Холод и олененок

Мороз ударил неожиданно, после долгой, сырой оттепели. Он пришёл ночью, сковав лужи хрустальным льдом, превратив мокрый снег в колючую, звонкую крошку. К утру термометр за окном дома Пустышкина показывал минус двадцать семь.

Василий, выйдя в хлев, сразу почувствовал неладное. Стадо коз сгрудилось у кормушки, но в их привычном строю не хватало самой высокой и гордой фигуры. Кривули не было.

— Олень? — окликнул Пустышка, заглядывая в дальний угол стойла, где обычно спал благородный «барин».

Пусто. Ворота в загон для выгула были приоткрыты — сильный ночной ветер, видимо, выбил щеколду.

Пустышка накинул тулуп и вышел во двор. Следы, отчётливые и глубокие, вели от ворот прямо в поле, а оттуда — к тёмной полосе леса. Олень ушёл. Обратно его следов не было.

Два дня Василий обходил окрестности, звал, ставил в привычных местах любимое лакомство Кривули — сушёные яблоки. Бесполезно. Лес молчал, белый и безразличный. К вечеру второго дня Пустышка махнул рукой, сгорбившись у печки.

— Всё. Нет оленя. Дикая кровь взяла своё. Ушёл в чащу, к своим. Или волки… — Он не договорил, но в его голосе звучала не просто досада на потерю скотины, а настоящая, человеческая тоска. Кривуля стал уже как часть антуража. Он был другом, стражем, живым символом той странной, но прочной связи, что может возникнуть между лесом и домом.

Тем временем на другом краю лесного массива, километрах в пяти от фермы, егерь Николай Иваныч Асмаловский проверял солонцы. Двигался он медленно, прислушиваясь к каждому хрусту под ногами — в такой мороз лес вымирал, и любой звук был слышен за версту. И вдруг старый егерь замер. Из-за густых елей доносилось необычное для зимы блеяние. Тревожное, какое-то… озабоченное.

Асмаловский ловко двинулся на звук. То, что он увидел в небольшой, защищённой от ветра ложбинке, заставило его на мгновение сомневаться в собственной трезвости.

Под нависшими, заиндевевшими лапами огромной ели стоял Кривуля. Рядом с ним, прижавшись к его длинным ногам, топтались три козла с фермы Пустышкина — те самые, что, по идее, должны были оставаться в тёплом хлеву. А в самом центре этого живого круга, на подстилке из обломанных лапника и сухого папоротника, лежал оленёнок. Совсем маленький, не больше собаки, покрытый ещё детскими, пятнистыми пушком. Он дрожал, и его короткое дыхание вырывалось клубами пара.

Кривуля, увидев Асмаловского, не бросился в сторону. Олень лишь повернул к нему голову, и в его больших, тёмных глазах читалась усталая просьба. Козлы же, завидев человека, радостно заблеяли, будто говоря: «Наконец-то! Мы тут мёрзнем!»

Асмаловский осторожно приблизился. Оленёнок был жив, но силы покидали его. Рядом, на снегу, отпечатали следы волчьей стаи — они, видимо, наткнулись на эту странную группу и, смущённые присутствием крупного оленя и агрессивно блеющих козлов, отступили. Но холод был врагом пострашнее.

Стало ясно всё. Кривуля, почуяв в лесу что-то своё, сорвался и ушёл. Нашёл в чаще этого оставшегося сиротой после волчьего набега оленёнка. А потом, понимая, что один не согреет и не защитит, вернулся за… помощью. Звал за забором козлов — вот и не было видно следа. Привёл к месту трагедии самых больших и сильных своих «подданных» — козлов, чтобы те грели детеныша теплом своих тел. А они и грели. Двое суток, забыв о пище и страхе.

— Ну ты даёшь, барин, — хрипло прошептал Асмаловский, скидывая рукавицы. — Собрал себе команду спасателей.

Оленёнок был слишком слаб, чтобы идти. Асмаловский снял свой толстый свитер, завернул в него дрожащий комочек и взял на руки. Кривуля, увидев это, фыркнул, но не протестовал. Олень тронулся в путь, и козлы, сбившись позади него, послушно заковыляли следом. Так и шли по зимнему лесу: егерь с оленёнком на руках, впереди — высокий олень-вожак, а за ним верный, промёрзший, но не отступивший «рогатый эскорт».

Когда они вышли на опушку и ферма Пустышкина показалась вдалеке, дымок из трубы казался самым прекрасным зрелищем на свете.

Василий услышал шум у ворот и вышел на крыльцо, если и ожидая увидеть Асмаловского, то одного. Увиденное заставило его открыть рот. Из-за поворота, как странный зимний парад, вышагивали его пропавшие козлы. Впереди них, высоко неся голову, шёл Кривуля. А замыкал шествие Асмаловский, в одной поддёвке, с какой-то тряпичной ношей на руках.

— Николай Иваныч? Что за цирк? — выдавил Пустышка.

— Привёл твоё стадо, — отозвался Асмаловский. — И пополнение тебе нёс.

Старый егерь поднялся на крыльцо и развернул свитер. На свет божий, моргая, появилась маленькая, пятнистая морда оленёнка.

— Нашёл Кривуля в лесу. Один. Сам бы замёрз. Вот и позвал твоих козлов в няньки. Думаю, не откажешься пригреть?

Пустышка молча взял оленёнка на руки. Тот слабо ткнулся холодным носом в его грудь. Сердце фермера сжалось.

— Конечно, откажусь, старый хрыч, — буркнул он, но глаза его предательски блестели. — Раз уж притащил… Заноси в дом, греться.

Пока оленёнок отогревался у печки, попивая тёплое молоко из соски, мужчины сидели за столом. Кривуля, заглянув в дверь и убедившись, что малыш в безопасности, спокойно ушёл в хлев к своему козлиному стаду.

— Удивительный зверь, — покачал головой Пустышка. — Ушёл, чтобы спасти. И не один, а с подмогой вернулся. Я думал козли на дальний край ушли, сено есть.

— Не зверь он, — поправил Асмаловский, прихлёбывая чай. — Он… семьянин. Инстинкт, что ли. Видит своё — и всё. Не важно, оленёнок в лесу или козы в хлеву. Своё.

Через пару часов, когда оленёнок окреп и стал неуверенно переступать ножками по половику, Асмаловский внимательно его осмотрел.

— А знаешь что, Василий? — сказал он наконец, и в его голосе прозвучала редкая, тёплая нота. — Ты же не просто оленёнка приютил.

— А что ещё? — не понял Пустышкин.

— Это девочка. Ланиха будущая. — Асмаловский посмотрел на хозяина фермы. — У Кривули теперь есть надежда. Когда она вырастет… у тебя может появиться своё маленькое стадо. Не козье, а оленье. Вот тебе и продолжение рода.

Пустышка кивнул. Фермер посмотрел в окно, на хлев, где отдыхал его благородный барин-олень. Потом на хрупкое, пятнистое создание у печки. И в его душе, недавно оплакивавшей потерю, расцвела тихая, светлая надежда. Холод унёс одну жизнь в лесу, но принёс другую — на порог его дома. И теперь эта жизнь, хрупкая и трогательная, обещала будущее.

— Значит, будем растить, — твёрдо сказал он. — Кривуля свою принцессу спас, теперь нам её королевой вырастить предстоит.

А за окном морозный вечер сгущал синеву. Но в доме у Пустышки было тепло. И это тепло теперь было от двоих — большого, благородного, с рогами, и маленького, пятнистого, обещающего чудо.