза и резко поднялся со снега на колени. Стоял так, упершись в землю руками с колотящимся сердцем.

Попытался встать, и завалился на бок, скованный в коленях и пояснице вязкой, точно зубной болью.

-Чуть не замёрз! Что же это я дурак? Уснул же! Что же я делаю то, дурень!

Он вскочил на ноги, оглянулся по сторонам. Солнце закатилось уже за плотную щетину черного леса. Смёрзшиеся мёртвые сугробы вдоль чащи и припай неширокой, петляющей реки, подернулись синим.

-Ээх!

Он ударил себя по бокам и закружился, заходил.

Помру не от холода. Не от холода. Изморю, замаю себя. Плясать буду покуда силы не кончатся. Пока не упаду замертво. Но только не от холода.

Притоптывая, вздергивая к небу и заламывая руки, он танцевал на месте, пытаясь песней в такт пособлять плясу и лишь только хрипел.

Эх, да! Ох, да ещё раз! Да ещё разок! Эх, давай ходи, выплясывай! Не тужи, не кручинься, да веселись!

-Ай молодец!

Он обернулся на крик и замер, забыв опустить разведённые в стороны руки.

Опершись плечом на высокий, выше головы, посох с прищуром на него глядел старик с длинной седой бородой, перехваченной белой лентой. За спиной его, недобро поглядывая янтарным глазом, отфыркиваясь, пуская облачка пара из ноздрей, стоял громадный конь, впряжённый в большие сани.

-Ты откель здесь взялся то, плясун? – поправив висящее на плече ружьё и щурясь белесыми глазами из-под белого мха бровей спросил старик.

-От… От обоза отстал. Заблудился.

Дед смотрел с усмешкой.

– Я уж проехал почти излучину. Случаем заприметил как ты вдруг заходил.

Старик наклонился над санями, порылся в соломе и достал завёрнутый в полушубок берестяной туес с горячим взваром. Развернул, со скрипом вытянул длинную липовую пробку.

-На попей. Небось снег грыз. Вон вся морда иссохла, рот полопанный, скровленный. И лезь на сани под сено. Поедем в люди.