Холодное блюдо

ПРОЛОГ

Так перед диким зверем я рыдал,
Путь пройденный теряя шаг за шагом,
И снова вниз по крутизне сбегал

К тем безднам и зияющим оврагам,
Где блеска солнца видеть уж нельзя
И ночь темна под вечным, черным флагом.

( Данте Алигьери )

Тюремно-каторжная система в Восточной Сибири являлась местом отбытия сроков наказания за наиболее тяжкие уголовные преступления. Первые свинцово-серебряный рудник и Зерентуйская каторжная тюрьма начали действовать в прошлом веке в селе Горный Зерентуй. К началу текущего века сложилась система тюрем, рудников, заводов и других хозяйственных объектов, принадлежавших Кабинету Его Императорского Величества и управлявшихся Горным департаментом. Каторжане использовались для разработки месторождений, на литейных, винокуренных и соляных заводах, на строительстве и хозяйственных работах. Сама система наказаний складывалась из трёх административных районов Восточной Сибири: Алгачинского, Зерентуйского и Карийского. Самым гиблым был Зерентуйский.

Здесь время становилось тягучим как смола. Приходило утро, а за ним — день, кончающийся ночью, но люди их не видели и не чувствовали. Каторжное ярмо давило, плющило, разносило в клочья человеческие судьбы, тела и души. Зерентуйская каторга — преисподняя для грешников-каторжан со всей Российской империи. На рудниках выжить доводилось немногим. А бежать просто некуда.

Округа — не петербургский пейзаж: глухая, непроходимая тайга, длинный барак, дорога на рудник, сам рудник. И окружает заключённого не приличное столичное общество, а бесконечные ряды арестантских роб, лица и руки, искусанные гнусом до стойкой, плотной коросты со следами бесконечных расчёсов. Здесь не место независимым личностям — их тут не было и нет. Вместо них — безликие тени, бесправные исполнители чужой воли, объединённые каторжными работами в любое время года и любую погоду. Жара и жажда летом, холод и голод зимой. Оттого и люди здесь злые, неприветливые, подозрительные и с двойным дном: с одной стороны — не верь, не бойся, не проси, с другой — обмани, напугай и отними. А сама человеческая жизнь не стоила ничего. Отбывшие сроки — старые, больные и немощные оставались на поселении. На западе им некуда было податься, там никто их не ждал. И в столицу бывшим каторжникам путь был заказан.

В жестоких, невыносимых условиях каторги выжить одному не представлялось возможным, потому осуждёнными создавались тюремные сообщества — каторжные общины, подобные государству в государстве. Всё, как на воле, — своя администрация и принципы подчинения, свой суд и наказание, свои финансы и расчёты, свои законы и ответственность за проступки, свои уголовные строго определённые должности.

Староста — вполне необходимая, среди осуждённых, должность, признаваемая администрацией каторжной тюрьмы. Староста выбирался из числа отбывающих наказание. Он следил за приготовлением пищи, хранил денежные средства — своеобразный «общак», отвечал за проступки каторжан перед тюремным начальством. Отвечал своей спиной, а не занимаемым местом — за проступок и его могли наказать розгами. Лишить старосту должности тюремное начальство без согласия артели не могло, так же, как и выбранный в старосты, из уважения к общине, делающей ему такую честь и доверие, не мог отказаться от своей новой должности. Выбранный в старосты оказывался между двух огней. И администрация, и заключённые заявляли на него свои права, те и другие требовали от старосты исполнения своих функций. Причём обязанности эти бывали диаметрально противоположны друг другу.

Тюремная община держала своего старосту в границах, положенных его деятельности: принимать съестные припасы и подаяния, хранить тюремные деньги. И всё. Ни как судья, ни как начальник над каторжными он не воспринимался. Арестанты опасались получить в лице старосты осведомителя тюремных властей, и потому от него требовалась чрезвычайная осторожность и глубокая осмотрительность. Староста должен знать, что за всеми его действиями с неусыпным вниманием наблюдают множество глаз, особенно за его взаимоотношениями с тюремными властями. Малейшая ошибка, простая, непреднамеренная оплошность, и староста сменяется. Тот, кто отстранялся от должности старосты, подвергался всеобщему презрению. Он уходил с самого верха вниз по каторжной иерархической лестнице. Становился парией для своих и чужих. В старосты чаще всего попадал ловкий, хитрый арестант, который в тюрьме прошёл огонь, воду и медные трубы. Который, по словам каторжан, «напоит и вытрезвит, обует и разует».

Майданщик — следующий представитель каторжной общины. Майданщик выбирался непосредственно тюремной трудовой артелью, тюремная администрация здесь была совсем ни при чём. Эта должность выбиралась на торгах, то есть попросту, покупалась. Это означало, что у майданщика всегда имелся какой-нибудь капитал, деньжата водились. Майданщик—опытный, прижимистый каторжанин, как правило, бывший торговец краденым, купец или контрабандист, который все порядки знает, и которому можно доверять, если вообще есть такие в тюрьме. Майданщик не занимался другим видом деятельности, кроме того, разрешение на который он купил на каторге. Майданщики занимались: азартными играми — карты, кости, юлка, шашки, бега насекомых; продовольствием для рабочей артели; алкоголем и табаком для перепродажи; одеждой. Майданщик обязан был выдать предмет по своему профилю по первому требованию тюремной общины. Если игроки собрались играть в карты, игровой майданщик обязан был обеспечить всем необходимым для игры. Если каторжанин заплатил за водку, водка должна у него быть. То же самое с едой и одеждой. Не сказать, чтобы майданщики особо почитались в тюремной среде, но они всегда находились под защитой тюремной артели.

Бродяга—самая высшая каста обитателей каторжной тюрьмы, арестант-аристократ. Он знает всю тюремную науку, за его спиной не один побег, причём бежит он зачастую просто так, погулять по воле. Он не признаёт никакой собственности, ни своей, ни чужой, своих денег у него обычно не бывает, он их пропивает, проигрывает, или угощает товарищей. Раз он не признаёт и чужой собственности, то воровство для него—обычное дело. Он бывает, подворовывает вино у майданщика, и тюремное сообщество закрывает на это глаза. У него постоянный кредит на игру, игровые долги ему прощаются, все тюремные услуги и товары ему продаются по самому нижнему тарифу. Возводя бродягу в идеал тюремного быта, арестанты любуются его образом мученика, страдальца. Каторжане искренне убеждены, что половина его преступлений невольная, а другую половину придумали судьи. И вся его жизнь теперь—тюрьма и каторга. Свою жизнь он не ставит ни в грош, за что и любим товарищами. В каторжной тюрьме бродяга также может называться «оборотнем». В том смысле, что он когда-то здесь уже побывал, и вот, после российских городских тюрем снова попал на каторгу в Зерентуй.

Хуже всего приходилось «новичкам-новикам». Новички—неопытные, не знающие правил арестанты-первоходы, зачастую они подвергаются насмешкам и многообразным унизительным испытаниям-проверкам. Кто-то ломается, кто-то спешит побыстрее познать тюремную науку у опытных. Те охотно соглашаются делиться своим опытом за вино и наличность.

Отдельным контингентом были и «парашники». Парашник—это, по сути, тот же майданщик. Убирать отхожие места и выносить парашу обязаны были все обитатели тюрьмы, но от этой обязанности можно откупиться. Для новичков это стоило от 3 до 5 рублей, для опытных сидельцев — 50 копеек, для бродяг—3 копейки. Парашник собирал эти деньги и сам выполнял работу.

Являясь частью каторжной общины, «жиганы» держались особняком. Жиган—притворщик-симулянт, сачок-пройдоха. Он без особого труда мог сымитировать чахотку, паралич, эпилепсию, флюс, вытекание гноя из уха и т. д. Всё это для того, чтобы лечь в лазарет и получить освобождение от тяжёлых каторжных работ. Особого сочувствия и уважения у тюремного общества не вызывал. Тем более, что такой арестант ради денег мог согласиться на какое-нибудь унизительное задание, подлый поступок.

Палач—человек, который сечёт розгами провинившихся. В палачи обычно шли осуждённые на бессрочную каторгу. Арестанты с палачом держались подчёркнуто вежливо, называли его по имени-отчеству, из артельных средств он получал долю, равную доле старосты. На воле его жизнь превращалась в каторгу: его ждало всеобщее презрение, он не мог жениться, и вообще, его все избегали, и не желали иметь с ним никакого дела. Причём слух о том, что он был палачом на каторге, распространялся и в Сибири, и в России.

При всём расслоении каторжного общества основным его контингентом являлись «чёрные артельщики», основной инструмент — рабочая кость каторги, «мужики», которые, как в поле пашут, за всех и для всех. Эти самые артельщики тащили основную рабочую лямку: использовались для разработки месторождений, на рудниках и приисках, на литейных, винокуренных и соляных заводах, на строительстве и хозяйственных работах по всему Зерентую. Чёрными их ещё называли и потому, что эти каторжане всегда были чёрны от грязи и пыли добываемой руды. Одним из таких артельщиков и стал новичок из Петербурга, приговорённый к бессрочной каторге за целый ряд уголовных преступлений.

***

Он ещё до этапа на Зерентуй, в Сретенской пересыльной тюрьме, получил прозвище Геня Малахольный. Случилось это по многим причинам. Во-первых, потому что от него буквально разило непростым, совсем не крестьянским происхождением, и вскоре его бесконечное «выканье» стало раздражать окружающих. Во-вторых, его манерность в поведении и поступках, тяга к чистоте и удобствам явились причиной всеобщих, чаще злых, насмешек. В-третьих. в нём не было и намёка на уголовную жилку: он всегда, даже во вред себе, поступал по правде и совести, а не по умыслу или выгоде. В-четвёртых, этот каторжанин оказался совсем не приспособлен к тяжёлому физическому труду: он быстро уставал, плохо переносил погодные перемены, голод и лишения каторги.

В народе малахольными называли меланхоличных, глуповатых или плохо соображающих людей, людей со странностями в поведении или попросту сумасшедших. А он, как настоящий умалишённый, без конца доказывал всем и каждому свою полную невиновность. Вскоре от него устали и начали бить. Били зло и настойчиво, тем самым пытаясь избавить новичка от его надоедливых причуд.

За Малахольным, одним из немногих, на каторгу последовала и его вторая половина. Невеста или жена здесь значения не имело. Женщина поселилась в Горном Зерентуе у пожилой аборигенки — баргутки Дармы Бадмаевой. Никто больше пришлую не принял. За Дармой, дочерью шамана, водилась слава ведуньи и лекарки, потому её уважали и боялись. Вскоре пришлую прозвали «Барыней», женщина всех звала сударями и сударынями. Никто не спрашивал Барыню откуда она прибыла, а зачем — было итак ясно: со времён образавания каторги здесь побывало много таких женщин. Каждый день Барыня посещала тюремный острог, пытаясь передать Малохольному одежду, еду и целебные отвары, но это не всегда получалось. Вскоре деньги закончились, и Барыня была вынуждена перебиваться случайными заработками: стирала бельё, учила детей грамоте, нанималась чистить рыбу. Закончилось тем, что она продала свою выходную одежду за 5 рублей, дороже её никто не покупал. Этих денег худо-бедно хватило лишь на две недели, а потом она пошла мыть полы в домах за 50 копеек. Но всё — таки скопила Мальхольному на тёплые вещи для зимы. Потому что любила до боли, до самозабвения человека, которого все называли Малахольным. Для неё он таким никогда не был — ради него она и пошла на каторгу, в ожидании освобождения любимого. Находиться рядом с ним было её единственным желанием, чего бы оно не стоило.

Так прошли лето и осень, и наступила суровая сибирская зима — холодная и голодная. Дарма жила без претензий на устороенный быт и полный стол. В голодную зиму баргутка кормила Барыню, привычной для себя, строганиной из хариуса с лепёшками из последней муки, благо соли имелось достаточно. Звала пришлую к столу и неизменно приговаривала:

— Холодно — хорошо, вкусно… Тёплое — плохо, невкусно.

Вилок у Дармы не водилось, есть нужно было руками. Раз-два Барыня обходилась лепёшками, но голод взял своё, и пришлось отведать строганины, закрывая глаза, зажимая нос и глотая противную слюну. Голод отступил до самого утра. Никогда в прошлой жизни Барыня не предполагала, что будет есть мороженную сырую рыбу с таким удовольствием: просто так, как будто это были креветки или устрицы.

В конце зимы пришла беда. Майданщик Кудима проиглал Малахольного в карты бродяге Ворону, поставив на новичка 50 рублей. Теперь Малахольный обязан был стать безропотным и бессловесным рабом уголовника-рецидивиста. Малахольный отказался сразу, душа его так и не достигла каторжного дна, а самоуважение не покинуло этого, всё ещё человека. Его снова били, гнобили, отнимали еду и одежду, не давали ни сна, ни отдыха. Но новичок всё выдержал: близость Барыни, её души, её глаз и её голоса придавали Малахольному силы жить и работать, бороться за себя и за неё. В один из дней, при выходе на рудник, незаметный, вертлявый каторжник из жиганов толкнул Малахольного в бок, и тот упал с высоты вниз - на камни. Упал и зашибся до смерти.

Казалось, для Барыни всё кончено. Жизнь потеряла всякий смысл — он пропал, исчез, затерялся где-то там, среди сопок и тайги. Весь остаток зимы и всю весну она провела в забытьи и беспамятстве — не вставала с лежанки, не говорила, открытые глаза, не мигая, смотрели на закопчёный потолок. Дарма ни на шаг не отходила от больной — кормила с ложки, поила лечебными отварами и молоком, добывала для Барыни мясо и хлеб. В начале лета, когда баргутка увидела в глазах жилички лучи разума, она сказала Барыне:

— Пора… Вставать надо. Идти тайга надо. Траву брать будем. Покажу хорошую, плохую и очень плохую. Запоминать надо. Идём! Тайга тебя встретит и примет… Тайга — хорошо, спокойно. Вдвоём лучше.

Барыня безропотно собралась и отправилась в след за баргутской ведуньей. Поднявшись на вершину сопки и увидев с этой высоты каторжную тюрьму, как на ладони, бывшая Барыня бросила вниз:

— Холодное блюдо — хорошо, вкусно… Только вилки всё равно не хватает.

Ни та, ни другая не знали, что для пришлой зазнобы каторжника Малахольного с этого времени началась новая, другая жизнь. Больше не было манерной и светской Барыни, женщины из другого мира. Была ученица и помощница ведуньи-лекарки Дармы Бадмаевой из народа баргутов. Тайга кормит, тайга лечит, тайга учит выживанию в любых условиях, и только выжившим она открывает свои самые сокровенные тайны.

__________________

Баргуты — баргу-буряты, бурят-монголы. Так в XIX веке назывались буряты, коренное население нынешнего Забайкалья.