Холод в костях

Сознание возвращалось не рывком, а медленно, как вода, просачивающаяся сквозь треснувший лёд.

Первым пришло ощущение холода. Он не был просто ознобом или дрожью — он въелся в кожу, пробрался под неё, добрался до мышц и теперь тихо грыз кости, обсасывая каждую суставную впадину языком из мелких ледяных игл. Артём хотел пошевелиться, но тело не слушалось. Оно было чужим. Слишком лёгким, слишком маленьким, слишком слабым.

Где я?

Вопрос повис в пустоте, не находя ответа. Вместо него пришли обрывки. Картинки, запахи, ощущения, которые не складывались в единую картину.

Запах. Первое, что заставило мозг заработать — запах. Сырость, старая известка, хлорка, которой пытались заглушить что-то другое, более глубокое и тошнотворное. Запах немытых тел, казённого белья и плесени. И поверх всего — сладковатый, приторный душок дешёвого мыла, которым пытались маскировать эту вонь, но только смешивали её во что-то ещё более невыносимое.

Звук. Кто-то кашлял. Рядом, в темноте, надрывно, по-детски тонко и безнадёжно. Кашель захлёбывался, прерывался хрипами и снова начинался, как старая мотороллер, который никак не заведётся до конца. Ещё кто-то всхлипывал во сне. И тишина. Тяжёлая, давящая тишина, в которой каждый звук отдавался эхом от высоких, покрытых плесенью потолков.

Осязание. Он лежал на чём-то жёстком. То, что здесь называли матрасом, было мешком, набитым соломой, которая давно слежалась в комки и труху. Простыни не было — только грубая, колючая ткань, от которой зудела кожа. Под головой — никакой подушки, только этот же мешок, сложенный вдвое.

Артём попытался разлепить веки. Веки были тяжёлыми, сухими, словно их изнутри облепили песком. Ресницы слиплись. Он провёл языком по губам — губы потрескались, кожа на них облупилась и саднила. Во рту было сухо и горько, как будто он не пил несколько дней.

Несколько дней. Мысль мелькнула и погасла, натолкнувшись на другую, более страшную.

Я умер.

Да. Он помнил это. Последнее, что осталось в памяти — холодная лестница в подъезде. Он сидел, привалившись спиной к батарее, которая давно остыла, и смотрел на облупившуюся краску на стене напротив. Было поздно. Или рано? В подъезде горела тусклая лампа без плафона, выкрученная на минимальный свет, чтобы экономить электричество. Пахло кошками, мусоропроводом и сыростью.

Он ждал. Чего? Сам не знал. Чуда? Скорой? Того, что кто-то откроет дверь и впустит его? Никто не открыл. Никто не пришёл.

Он потерял работу полгода назад. Потом потерял квартиру — съёмную, которую и так едва тянул. Потом потерял друзей, которым надоело одалживать деньги и слушать вечные жалобы. Потом потерял надежду. Осталась только эта лестница и холод, который стал таким привычным, что казался частью тела.

Последняя мысль, которую он запомнил, была удивительно спокойной: «Хоть высплюсь».

Он закрыл глаза и провалился в темноту. Без снов, без боли, без страха. Просто выключился, как старый телевизор, который наконец перестал показывать помехи.

А теперь он здесь. В этом холоде. В этом запахе. В этом теле, которое не болело, потому что было слишком слабым даже для боли.

Значит, ад существует, — подумал Артём. — И он пахнет хлоркой и тухлой капустой.

Он заставил себя открыть глаза.

Тьма не была абсолютной. Сквозь высокие, зарешеченные окна, расположенные под самым потолком, пробивался мутный серый свет. Утро? Или сумерки? В Англии в это время года сложно понять. Окна были грязными, в разводах и трещинах, и свет сквозь них казался больным.

Артём повернул голову. Шея хрустнула, позвонки отозвались тупой болью. Он лежал на узкой железной кровати. Таких кроватей в комнате было много. Рядами, как в казарме или в больнице. На каждой — тёмный комок под одеялом. Дети. Десятки детей.

Он посмотрел на свои руки, которые вытащил из-под одеяла. Тонкие, почти прозрачные запястья, пальцы в цыпках, ногти обкусаны до мяса. Кожа сухая, в мелких трещинах, кое-где ссадины, покрытые коркой запёкшейся крови. Рука была маленькой. Детской.

Артём замер.

Он медленно, стараясь не делать резких движений, сел на кровати. Тело слушалось плохо, каждое движение давалось с трудом, мышцы дрожали от перенапряжения. Он опустил ноги на пол. Пол был каменным и ледяным. Пальцы ног коснулись холодных щелей между плитами, и по телу пробежала дрожь.

Он посмотрел вниз. На нём была длинная, мешковатая ночная рубашка из серой, застиранной ткани, которая колола тело. На ногах — ничего.

— Боже, — прошептал он одними губами.

Голос был чужим. Тонким, сиплым, срывающимся на свист. Голос ребёнка, который много и долго плакал, пока не сорвал связки.

— Боже, где я?

Вопрос повис в воздухе. Тишина не ответила. Только кашель соседа по палате стал громче, перешёл в удушливый хрип, а потом стих. Мальчик на соседней кровати заворочался, что-то пробормотал во сне и снова затих.

Артём попытался встать. Это оказалось сложнее, чем он думал. Ноги подкосились, пришлось схватиться за железную спинку кровати, чтобы не упасть. Металл был холодным, липким на ощупь. Пальцы скользили по краске, которая облупилась и местами обнажала ржавчину.

Он сделал шаг. Потом ещё один. Босые ноги ступали по ледяному каменному полу, и каждый шаг отдавался болью в позвоночнике. Он дошёл до окна, вернее, до стены под окном. Встать на подоконник было не под силу — слишком высоко. Он просто прислонился лбом к холодной стене и закрыл глаза.

Это сон. Это просто очень долгий, очень страшный сон. Сейчас я проснусь, и буду сидеть в своей прокуренной комнате, и пить дешёвый чай, и ждать, когда придёт хоть какая-то работа...

Но сон не заканчивался. Стена была реальной. Холод был реальным. Запах хлорки, который въелся в ноздри, был реальным.

Артём открыл глаза и посмотрел вверх, пытаясь разглядеть хоть что-то за грязным стеклом. Там был двор. Серый, пустой, обнесённый высокой кирпичной стеной с колючей проволокой поверху. Проволока была старой, ржавой, но от этого не менее опасной. За стеной угадывались очертания других зданий — таких же унылых, серых, с плоскими крышами и маленькими окнами.

Тюрьма? — мелькнула мысль. — Детская тюрьма?

Он попытался вспомнить историю. Англия. Он слышал английскую речь вокруг, когда только очнулся? Нет, вокруг было тихо. Но запахи, ощущения, атмосфера — это была Англия. Он почему-то был в этом уверен. Та самая Англия, которую он видел в старых фильмах — серая, унылая, бедная.

Восьмидесятые, — подумал он вдруг, сам не зная, откуда пришла эта уверенность. — Это конец восьмидесятых.

Откуда-то из глубин памяти всплыли обрывки знаний: забастовки шахтёров, Маргарет Тэтчер, СПИД, безработица, социальные программы, которые режут до костей, и дети-сироты, которые становятся никому не нужным балластом.

— Господи Иисусе, — выдохнул он.

Грохот, раздавшийся за спиной, заставил его подпрыгнуть и резко обернуться, едва не потеряв равновесие.

Дверь в спальню распахнулась, с силой ударившись о стену. В проёме стояла женщина. Огромная, грузная тень на фоне тусклого света из коридора. Свет падал сзади, превращая её фигуру в чёрный силуэт, но когда она шагнула внутрь, Артём смог разглядеть детали.

Лет пятидесяти, с оплывшим лицом, красным от близости сосудов, маленькими злыми глазками и тонкими губами, которые, казалось, забыли, как складываться в улыбку. Волосы стянуты в жидкий пучок на затылке, седина пробивается сквозь краску. На ней был засаленный халат поверх тёмного платья и толстые чулки, спустившиеся гармошкой на щиколотках. От неё разило дешёвым джином и табаком.

— А ты у нас, я смотрю, бодрячок, — сказала она, и голос у неё оказался под стать внешности — низкий, прокуренный, с хрипотцой. — Встал уже, шляешься. А ну, марш в койку, пока я тебе не помогла!

Она двинулась к нему. Артём, всё ещё держась за стену, смотрел на неё и чувствовал, как внутри закипает что-то тёмное и тяжёлое. То, что он подавлял годами унижений и бессилия. Ярость.

— Я задал вопрос, — сказал он тихо.

Женщина остановилась. Удивление мелькнуло на её лице, сменившись злобой.

— Что ты сказал, щенок?

— Где я? — повторил Артём, глядя ей прямо в глаза. Взгляд у него был не детский. Слишком спокойный, слишком тяжёлый для десятилетнего мальчика.

Женщина на мгновение опешила. Потом её лицо перекосилось от ярости. Она рванулась к нему, схватила за ухо и рванула вверх, заставляя подняться на цыпочки. Боль пронзила голову, Артём зашипел сквозь зубы, но не закричал. Он сжал кулаки и продолжал смотреть на неё.

— Ты у меня поговоришь ещё, падаль, — выдохнула она ему в лицо, обдавая перегаром. — Приют Святого Георгия. Для сирот и ублюдков, от которых отказались матери. Понял? А теперь — заткнись и вали в кровать, пока я не принесла ремень и не отходила тебя по заднице так, что неделю сидеть не сможешь. И запомни, мразь: здесь ты никто. Здесь ты хуже, чем никто. Здесь ты — казённое имущество, понял? Сдохнешь — спишут, и никто даже не заметит.

Она швырнула его обратно. Артём не удержался на ногах, упал на колени, больно ударившись о каменный пол. Женщина развернулась и, громко топая, вышла из спальни. Дверь с грохотом захлопнулась.

В спальне повисла тишина. Только кашель соседа стал громче, словно мальчик давился, пытаясь не выдать себя.

Артём остался стоять на коленях на холодном полу. В ухе пульсировала боль, колени саднило. Он смотрел на дверь, за которой скрылась эта тварь, и внутри него разгорался огонь. Холодный, ровный, страшный огонь.

— Приют Святого Георгия, — прошептал он одними губами. — Англия. Восьмидесятые. Тело ребёнка.

Он медленно поднялся. Ноги дрожали, но он заставил себя дойти до кровати и сесть. Рядом, на соседней койке, заворочался мальчик. Худое, бледное лицо с огромными глазами на мгновение показалось из-под одеяла, посмотрело на Артёма с ужасом и любопытством, и снова исчезло.

Артём сидел, обхватив себя руками, пытаясь согреться, и смотрел в одну точку перед собой.

Я умер. И попал в тело ребёнка, в приют для сирот, в Англии восьмидесятых годов. В самый разгар тэтчеризма, социального кризиса и эпидемии СПИДа.

Мысли текли медленно, вязко, как патока.

Шансов выбраться отсюда почти нет. Усыновление? Кому нужен десятилетний мальчик, да ещё и с таким взглядом, который уже сейчас пугает взрослых тёток? Образование? Здесь даже школу нормальную не дадут, только начальное — и на завод, если возьмут. Или на улицу.

Он вспомнил свою прошлую жизнь. Как полгода сидел без работы, рассылая резюме в никуда. Как друзья перестали отвечать на звонки. Как он продал последний ноутбук, потом телефон, потом часы, которые отец подарил на совершеннолетие. Как ел дешёвые макароны без соли и пил воду из-под крана. Как в конце концов его выселили из съёмной квартиры за долги.

Я прошёл через это. Я выживал на дне. Я знаю, каково это — когда от тебя все отвернулись и ты никому не нужен. Но тогда у меня было взрослое тело. Тогда я мог работать руками, мог драться, мог украсть, если уж совсем прижмёт. А сейчас?

Он посмотрел на свои тонкие, дрожащие руки.

Сейчас я ребёнок. Меня убьют здесь. Не специально, не со зла. Просто потому, что такому слабому здесь не место. Сдохну от голода, от болезни, или просто кто-нибудь из старших забьёт до смерти за то, что не отдал пайку хлеба.

Внутри шевельнулся страх. Холодный, липкий, знакомый. Тот самый, который он чувствовал, когда остался без денег и без крыши над головой в огромном городе. Но тогда рядом был страх, а сейчас — отчаяние.

— Нет, — сказал он вслух. Тихо, но твёрдо.

Соседний мальчик дёрнулся под одеялом.

— Нет, — повторил Артём. — Я не для того выжил тогда, чтобы сдохнуть здесь ребёнком. Я не для того прошёл через всё это дерьмо. Я не знаю, зачем я здесь и почему это случилось, но я не сдохну. Понял?

Он говорил с собой. С тем холодом, что был внутри. С тем огнём, что разгорался в груди.

Я не сдохну.

За окном медленно серело небо. Начинался первый день его новой жизни.

*****

Артём не заметил, как провалился в сон.

Он сидел на кровати, обхватив колени руками, смотрел в серый прямоугольник окна и просто отключился — сознание не выдержало напряжения и ушло в спасительную темноту без сновидений. Очнулся он от того, что кто-то тряс его за плечо.

— Эй. Эй, ты! Вставай, завтрак.

Артём моргнул, прогоняя липкую пелену. Перед ним стоял мальчик. Тот самый, с соседней койки. Лет девяти, худой до прозрачности, с острыми ключицами, выступающими из-под мешковатой ночной рубашки. Лицо бледное, с синевой под глазами, коротко стриженные русые волосы торчат ёжиком. Глаза — большие, серые, с затравленным выражением, но сейчас в них горело любопытство.

— *Ты как? — спросил мальчик шепотом, оглядываясь на дверь. — Миссис Бриггс тебя сильно?..

Артём покачал головой. В ухе всё ещё пульсировало, но терпеть можно.

— Нормально, — ответил он хрипло. Голос всё ещё был чужим.

— Ты смелый, — с уважением сказал мальчик. — На неё так никто не смотрит. Все боятся. А ты смотрел. И не плакал, когда она за ухо тащила. Я видел.

Артём промолчал. Он не знал, что говорить с детьми. В прошлой жизни у него не было своих, да и с чужими он никогда не умел находить общий язык.

— Меня Томми зовут, — представился мальчик. — *Томми Уилсон. А тебя?

Артём замялся. Он ещё не думал об этом. В прошлой жизни его звали Артём. Но здесь, в Англии восьмидесятых... Артём — звучит странно. Слишком иностранно. Слишком заметно.

— Том, — ответил он первое, что пришло в голову. — Том... Смит.

Томми кивнул, принимая информацию без вопросов. Для него имя было просто именем.

— Пойдём, — заторопил он. — А то опоздаем, и миссис Бриггс заставит полы мыть. Она злая с утра, пока не выпьет.

Артём кивнул и встал. Тело ломило, мышцы ныли, в голове гудело от голода и слабости. Он пошатнулся, Томми поддержал его под локоть.

— *Ты болел, да? — спросил Томми, вглядываясь в его лицо. — Тебя давно не видно было. Думали, ты того... ну...

Он не договорил, но Артём понял. Думали, что умер. Здесь это, видимо, было обычным делом.

— Болел, — подтвердил Артём, чтобы не вдаваться в объяснения. — Сильно. Теперь вроде отпустило.

— Это хорошо, — искренне обрадовался Томми. — А то у нас в прошлом месяце Джимми из третьей спальни... ну, не проснулся. Утром пришли, а он холодный уже. Унесли куда-то. Больше не видели.

Он говорил об этом буднично, как о чём-то само собой разумеющемся. Артём похолодел. Не от страха — от осознания реальности этого места. Здесь смерть была просто частью распорядка дня.

Они вышли в коридор. Артём впервые увидел приют Святого Георгия не через пелену боли и шока, а осознанно. И увиденное не внушало оптимизма.

Коридор был длинным, уходил в полумрак, теряясь где-то в глубине здания. Стены выкрашены масляной краской — снизу тёмно-зелёной, сверху грязно-бежевой. Краска пузырилась и облуплялась, обнажая пятна плесени в углах. Пол каменный, вытертый миллионами ног до серой гладкости, но в щелях между плитами чернела грязь, которую никакая уборка не могла вычистить до конца. Под потолком тускло горели лампы дневного света, некоторые мигали, издавая противное жужжание. Воздух был спёртым, пахло хлоркой, варёной капустой и ещё чем-то кислым, тошнотворным.

По коридору двигались дети. Молча, быстро, стараясь не привлекать внимания. Они были одеты кто во что — в застиранные футболки, мешковатые штаны, кофты с чужого плеча. У многих ноги были босыми или обутыми в рваные тапки. Волосы у всех были коротко острижены — Артём машинально потрогал свою голову и обнаружил, что его тоже обрили почти под ноль, остался только жёсткий ёжик миллиметра в три.

— Это от вшей, — пояснил Томми, заметив его жест. — Раз в месяц всех стригут. И мажут чем-то вонючим. Всё равно потом появляются, но хоть так.

Артём кивнул. Логично. В таких условиях вши были неизбежны.

Они спустились по лестнице — широкой, каменной, с перилами, отполированными до блеска тысячами детских рук. Ступени были стёрты посередине, на некоторых не хватало кусков, и Томми ловко перепрыгивал опасные места, явно привычный к этому маршруту.

Внизу запах еды стал сильнее. То самое кислое, что примешивалось к хлорке, теперь доминировало. Артём почувствовал, как желудок сводит голодной судорогой. Он не помнил, когда ел в последний раз. В том теле, в той жизни — давно. В этом теле — неизвестно сколько дней.

Столовая оказалась огромным залом с высокими, закопчёнными потолками. Когда-то, возможно, здесь была церковь или трапезная при монастыре — об этом говорили стрельчатые окна, заложенные кирпичом до половины, и остатки лепнины на стенах, которые теперь скрывались под слоями краски. Вдоль стен стояли длинные деревянные столы, исцарапанные, покрытые пятнами, с прикрученными к ним скамьями. Дерево на столах было светлым только по краям, где его мыли, а в центре въелось в поры тёмное, трудно определимое месиво из всего, что здесь ели за десятки лет.

Дети уже сидели за столами, человек сто, maybe больше. Тишина стояла почти полная — слышался только стук ложек о миски и редкое покашливание. Артём с Томми нашли свободные места почти в самом конце зала, подальше от двери, откуда доносился голос миссис Бриггс. Она стояла у входа с большой поварёшкой в руке, наблюдая за раздачей.

Завтрак оказался жидкой овсянкой серого цвета, в которой плавали комки. Отдельно давали ломтик хлеба — тонкий, почти прозрачный — и кружку «чая». Чай был тёплой бурой жидкостью, в которой плавали чаинки и, кажется, что-то ещё, но Артём решил не вглядываться.

Он взял ложку. Ложка была алюминиевой, погнутой, с шершавыми краями. Зачерпнул кашу. Поднёс ко рту. Каша оказалась безвкусной, чуть солёной, с привкусом подгоревшего молока, если то, что добавляли, вообще можно было назвать молоком. Но желудок взвыл от радости, и Артём проглотил, даже не жуя.

Рядом Томми ел быстро, жадно, низко склонившись над миской, словно боялся, что кто-то отнимет. Руки у него дрожали. Артём смотрел на него и понимал: здесь так едят все. Потому что еды мало, и если не съесть быстро, может не хватить. А добавки не будет.

Второй кусок хлеба, который он хотел отложить «на потом», Томми посоветовал съесть сразу.

— Не храни, — сказал он тихо, косясь на старших детей за соседним столом. — Всё равно отнимут. Или крысы съедят, если в тумбочку спрячешь. У нас тут крысы знаешь какие? Здоровые. Я видел одну, с кошку размером. Они по ночам по коридорам бегают, ничего не боятся.

Артём послушался и съел хлеб. Хлеб был чёрствым, с отрубями, царапал горло, но это была еда.

Пока они ели, он рассматривал зал. Дети были разного возраста — от малышей лет пяти до подростков, которым уже, наверное, лет по пятнадцать-шестнадцать. В глазах старших читалась недетская жестокость. Они смотрели на младших оценивающе, как волки смотрят на добычу. Артём поймал на себе один такой взгляд — от парня с короткой стрижкой и сломанным носом, сидевшего за соседним столом. Парень смотрел на него без интереса, просто сканировал, оценивал, можно ли подойти и отобрать что-нибудь. Убедившись, что отбирать нечего, отвернулся.

— Это Грег, — шепнул Томми, проследив за взглядом Артёма. — Он тут главный среди старших. Держись от него подальше. Он злой. В прошлом году одного мальчика из младшей группы... ну... покалечил сильно. Тот потом в больницу попал и не вернулся.

— А воспитатели? — спросил Артём. — Они не вмешиваются?

Томми посмотрел на него как на сумасшедшего.

— *Им плевать. Главное, чтобы тихо было. А Грег тихо делает. И они с миссис Бриггс... ну... договариваются, наверное. Она его не трогает, а он помогает за порядком следить. Иногда.

Артём кивнул. Знакомая система. В любых закрытых заведениях, будь то тюрьма, армия или детский дом, всегда находится тот, кто берёт власть в свои руки, и администрация с ним договаривается, потому что так проще управлять.

Завтрак закончился быстро. Миски собрали, сложили в большие пластиковые баки, откуда уже тянуло кислым запахом прокисшей еды. Детей погнали на утренние работы.

— У нас сегодня стирка, — сказал Томми без особого энтузиазма. — Пойдём, я покажу где.

Стирка оказалась в подвале. Туда вели узкие каменные ступени, стёртые посередине, скользкие от сырости. Внизу было темно, горело всего несколько лампочек под потолком, и воздух был тяжёлым, влажным, с запахом плесени и мыльной воды.

В подвале стояли ряды огромных цинковых корыт, в которых уже плескалась мыльная вода — тёплая, но неприятная на ощупь, с какими-то серыми хлопьями. Дети постарше таскали мешки с грязным бельём — простыни, наволочки, полотенца, та одежда, которую можно было стирать в горячей воде. Артёму и Томми дали задание поменьше — оттирать пятна на детских рубашках жёсткими щётками с кусками тёмного, едкого мыла.

Руки быстро покраснели, кожа на костяшках стёрлась до крови. Вода была горячей только сначала, потом остывала, и пальцы коченели. Мыло щипало ссадины. Артём работал молча, стараясь не обращать внимания на боль. В прошлой жизни он делал работу и похуже — мыл полы в супермаркете за копейки, разгружал вагоны, копал траншеи на стройке. Это было просто ещё одной работой. Только руки сейчас были детскими, слабыми, и уставали быстрее.

Рядом Томми возился с особенно грязной рубашкой, на которой расплылось бурое пятно (то ли кровь, то ли ржавчина — не разобрать), и тихонько напевал под нос какую-то мелодию.

— *Томми, — тихо спросил Артём, не прекращая тереть. — А ты давно здесь?

— *Сколько себя помню, — ответил мальчик, пожав плечами. — Меня сюда принесли маленьким совсем. Говорят, мать на улице бросила, полиция нашла и сюда определила. А ты? Ты тоже давно?

— *Не помню, — осторожно ответил Артём. — Я болел долго. Многое забыл.

— *Бывает, — кивнул Томми. — Вон, у нас Питер из второй спальни год назад упал с лестницы, головой ударился, так теперь вообще ничего не помнит, даже как его зовут. Пришлось заново учить. А ты хоть помнишь, как тебя зовут?

— *Помню, — коротко ответил Артём.

И замолчал. Слишком много вопросов задаёт этот мальчик. Хотя, может быть, это просто детское любопытство. Здесь, в этой дыре, любое событие — развлечение. А он, Артём, со своим взрослым взглядом и странным поведением — событие.

— *Ты странный, — подтвердил его мысли Томми. — На других не похож. Говоришь как взрослый. И смотришь так... ну, страшно иногда. Я когда ночью проснулся, а ты сидишь и в окно смотришь... мне аж жутко стало.

— *Извини, — машинально ответил Артём.

— *Да ничего, — отмахнулся Томми. — Мне даже нравится. С тобой, наверное, не так страшно будет. А то я один всегда боюсь. Особенно ночью. Там знаешь, что по ночам бывает?

— *Что? — насторожился Артём.

Томми понизил голос до шёпота:

— *Крысы бегают. И ещё... шаги. В коридоре. Иногда кто-то ходит, когда все спать должны. Воспитатели говорят, что это кошка, но у нас нет кошки. А один мальчик, Билли, он говорил, что видел... ну... тень. Большую, чёрную. Она по стене ползла, а потом исчезла. Билли после этого долго болел, а потом его забрали. Сказали, в другую школу перевели, но никто не верит. Думают, он того... ну...

Томми покрутил пальцем у виска.

Артём нахмурился. Детские страшилки. В любом детском доме есть свои легенды о привидениях и монстрах. Но здесь, в этом мире, который он уже начал подозревать в чём-то большем, чем просто суровая реальность, эти слова звучали иначе.

— *Томми, — спросил он осторожно. — А ты сам... видел что-нибудь странное? Ну, кроме крыс.

Томми задумался, наморщив лоб.

— *Не знаю... — протянул он. — Иногда мне кажется, что я вижу искорки. В темноте. Маленькие, светятся. Как светлячки, только их тут нет. Или вот ещё: когда я злюсь сильно, у меня иногда стаканы падают. Сами по себе. Воспитатели ругаются, говорят, что я специально, а я не специально. Они правда сами.

Артём замер, перестав тереть рубашку.

— *Стаканы сами падают? — переспросил он. — Часто?

— *Не часто, — Томми пожал плечами. — Раньше бывало. Меня за это в подвал запирали, чтобы неповадно было. Я и перестал злиться. Стараюсь вообще никак не злиться. А ты что?

— *Ничего, — ответил Артём, отводя взгляд.

Внутри у него похолодело. Он вспомнил взрыв лампочек прошлой ночью. Кровь из носа. Осколки, застывшие в воздухе. Он думал, что это только у него. Только с ним случилось что-то странное после смерти и переселения. Но Томми... Томми говорил о том же. О том, что в минуты сильных эмоций происходит что-то необъяснимое.

Это не просто детский дом, — подумал он. — Это что-то другое. Или... эти дети... они не совсем обычные.

— *Томми, — спросил он как можно спокойнее. — А другие дети? У них тоже такое бывает? Ну, когда что-то само происходит?

Томми испуганно замотал головой:

— *Тише ты! Не говори так громко. Это нельзя обсуждать. Миссис Бриггс говорит, что это бесовщина, и если она узнает, кто балуется, то вызовет священника и того ребёнка увезут в специальное место, откуда не возвращаются. Так что ты никому не рассказывай, ладно? Даже если у тебя тоже... ну... это. Молчи. А то увезут.

Артём кивнул. Специальное место, откуда не возвращаются. Это звучало зловеще. И очень знакомо по историям о том, как в прошлом обращались с детьми, которые проявляли необычные способности.

Они замолчали и продолжили работу. Но мысли Артёма уже потекли в другом направлении.

Если здесь есть дети с такими способностями... если это не случайность, а закономерность... значит, мир, в который я попал, устроен сложнее, чем казалось. И если существуют такие дети, то должны существовать и те, кто ими занимается. Те, кто их забирает. Те, кто их лечит. Или... использует?

Он вспомнил прошлую жизнь, книги, которые читал, фильмы, которые смотрел. Гарри Поттер. Школьный курс. Все эти истории о магах, волшебниках, Хогвартсе. Глупо, конечно, думать, что детский дом в Англии восьмидесятых имеет какое-то отношение к магии. Но...

Но почему нет? — спросил он себя. — Я умер и попал в тело ребёнка. Это уже за гранью реальности. Почему магия должна быть чем-то невозможным?

Он вспомнил письмо. То, что вчера, кажется, принёс тот странный человек в чёрном. Артём не успел его распечатать — оно лежало под матрасом, спрятанное от чужих глаз.

Надо будет посмотреть, что там. Когда будет время.

Работа в подвале продолжалась ещё часа два. Руки стёрлись в кровь, спина затекла, в глазах рябило от серой мыльной воды. Когда наконец прозвенел звонок — старая железная рельса, подвешенная на верёвке, по которой били молотком, — Артём еле держался на ногах.

— Обед, — обрадовался Томми. — Пойдём быстрее, а то не хватит.

Они поднялись наверх, в столовую. Обед оказался не лучше завтрака: та же каша, но теперь с добавлением серой подливы, в которой плавали кусочки чего-то, отдалённо напоминающего мясо. Хлеба дали по два ломтика, и Артём съел всё, почти не жуя.

После обеда была «свободная деятельность» — так это называлось в расписании. На деле это означало, что детей выгоняли во двор, если погода позволяла, или оставляли в общей комнате, если шёл дождь. Сегодня было сухо, хотя небо оставалось серым, и все, кроме самых маленьких, отправились во двор.

Двор приюта Святого Георгия напоминал тюремный прогулочный двор. Со всех сторон — высокая кирпичная стена, обнесённая поверху колючей проволокой. Ворота — массивные, железные, всегда запертые. В углу — пара ржавых турников и сломанные качели, с которых давно сняли сиденья, чтобы дети не могли на них кататься. Остальное пространство — утрамбованная земля с редкими островками пожухлой травы.

Артём сел на скамейку у стены, прислонившись спиной к холодному кирпичу. Томми увязался за ним, примостился рядом. Остальные дети сбились в кучки, кто-то играл в выбивного старым, сдутым мячом, кто-то просто стоял и разговаривал.

Взгляд Артёма скользил по двору, выхватывая детали. Грег, тот самый старший со сломанным носом, сидел на единственной уцелевшей скамейке в центре двора, окружённый тремя или четырьмя подростками. Они о чём-то переговаривались, кивая в сторону младших. Артём заметил, что младшие стараются держаться подальше от этой скамейки, обходят её по широкой дуге.

Иерархия, подумал он. Как в тюрьме. Как в любой закрытой группе. Здесь есть альфа, есть его приближённые, есть шестёрки, есть изгои. Интересно, к какому слою отношусь я?

Он посмотрел на Томми. Томми явно был из изгоев. Слишком мелкий, слишком пугливый, слишком одинокий. Теперь вот прибился к нему, к Артёму. Значит, теперь и Артём автоматически попадает в ту же категорию.

— *Томми, — тихо спросил он. — А кто здесь из младших главный? На кого Грег не наезжает?

Томми задумался.

— *Ну... есть Кевин, — сказал он, показывая на плотного мальчишку лет двенадцати, который стоял у стены с ещё двумя. — Он сильный. Грег с ним не связывается. У них договор: Кевин собирает дань с младших, а Грег его не трогает. Но Кевин тоже злой. Если не отдашь, побьёт.

— *Дань? — переспросил Артём. — Чем платят?

— *Едой, в основном. Кто хлеб не доел, кто сахар, если дают. Ещё марки, если есть. У кого что. Меня Кевин уже два раза бил, потому что у меня ничего нет. А я правда ничего не прячу, я всё съедаю сразу, потому что голодный всегда. А он не верит, думает, что я жадничаю.

Томми говорил об этом спокойно, как о неизбежном зле. Артём слушал и понимал: это его новая реальность. И если он хочет выжить, ему придётся вписаться в эту иерархию. Найти своё место. Стать либо жертвой, либо тем, кого боятся.

Он посмотрел на свои тонкие руки. Пока что он мог быть только жертвой. Физически он слабее любого из этих детей. Но у него есть другое — опыт, знание жизни, умение просчитывать ситуации на несколько ходов вперёд. И ещё... то, что случилось ночью. Та сила, которая вырвалась наружу, когда он был на грани смерти.

Надо узнать об этом больше, — подумал он. — Надо понять, что это такое и как это контролировать. Потому что, возможно, это единственное, что даёт мне шанс.

— *Томми, — повернулся он к мальчику. — Расскажи мне про те искорки. Когда ты их видел в последний раз?

Томми испуганно оглянулся.

— *Ты чего? Я же сказал, нельзя об этом...

— *Можно, — твёрдо сказал Артём. — Если тихо. Ты же сам сказал, что они бывают, когда злишься. А когда ты злишься?

Томми помолчал, теребя край застиранной футболки.

— *Ну... когда обижают, — признался он наконец. — Когда Грег или его ребята подходят. Или когда Кевин бьёт. Я тогда злюсь сильно. Так сильно, что в глазах темнеет. И тогда... иногда что-то происходит. Один раз камень сам полетел. В Грега. Не попал, но рядом упал. Он думал, это кто-то кинул, всех обыскивал, а у меня в руках ничего не было. И ещё раз, когда меня в подвал закрыли, я там так стучал в дверь, что она... ну... погнулась. Воспитатели потом удивились, думали, кто-то ломился снаружи, а снаружи никого не было.

Артём слушал внимательно, запоминая каждую деталь.

— *А что ты чувствуешь в этот момент? — спросил он. — Ну, когда камень летит или дверь гнётся?

— *Не знаю... — Томми задумался. — Жарко как-то. Внутри жарко. И голова болит потом. Сильно. И кровь из носа идёт иногда. Один раз так голова заболела, что я упал и долго не вставал. Думали, умер. А я просто... отключился. Очнулся уже в изоляторе, и миссис Бриггс меня ремнём била, говорила, что притворяюсь.

Картина складывалась. Эмоции — катализатор. Сильные негативные эмоции запускают механизм. Но цена — боль, слабость, кровь. Значит, это не просто дар, это ещё и нагрузка на организм. Детский, ослабленный организм.

— *Спасибо, Томми, — сказал Артём. — Ты молодец, что рассказал. Я никому не скажу, обещаю.

Томми кивнул, но в глазах его всё ещё читался страх.

— *А у тебя... тоже есть? — спросил он шёпотом. — Ну, это самое?

Артём помедлил. Можно было соврать, сказать «нет». Но Томми — единственный здесь, кто проявил к нему доброту, единственный, с кем можно разговаривать. И если у них обоих есть эти странные способности, возможно, это их связывает сильнее, чем просто соседство по койкам.

— *Есть, — сказал он тихо. — Только ты молчи. Ладно?

Томми часто закивал, и на лице его впервые за день появилось нечто похожее на радость.

— *Я никому, — пообещал он. — Честно-честно. Мы теперь... как братья, да? Потому что у нас обоих это есть?

— *Вроде того, — ответил Артём, и сам не заметил, как уголки его губ чуть дрогнули в намёке на улыбку.

Оставшееся время во дворе они просидели на скамейке, изредка перебрасываясь ничего не значащими фразами. Артём наблюдал. За детьми, за их движениями, за тем, как они взаимодействуют. Он учил этот новый мир, пытаясь найти в нём закономерности.

Грег и его компания вскоре ушли со двора — видимо, у них были какие-то свои дела в здании. Кевин со своими приспешниками ещё некоторое время бродил по двору, цепляясь к младшим, но Артёма и Томми не тронул — то ли не заметил, то ли поленился подходить к скамейке в дальнем углу.

Когда стемнело, всех загнали внутрь. Был ужин — снова жидкая каша и кружка чая, — а после ужина «свободное время» в общей комнате.

Общая комната оказалась таким же мрачным помещением, как и всё в этом приюте. Несколько обшарпанных диванов с выпирающими пружинами, сломанный телевизор в углу (Артём так и не понял, работает он или нет), пара столов с настольными играми, от которых остались только коробки. Дети сидели на полу, на диванах, просто на подоконниках. Кто-то читал старые, зачитанные до дыр книги, кто-то просто смотрел в одну точку.

Артём нашёл место у стены, сел, скрестив ноги, и закрыл глаза. Ему нужно было подумать. Систематизировать то, что он узнал за день.

*Итак, — начал он мысленно. — Я в теле ребёнка, в приюте для сирот в Англии 1985 года. Судя по всему, это не просто совпадение. Моё появление здесь связано с чем-то большим. Возможно, с теми способностями, которые проявились у меня и у Томми.*

Эти способности — они реальны. Они вызываются сильными эмоциями. Они дают возможность влиять на физический мир — двигать предметы, гнуть металл, взрывать лампочки. Но они истощают организм. Значит, это не бесконечный ресурс. Значит, их нужно использовать с умом.

В этом мире есть те, кто знает об этих способностях. Тот человек в чёрном, который приходил. Он не был похож на врача или социального работника. Он был... другим. И он оставил письмо.

Артём открыл глаза и огляделся. Томми сидел рядом, листая какую-то потрёпанную книжку без обложки. Воспитательница — не миссис Бриггс, другая, помоложе, с усталым лицом — сидела в углу и вязала, изредка поглядывая на детей.

— *Томми, — тихо спросил Артём. — А кто вчера приходил? Ну, когда я болел? Кроме той... миссис Бриггс?

Томми оторвался от книги.

— *Не знаю, — пожал он плечами. — Какой-то мужчина. Странный. В чёрном, длинном пальто. Не наш. С воспитателями разговаривал, потом к тебе заходил. Меня выгнали, я не видел. А что?

— *Да так, — ответил Артём. — Просто интересно.

Значит, письмо действительно принёс этот человек. И оно всё ещё лежит под матрасом. Надо будет прочитать его сегодня ночью, когда все уснут.

Вечер тянулся медленно. В половине девятого прозвенел звонок, возвещающий отбой. Детей построили парами и повели в спальни.

Артём и Томми разделись в темноте, забрались под колючие одеяла. Свет погасили быстро — видимо, экономили электричество. В спальне воцарилась темнота, почти абсолютная, только слабый свет от зарешеченных окон давал хоть какое-то представление о пространстве.

Артём лежал и ждал. Рядом Томми быстро засопел, провалившись в сон с той лёгкостью, с какой засыпают только дети, привыкшие к любым условиям. С других коек тоже доносилось ровное дыхание или тихий кашель.

Когда Артём решил, что прошло достаточно времени — может быть, час, может быть, больше, — он осторожно сунул руку под матрас. Пальцы нащупали плотный конверт. Он вытащил его, стараясь не шуршать, и спрятал под одеяло.

Теперь нужно было хоть немного света. Он откинул край одеяла, повернулся к окну. Света оттуда падало ровно столько, чтобы можно было разглядеть буквы, если сильно напрячь зрение.

Конверт был из плотной, желтоватой бумаги, на ощупь не похожей на обычную. Вместо марки — сургучная печать с изображением герба: лев, орёл, барсук и змея вокруг буквы «H». Адрес был выведен изумрудно-зелёными чернилами красивым, старомодным почерком:

Тому Смиту
Койка №7, Спальня №3
Приют Святого Георгия
Лондон
Англия

Артём хмыкнул. Том Смит. Значит, имя прилипло. Ладно, пусть будет Том. Это даже удобно — не путаться с прошлой жизнью.

Он сломал печать. Пальцы дрожали — то ли от холода, то ли от волнения. Внутри оказался лист такой же плотной бумаги, сложенный вдвое.

Уважаемый мистер Смит!

Мы рады сообщить Вам, что Вы зачислены в Школу Чародейства и Волшебства «Хогвартс». Прилагаем список необходимых книг и оборудования. Занятия начинаются 1 сентября. Ждём Вашу сову не позднее 31 июля.

Артём перечитал письмо три раза. Потом ещё раз. Буквы складывались в слова, слова — в предложения, но смысл отказывался укладываться в голове.

Хогвартс. Школа Чародейства и Волшебства. Гарри Поттер.

— Твою мать, — прошептал он одними губами.

Значит, это не просто способности. Значит, это магия. Настоящая магия, как в книжках. И он — волшебник. Вернее, теперь он в теле мальчика-волшебника, который получил письмо из Хогвартса.

Он лежал в темноте, сжимая письмо в руках, и пытался осмыслить эту информацию. Мир, который он считал просто мрачной реальностью Англии восьмидесятых, оказался миром, где существуют маги, волшебные школы, говорящие шляпы и, наверное, тёмные лорды.

Но самое главное — отсюда есть выход. Этот приют, эта дыра, где дети мрут как мухи, а воспитатели пьют джин и бьют ремнём, — это не навсегда. Если он сможет добраться до Хогвартса, он выберется. Он получит шанс.

Вопрос только в том, как туда добраться. Письмо говорит о какой-то сове. Совы у него нет. И денег нет. И даже одежды нормальной нет.

Он перевернул письмо. На обратной стороне был список:

Первый курс:
Три простых рабочих мантии (чёрные)
Одна простая остроконечная шляпа (чёрная)
Одна пара защитных перчаток (из драконьей кожи или аналогичного материала)
Один зимний плащ (чёрный, серебряные застёжки)

И так далее, и тому подобное. Палочка, котёл, набор стеклянных флаконов, телескоп, весы из латуни. И книги. Целый список книг.

Артём усмехнулся в темноте. Вся эта экипировка стоила, наверное, целое состояние. А у него не было ни одного пенни. Даже на хлеб, и тот отбирают.

Но был ещё один пункт, в самом низу списка, напечатанный мелким шрифтом:

Учащиеся из семей магглов (немагического происхождения) могут обратиться за содействием в специальный фонд при школе для приобретения необходимых вещей. Для этого необходимо связаться с профессором, посетившим Вас, до 31 июля.

Профессор, посетивший его. Тот человек в чёрном. Значит, это не просто письмо, это ещё и контакт. Если он сможет как-то связаться с этим профессором, возможно, ему помогут.

Но как? Как послать весточку в волшебный мир, сидя в приюте, без денег, без совы, под присмотром миссис Бриггс, которая скорее сожжёт это письмо, чем позволит ему с кем-то связаться?

Артём спрятал письмо обратно под матрас и закрыл глаза.

В голове крутились мысли, одна мрачнее другой. Но сквозь них пробивалось одно, главное: теперь у него есть цель. Есть направление. Есть надежда, какой бы призрачной она ни была.

Он должен выбраться из этого приюта. Он должен добраться до Лондона, найти этот таинственный «Дырявый котёл», попасть в магический мир. И сделать это нужно до 31 июля.

Осталось меньше месяца.

Я справлюсь, — подумал он. — Я уже прошёл через ад однажды. Пройду и сейчас.

За стенами спальни завыл ветер. Где-то в темноте скреблась крыса. Артём лежал, глядя в потолок, и впервые за долгое время чувствовал не холод, а жар внутри. Жар, который толкал вперёд.

Я справлюсь.

*****

Следующие две недели слились для Артёма в серую, тоскливую череду дней, похожих один на другой, как близнецы-погодки, которых здесь тоже хватало.

Он быстро усвоил распорядок. Подъём в шесть утра под пронзительный звон той самой рельсы, в которую били молотком. Пятнадцать минут на умывание и туалет — при этом на тридцать человек в спальне была одна раковина на три крана и два унитаза без дверей, так что умывание превращалось в толкотню и драку за место. Артём научился вставать на пять минут раньше всех, чтобы успеть сполоснуть лицо ледяной водой, пока остальные ещё трут глаза.

Завтрак. Овсянка, хлеб, «чай». Каждый день одно и то же. По воскресеньям давали по яйцу, сваренному вкрутую, — это было событие, и вокруг яиц разворачивались настоящие баталии. Артём своё яйцо съедал сразу, мелкими кусочками, растягивая удовольствие, но Томми однажды попытался спрятать своё, и у него отняли. Старшие просто подошли и забрали, не говоря ни слова. Томми даже не пикнул, только сглотнул и уставился в пустую миску.

— Почему ты не сопротивлялся? — спросил Артём потом, когда они мыли посуду в огромных цинковых баках с мутной водой.

— А смысл? — Томми пожал худыми плечами. Побьют и всё равно заберут. А так хоть не бьют.

Артём промолчал. В логике Томми была своя жестокая правда. В этом месте сопротивление было не просто бесполезно — оно было опасно. Оно привлекало внимание. А внимание здесь означало либо побои, либо дополнительные работы, либо подвал.

Про подвал Артём слышал много. Это было главное средство дисциплинарного воздействия в приюте Святого Георгия. Подвал находился этажом ниже прачечной, куда детей не пускали. Туда вели отдельные ступени, закрытые тяжёлой деревянной дверью с огромным засовом. Томми рассказывал, что там темно, сыро и водятся крысы. Сам он там был однажды, за «фокусы» со стаканом, и вспоминать об этом отказывался, только вздрагивал и замолкал.

Работы были разные. Мытьё полов, стирка, чистка картошки на кухне, уборка территории. Детей использовали как бесплатную рабочую силу, и Артём быстро понял, что государство платит приюту за каждого ребёнка, но до детей эти деньги не доходят. Всё оседает в карманах директора и воспитателей. Еда — самая дешёвая, одежда — старая, поношенная, отопление — в лучшем случае чуть тёплое.

Артём мёрз постоянно. Даже в помещении, даже под тремя одеялами, которые он умудрялся стаскивать с соседних пустующих коек. Холод въелся в кости, стал частью тела. Он уже не помнил, каково это — быть в тепле, не чувствовать, как сводит пальцы, не дрожать по ночам, прижимаясь к Томми для взаимного обогрева.

Томми был единственным светлым пятном в этой серой мгле. Мальчик привязался к Артёму, как брошенный щенок, который наконец нашёл хозяина. Он всюду ходил за ним, старался помочь по работе, приносил новости — кто с кем подрался, кого забрали, что будет на ужин.

— *Ты как взрослый, — сказал он однажды, глядя, как Артём чистит картошку, экономя каждое движение. — Всё делаешь правильно. И не боишься ничего. Я бы тоже хотел таким быть.

— *Я боюсь, — ответил Артём, не отрываясь от картошки. — Просто не показываю.

— *А чё толку показывать? — философски заметил Томми. — Всё равно легче не станет.

Артём усмехнулся. В этом ребёнке было больше житейской мудрости, чем во многих взрослых, которых он знал в прошлой жизни.

Они сидели в углу кухни, пристроившись на перевёрнутых ящиках, и чистили картошку для завтрашнего обеда. Картошки было много — мешков пять, наверное. Морковь, лук, пара кочанов капусты. Работа монотонная, но тёплая — кухня была единственным местом в приюте, где постоянно топили печь.

— *Томми, — спросил Артём, косясь на дверь, где маячила фигура кухарки, грузной женщины с вечно недовольным лицом. — А отсюда можно сбежать?

Томми замер с ножом в руке. Посмотрел на Артёма круглыми глазами.

— *Сбежать? — переспросил он шёпотом. — Зачем?

— *Чтобы выбраться отсюда, — терпеливо пояснил Артём. — На волю. В нормальную жизнь.

Томми покачал головой.

— *Нельзя. Там же стена высокая, с проволокой. Ворота всегда заперты. А если и перелезешь, то куда идти? Нас нигде не примут. Полиция поймает и вернёт обратно. И тогда точно в подвал посадят и надолго.

— *А кто-нибудь пробовал?

Томми задумался, наморщив лоб.

— *Был один, года два назад. Марк, из старших. Он перелез через стену, говорят, по дереву, которое тогда рядом росло. Дерево потом спилили. Его поймали через три дня, привезли обратно. Он после этого в подвале неделю просидел. Вышел — на него смотреть страшно было. Молчал всё время, ни с кем не разговаривал. А потом его... ну... того. Увезли.

— *В больницу?

— *Не знаю, — Томми пожал плечами. *Сказали, в специальную школу. Но никто не верит. Думают, он... умер. Потому что после подвала многие болеют и умирают.

Артём промолчал. Информация была полезной. Значит, побег возможен технически, но нужна подготовка. Нужно знать, куда идти, и иметь место, где спрятаться. В прошлой жизни он скитался по вокзалам и подъездам — опыт есть. Но в этом теле, детском и слабом, шансов выжить на улице немного.

Однако выбора не было. Оставаться здесь — значит умереть. Медленно, от голода, болезней или просто от рук таких, как Грег.

— *А ты, — спросил Томми, прерывая его мысли. — Ты правда хочешь сбежать?

Артём посмотрел на него. В глазах мальчика читался страх, но и что-то ещё. Любопытство? Надежда?

— *Хочу, — сказал он честно.

— *Возьми меня с собой, — выпалил Томми и сразу залился краской, будто сказал что-то неприличное.

Артём вздохнул.

— *Томми, я не знаю, выживу ли сам. А ты...

— *Я не боюсь, — перебил его Томми, и в голосе его впервые прорезалась твёрдость. — Я здесь всё равно умру. Рано или поздно. Грег убьёт, или Кевин, или в подвале сгнию. А с тобой... с тобой хоть попробую. Ты умный. Ты как взрослый. С тобой не страшно.

Артём долго молчал, глядя на свои руки, перепачканные картофельным соком. Потом кивнул.

— *Хорошо. Но ты должен слушаться меня во всём. И никому ни слова. Если кто узнает — нам конец.

Томми часто закивал, и на лице его появилось такое счастье, будто ему уже вручили путёвку в рай.

— *Я буду молчать, как рыба, — пообещал он. — Честно-честно.

С этого дня подготовка к побегу вошла в активную фазу.

Артём начал собирать информацию. Он выспрашивал у Томми, у других детей, даже у старших, стараясь не привлекать внимания, всё, что касалось окрестностей приюта. Где ближайшая железнодорожная станция, ходят ли поезда, в какую сторону идти до Лондона, есть ли там река или шоссе.

Картина вырисовывалась безрадостная. Приют находился в пригороде, километрах в тридцати от Лондона, среди полей и редких промышленных зон. Ближайшая станция — в трёх милях, пешком часа полтора, если идти по шоссе. Денег на билет нет, значит, придётся ехать «зайцем», а это риск. На вокзалах полно полиции, особенно в Лондоне, где сейчас неспокойно из-за забастовок и терактов ИРА.

Но другого пути не было.

Артём начал копить еду. Это было трудно — каждый кусок хлеба был на счету, но он научился прятать часть своей пайки, заворачивая в тряпку и засовывая в тайник под половицей в спальне. Томми делал то же самое. К концу второй недели у них накопилось несколько сухарей, кусок старого сыра, который Томми ухитрился стащить на кухне, и три яйца, сваренных вкрутую и спрятанных в банку из-под консервов.

Артём также искал одежду. На побег нужна была тёплая одежда и, главное, обувь. У них были только старые тапки на босу ногу и тонкие курточки, которые не спасали от холода. В прачечной он приметил старую, списанную одежду, которую не раздавали детям, а, по слухам, сжигали. Туда нужно было попытаться проникнуть.

Но главной проблемой была магия.

Артём чувствовал её внутри. Она копилась, как электричество в грозовом облаке, особенно когда он злился или боялся. После того ночного инцидента с лампочками она ни разу не вырывалась наружу, но он знал, что она там. И боялся её. Боялся, что в самый неподходящий момент, когда будет нужно бежать или драться, она вырвется и привлечёт внимание. Или наоборот — подведёт, не сработает, когда будет нужна.

Он пытался её контролировать. По ночам, когда все спали, он садился на кровати, закрывал глаза и пытался вызвать то чувство, которое было тогда — жар в груди, напряжение, готовое выплеснуться наружу. Он пробовал направлять его, заставлять течь по рукам, к пальцам. Иногда ему казалось, что он чувствует что-то — лёгкое покалывание, тепло. Но стоило открыть глаза — и всё исчезало.

— *Не получается? — спросил как-то Томми, наблюдая за его попытками.

— *Пока нет, — признался Артём.

— *А ты попробуй не напрягаться, — посоветовал Томми. — Когда я не думаю об этом, оно само получается. А как начинаю стараться — ничего.

Артём попробовал. Расслабился, закрыл глаза, представил что-то нейтральное. И вдруг почувствовал — тепло разлилось по груди, мягко, спокойно, без той ярости, что была ночью. Он открыл глаза и посмотрел на свою руку. Пальцы чуть светились, еле заметным голубоватым светом. Рядом ахнул Томми.

— *У тебя получилось! — зашептал он. — Смотри, светится!

Артём сжал руку в кулак, и свечение погасло. Голова чуть закружилась, но не сильно. Значит, можно контролировать. Значит, можно использовать.

— *Только ты молчи, — сказал он Томми. — Никому.

Томми закивал, но в глазах его горело такое восхищение, что Артём засомневался — сможет ли он удержать язык за зубами.

Дни шли. Артём тренировался каждую ночь. Он научился вызывать свечение, потом — передвигать мелкие предметы. Сначала крошки хлеба, потом пуговицу, потом — спичку. Это требовало колоссальной концентрации, после каждого упражнения болела голова, но он упорно продолжал.

Однажды ночью он смог зажечь свечу. Просто щёлкнул пальцами, и на кончиках вспыхнул маленький огонёк. Томми, который не спал, наблюдая за ним, чуть не закричал от восторга, и Артёму пришлось зажать ему рот рукой.

— *Ты волшебник, — выдохнул Томми, когда отпустил его. — Настоящий волшебник. Как в книжках.

— *Тихо ты, — шикнул Артём, но внутри у него росло странное чувство. Не гордость, нет. Что-то другое. Понимание, что это не просто фокус. Это сила. И она принадлежит ему.

За две недели до предполагаемого побега случилось то, чего Артём боялся больше всего — столкновение с Грегом.

Всё произошло в столовой, во время ужина. Артём и Томми сидели на своём обычном месте, в конце длинного стола, когда к ним подошёл Грег в сопровождении двух своих приспешников. Парни были старше, крупнее, с мутными глазами и кривыми ухмылками.

— *Слышь, мелкий, — сказал Грег, обращаясь к Томми. — Ты чего это с хлебом делаешь? Я смотрю, ты уже неделю по кускам прячешь. А ну, показывай тайник.

Томми побелел и вжал голову в плечи. Артём внутренне напрягся, но внешне остался спокоен.

— *У него нет тайника, — сказал он ровным голосом. — Мы всё съедаем.

Грег перевёл взгляд на него. В глазах старшего мелькнуло удивление — видимо, не привык, чтобы младшие с ним так разговаривали.

— *А ты ещё кто такой? — спросил он, лениво растягивая слова. — Новенький, что ли? Я тебя раньше не видел.

— *Я здесь недавно, — ответил Артём, не отводя взгляда.

Грег усмехнулся и сел на скамью напротив, почти вплотную. От него пахло потом, табаком и чем-то кислым.

— *Слушай, новенький, — сказал он доверительным тоном. — Ты, видать, не в курсе, как у нас тут дела делаются. А делаются так: старшие спрашивают — младшие отвечают. И тайники показывают. Добровольно. А если не показывают, то старшие помогают вспомнить. Ты понял?

— *Понял, — ответил Артём.

— *Ну и молодец. — Грег похлопал его по щеке, чуть сильнее, чем нужно. — Так где хлеб?

— *У нас нет хлеба, — повторил Артём.

Грег вздохнул, как учитель, уставший от бестолкового ученика. Потом его рука метнулась вперёд и схватила Томми за волосы, дёрнув вверх. Томми взвизгнул, миска с кашей полетела на пол.

— *Слышь, лысый, — обратился Грег к Томми, не глядя на него. — Ты же у нас умный? Ты же всё знаешь? Где тайник?

— *Н-нет у нас тайника, — пролепетал Томми, и по щекам его потекли слёзы. — Честно-честно, нету...

— *А это что? — Грег вытащил из-за пазухи у Томми свёрток, который тот спрятал утром. Развернул — там лежали два сухаря и кусок сыра. — Ах вы сучата!

Он отшвырнул Томми, тот ударился головой о скамью и затих, только всхлипывал. Грег повернулся к Артёму.

— *Ну, новенький. Ты мне не нравишься. Сразу не понравился. Глаза у тебя наглые. Думаешь, самый умный, да? Сейчас мы тебя научим, как со старшими разговаривать.

Он кивнул своим приятелям. Те подошли, схватили Артёма за руки, выволокли из-за стола.

В столовой стало тихо. Дети замерли, уткнувшись в миски. Воспитателей не было — миссис Бриггс ушла курить, остальные тоже где-то бродили.

Грег встал, подошёл к Артёму, занёс кулак для удара.

И в этот момент внутри Артёма что-то оборвалось.

Холодная ярость, которую он копил две недели, глядя на унижения, голод, страх Томми, на эту серую, безысходную жизнь, — она выплеснулась наружу. Но не так, как в первую ночь. Контролируемо. Направленно.

Он не думал, не планировал. Просто посмотрел на Грега — и ударил его взглядом.

Грега отбросило назад, будто от мощного толчка. Он пролетел метра два и врезался спиной в стену, с грохотом обрушив стул и тарелку с соседнего стола. Парни, державшие Артёма, выпустили его руки и отшатнулись, глядя то на Грега, то на Артёма с ужасом.

Артём стоял, тяжело дыша. В ушах звенело, перед глазами плыло. Он чувствовал, как из носа течёт тёплое, солёное. Кровь.

Грег сполз по стене, пытаясь встать, но ноги его не слушались. Он смотрел на Артёма так, будто видел дьявола.

— *Что... что ты сделал? — прохрипел он.

Артём не ответил. Он вытер кровь рукавом, повернулся к Томми, помог ему подняться. В столовой стояла мёртвая тишина. Все смотрели на них.

— *Пойдём, — сказал Артём Томми.

И они пошли к выходу. Никто не посмел их остановить.

В коридоре Томми дрожал крупной дрожью.

— *Ты... ты его... убил? — заикаясь, спросил он.

— *Нет, — ответил Артём. Голова кружилась, в глазах темнело. — Жив будет.

— *Но как ты...

— *Потом, — оборвал его Артём. — Нужно уходить. Сегодня же. Сейчас.

Он понимал: это конец. Миссис Бриггс узнает — ей обязательно доложат. Придёт полиция, или эти... из магического мира, или просто его запрут в подвале и забудут там. Нужно бежать, пока не поздно.

Они добежали до спальни. Артём, шатаясь, вытащил из-под половиц припасы, схватил свою куртку. Томми трясущимися руками натягивал тапки.

— *А куда мы пойдём? — спросил он.

— *К поезду, — ответил Артём. — В Лондон.

Они выскользнули в коридор. Приют гудел, как потревоженный улей — оттуда, из столовой, уже доносились крики, топот. Кто-то бежал.

— *Сюда, — Артём потянул Томми к чёрной лестнице, ведущей на кухню и дальше — к подсобным помещениям. Там была дверь на задний двор, которую он приметил ещё во время работ.

Они бежали, не разбирая дороги. Сзади слышались голоса, но Артём не оборачивался. Сердце колотилось где-то в горле, перед глазами плыли чёрные пятна. Он чувствовал, что ещё немного — и потеряет сознание.

Дверь на задний двор была заперта на тяжёлый засов. Артём навалился на него, но сил не хватало.

— *Помоги, — прохрипел он Томми.

Вдвоём они сдвинули засов. Дверь распахнулась, ударив по лицу холодным ночным воздухом. Во дворе было темно, только свет из окон падал на утоптанную землю.

Стена. Высокая кирпичная стена, обнесённая колючей проволокой. Рядом с ней — старая, ржавая водонапорная башня, которую не использовали много лет. К ней вели металлические скобы.

— *Туда, — Артём указал на башню.

Они побежали. Руки скользили по холодному металлу, но Артём лез, вцепившись зубами в рукав куртки, чтобы не закричать от боли в слабых мышцах. Томми лез за ним, всхлипывая от страха.

Сверху, с площадки башни, до стены было рукой подать. Артём перекинул куртку на проволоку, чтобы не порезаться, и перелез. Томми — за ним.

С той стороны стены была темнота. Пустырь, кусты, вдалеке — огни шоссе.

— *Прыгаем, — сказал Артём и, не дожидаясь Томми, спрыгнул вниз.

Удар о землю отдался болью во всём теле. Он встал, подхватил подоспевшего Томми, и они побежали в темноту.

В приюте Святого Георгия завыла сирена.