Холодное утро

Иван Петрович проснулся от холода. Не от того легкого утреннего озноба, что пробирает сквозь сон, а от пронзительного, зудящего холода, который, казалось, забирался под кожу, в самые кости. Он распахнул глаза и уставился в полумрак своей маленькой спальни. За окном еще стояла глубокая ночь, но по особому, звенящему безмолвию он понял: утро будет морозным, одним из тех, когда кажется, что сам воздух трещит от стужи.

Он лежал какое-то время, вслушиваясь в тишину, в которой лишь изредка потрескивали старые балки дома. Старость была как этот холод – проникала во все суставы, сковывала движения. Каждый подъем с кровати становился небольшим подвигом. Он осторожно, с кряхтением, повернулся на бок, опираясь на локоть. Одеяло, хоть и ватное, тяжелое, сшитое еще покойной Галиной, не спасало от промозглости, что, казалось, просачивалась сквозь щели в окнах, сквозь тонкие стены старого деревенского дома.

Свесив ноги с кровати, Иван Петрович нащупал шерстяные носки. Холодный пол обжег ступни, и он поспешил натянуть их, ощущая, как каждый палец на ноге медленно возвращается к жизни. Затем – старые, стоптанные валенки. Он поднялся, выпрямился, и позвоночник отозвался глухим скрипом. Он потер ладони друг о друга, пытаясь согреться, и побрел на кухню.

Дом был погружен в сумрак, лишь тусклый свет фонаря с улицы пробивался сквозь заиндевевшие окна. На стекле расцвели причудливые узоры – сказочные папоротники, невиданные цветы, целые ледяные леса. Иван Петрович провел пальцем по холодной глади, стирая небольшой кружок, и выглянул наружу. Все было укрыто пушистым белым покрывалом. Снег лежал толстым слоем на крыше бани, на ветках сирени, на старом пне, превращая привычный двор в нечто волшебное, застывшее во времени. Воздух был неподвижен, чист и прозрачен, обещая ясный, но безжалостно морозный день.

Главная задача этого утра – растопить печь. Без нее дом не оживал, не начинал дышать теплом и уютом. Это был его ежедневный ритуал, его борьба с холодом и одиночеством. Он подошел к большой, сложенной из кирпича печи, возвышавшейся в углу кухни, как древний, добродушный великан. Ее холодная поверхность отдавала металлом, а чугунная дверца казалась ледяной на ощупь.

Иван Петрович открыл заслонку, затем – поддувало. Взял охапку сухих лучин из стоявшей рядом корзины, аккуратно уложил их на колосниковую решетку. Поверх – несколько листов старых газет, свернутых в неплотные жгуты, и поверх них – сухие березовые поленья, приготовленные с вечера. Каждое движение было отточено годами, десятилетиями. Он знал, как правильно уложить дрова, чтобы они не задохнулись и огонь разгорелся быстро и жарко.

Достал из кармана спички, чиркнул одну о коробок. Яркое пламя мгновенно осветило его морщинистое лицо, метнулось вглубь печи, зацепилось за бумагу. Газета вспыхнула, язычки огня стали жадно лизать лучины, поднимаясь выше. Тяга заработала, и из печи послышалось нарастающее гудение, похожее на довольное урчание. Запах жженой бумаги и сухого дерева наполнил кухню – аромат, который был для него синонимом домашнего тепла и уюта.

Он присел на низкую скамейку напротив печи, наблюдая за танцем пламени. Огонь – это жизнь. Он смотрел, как желтые и оранжевые языки облизывают поленья, как темные угли постепенно покрываются тонким слоем белесого пепла. Холод понемногу отступал, уступая место первому, робкому теплу, что расходилось по кухне.

Галина всегда говорила, что он растапливает печь, как художник – с любовью и вниманием. Он усмехнулся воспоминанию. Она была такой, Галина. Вечно что-то говорила, смеялась. Он закрыл глаза, пытаясь ухватить это воспоминание, задержать его, но оно ускользало, как дым. Вот уже три года, как ее не было. Три года, как его мир стал тише, холоднее, даже когда печь топилась докрасна.

Он вспомнил их молодость. Эту дачу они строили вместе, по выходным, после работы. Иван Петрович, тогда еще молодой инженер, полный сил и энтузиазма, чертил планы, а Галина с удовольствием подавала кирпичи, месила раствор, красила оконные рамы, напевая при этом какую-то незамысловатую мелодию. Зимой они приезжали сюда кататься на лыжах, а потом возвращались в этот, тогда еще новый, дом, где Галина заваривала крепкий чай с травами, а он читал ей вслух стихи Есенина. Эти холодные утренние поездки, когда иней на ресницах, а нос щиплет от мороза, а потом – жаркий самовар и разговоры до полуночи. Как же давно это было.

Тепло от печи становилось все ощутимее, проникая в одежду, в кожу, разгоняя остатки утренней стылости. Иван Петрович подвинулся ближе, вытянул руки к огню. Суставы медленно отпускало.

Вспомнились и другие утренние ритуалы. Галина всегда вставала раньше него. Когда он просыпался, в доме уже пахло свежеиспеченными оладьями или гречневой кашей с маслом. Она сидела за столом, подперев щеку рукой, и ждала, когда он проснется, чтобы вместе выпить утренний чай. Ее глаза, цвета весеннего неба, всегда светились доброй улыбкой. Он часто думал, что слишком мало говорил ей о своей любви. Слишком много принимал как должное. Слова... Они всегда были для него трудны. Он выражал чувства делами, заботой, но не яркими признаниями. А она, наверное, ждала. Может быть, она хотела услышать их хоть иногда. Теперь уже поздно.

Чувство сожаления кольнуло его сердце. Оно было холоднее утреннего мороза. Он покачал головой, пытаясь отогнать эти мысли. Бесполезно оглядываться назад, перекраивать прошлое. Прошлое – это гранит, его не изменить.

Печь тем временем уже гудела вовсю, отдавая мощное, обволакивающее тепло. Поленья весело потрескивали, выбрасывая в трубу тонкие струйки дыма. Иван Петрович встал и подошел к окну. Ледяной узор на стекле уже начал немного таять под воздействием тепла, исходящего из комнаты. Он снова протер кружок и выглянул наружу.

Солнце только начинало подниматься над горизонтом. Его первые лучи, еще бледные, окрашивали край неба в нежно-розовые и золотистые тона. Снег во дворе, который еще недавно казался просто белым, теперь вспыхнул миллионами крошечных искр, переливаясь и сверкая. Каждая снежинка стала драгоценным камнем. Ветки деревьев, припорошенные пушистым инеем, напоминали серебряные кружева. Красота была настолько пронзительной, что перехватывало дыхание.

На ветке старой яблони, покрытой толстым слоем снежной шапки, сидела маленькая синица. Ее яркая желтая грудка резко выделялась на фоне белого пейзажа. Она дрожала от холода, ее головка была повернута в сторону дома, словно она искала помощи. Иван Петрович нахмурился. Он совсем забыл выставить кормушку. У Галины всегда стояла кормушка, она заботилась обо всех пернатых обитателях сада.

Он поспешил в кладовку, где хранились старые вещи. Нашел там небольшую деревянную кормушку, слегка запыленную. Взял мешок с семечками, что Галина приготовила еще осенью. С небольшой сухой корочкой хлеба, которую он отломил от вчерашней буханки, и горстью семечек в руке, Иван Петрович осторожно вышел на улицу.

Холод тут же обхватил его, пробрал до костей, но на этот раз он был не таким пронзительным. Он чувствовал его, но внутри уже было тепло, и это тепло он нес с собой. Снег хрустел под валенками, воздух был острым и чистым. Он дошел до яблони, привязал кормушку к крепкой ветке, высыпал туда семечки и крошки. Синица, которая улетела при его появлении, уже кружила неподалеку, с любопытством поглядывая на новый объект.

Возвращаясь в дом, Иван Петрович почувствовал что-то новое, легкое, почти неуловимое. Это было не счастье, нет. Это было скорее спокойствие, глубокое, умиротворяющее ощущение того, что жизнь продолжается. Он сделал что-то хорошее, пусть и маленькое. Позаботился о мире вокруг себя, как когда-то Галина учила его.

В кухне уже было по-настоящему тепло. Натопленная печь излучала мягкое, ласковое тепло, которое прогоняло последние остатки утреннего холода. Он поставил чайник на конфорку, и вскоре вода зашумела, предвещая горячий чай.

Пока чайник закипал, Иван Петрович снова подошел к окну. Синица уже сидела в кормушке, деловито клевала семечки. К ней присоединились еще две, а затем и воробей. Они прыгали, чирикали, наполняя тихий двор живыми звуками. Он улыбнулся.

Заварил крепкий черный чай, добавил ложечку малинового варенья, которое Галина всегда любила. Сделал первый глоток. Горячая, сладкая жидкость разлилась по телу, согревая изнутри.

Солнце поднялось выше, и его лучи теперь проникали сквозь чистое окошко, золотя пылинки в воздухе. Холодное утро уступало место ясному, морозному дню. Воспоминания о Галине не исчезли, но они перестали быть такими острыми. Они стали частью его самого, как и эта печь, этот дом, этот утренний ритуал. Он сидел за столом, в тепле, с чашкой горячего чая, и смотрел на оживший двор, на сверкающий снег, на суетящихся птиц. Жизнь продолжалась, несмотря ни на что. И в этой простой истине было свое, тихое, согревающее сердце утешение. Он пережил еще одно холодное утро. И, возможно, переживет еще много.