Холодный

1. Мне это нужно...

Я сидел и смотрел на воду. Много её утекло по этой холодной бурной реке с тех пор, как я здесь поселился. Живу я, если так можно сказать, на северном склоне, за две сотни метров выше основания Волчьей горы.

Почему Волчьей?

Не ясно...

За все годы, если я и встречал следы их пребывания, так только далеко в бору, который простирается на десятки километров вокруг подножья горы. Хотя, может они и водились тут, да вот теперь чуют более опасного хищника, да и не суются.

Поселился я тут — подальше от людей. Гора–то моя, в аккурат посереди меж трёх городов, да на приличном отдалении от их деревенек. Лес тут вокруг густой, темный, непроходимый с виду. А по факту: толстенные, коренастые, скрученные во все стороны ветви деревьев, — вполне позволяют через них продвигаться. Да и подлеска почти нет. Только знай, подгибайся да перепрыгивай все преграды, когда бежишь.

Пешком я редко хожу. Расстояния здесь немаленькие. Можно день прогулять и не дойти. А я, человек выносливый. Среди леса встречаются и солнечные места, как правило — ягодные. Вкуса, я с некоторых пор не чувствую, но аромат ягод мне его с лихвой компенсирует. Сейчас вот рыбку наловил, и по привычке сижу — сам с собой разговариваю.

Ну, вставать пора!

– Пока речушка. Спасибо за компанию, да за рыбку, – провел я рукой по гладкой воде.

Река вроде и с горы бежит, а вода в ней в этом месте, временами замирает, будто озерная. Берег здесь крутой, обрывистый. С полными руками простому человеку не забраться, — да тут и нет, простых.

Иду по годами протоптанной мною тропе. Домой закину улов, да побегу. Сегодня та самая ночь и я уже чую предвкушение.

Собираюсь ночью в деревеньку на охоту сходить, — пока все спят. А охота у меня знатная: останавливаюсь чуть поодаль от окраины одной из деревенек, набираю полные лёгкие воздуха, и, за это время нахожу жертву! Вот она лежит: в спальне, ловя холодные голубоватые отблески от света луны, проникающего меж колыхающихся на лёгком ветре белоснежных занавесок. Свежая, толстенькая, похоже никем не начатая — книга!

Ну что ж, не на луну же мне выть по ночам? Чай не волк, хоть и живу на Волчьей горе. А книгу почитать о том, как другие счастье нашли, — оно, для одиночества, самое то.

Поначалу-то я книжки всякие серьезные, да нужные таскал, — только вот библиотека у меня уже в пол горы подросла, а ответа на свои вопросы я так и не нашел.

Подумал было: «Может в сказках да былинах ответы найду», — но и там, все не так, да не то...

Вот, с одиночества, и стал всеядным читателем. Сказки да мифы распробовал. На ненавистную мною во студенчестве философию, с другого угла взглянул. Разве что про моду, женскую, не читаю, да марафет ихний — на том себя и успокаиваю.

За жизнь мою долгую не только говор людской поменялся, даже слова в книгах буквы потеряли.

И как-то незаметно всё мимо меня прошло. По книгам да букварям новым определил. А случись поговорить мне с кем, — не растеряться бы как. Мой выговор уж больно прошлыми временами пропитан.

Да, что ж о несбыточном мечтать? Нельзя мне с людьми, — опасно…

Прихватил книгу, да бегу назад быстро, будто гонится кто за мной! А всё для того, чтобы воздуха деревенского, на беду не хватануть.

Бегаю я, нужно сказать, пусть и не слишком быстро, но километров двадцать пять за полчаса пробегаю. Со своей нечеловеческой выносливостью, могу позволить себе за ночь до любого из городов вертануться. Правда бывал я в них по разу, да и то, лишь на окраине. Почитай и нет мне нужды особой туда соваться. Опасное это дело. Вдруг нарвусь, а то и воздуха городского хватану, — потом сам же себя за срыв бичевать буду.

В деревнях проще: усмирил собаку у крайней избы и все дела. Да и воздух вокруг чистый, свежим ветром с полей да лесов продувает. Голову так не вскружит.

Мне дак и в деревню ходки без надобности особой, — уж давно по хозяйству всё есть, а боле и не надобно. В книгах, вот, только нуждаюсь. Такому как я много и не надо: кружка, ложка, миска, топорик да нож и моя гордость, — найденный котелок. Видать, горе-охотники в лес мой забрели, на ночлег разложились, да струхнули. Коряги-то мои знатные тени ночью бросают, да скрипят. Бывает то жалобно да душевно, то жутко.

Сам я наверно с полгода привыкал, прислушивался. Хотя не о них все думы тогда были. Это уж сейчас я каждую травинку рассматриваю, да каждую птицу слушаю. И думаю теперь всё чаще вслух, чтоб рассудком не помутниться.

Свет луны падает на обложку, я обращаю внимание на рисунок и название. Хочется выругаться говором кузнеца, зарядившего себе по пальцу! Это ж угораздило женский роман прихватить! Судя по обложке, где нарисована загадочно улыбающаяся женщина, с расписным валенком в руках, — самый что ни на есть женский!

Ну что ж, пора смириться с судьбой: похоже сегодня и про моду почитаю, и про воздыхания барышень.

Уже и жилище моё недалёко: вот сейчас осталось через лесное болотце да овражек проскочить, там и подножье уже в километрах двух будет.

Слышу сегодня опять лес стонет…

Странно… Ещё более жалостливо, чем обычно. Напрягаюсь, пронзённый догадкой, и, одновременно с тем, в нос ударяет сладковатый запах металла!

Нет!

Бежать отсюда! Опасно...

Однако путь мой до дому в ту сторону и ведёт… Авось проскочу!

Снова стон. Уже ближе…

Я всё ещё бегу по направлению горы вдоль оврага.

Жалобно так, хоть уши затыкай и не слушай...

Только на заткнёшь: правой рукой зажал нос, а с левой стороны, сумка на плече болтается, да книга в руке.

Слева, внизу, впереди от меня, в овраге, пошевелилось бело–алое пятно, подсвечиваемое луной и снова издало до мозга костей пробирающий жалобный звук.

Да уж. Слух у меня чуткий, не ошибся, а зрению — любая кошка позавидует.

– Не смотреть и пройти! – даю себе команду отвернуться, – Авось выживет, если пробежать успею.

Овраг этот одно из немногих мест, без высоких деревьев, и даже кустов. Зато длинная трава и мох здесь окутывают огромные валуны, а так же более мелкие, щедрой россыпью рассыпанные, округлые камни. Пусть тут вечная тень от северной стороны горы, прикрывающая даже луну, но проглядывается все хорошо. Внизу по весне всегда вода течет, — как в полноводной реке. Сейчас вода подсохла, остался ручеек в полметра шириной. Хожу сюда состирнуть чего.

Может в воду кто упал, встать не может? Захлебнётся ещё!

Не выдержав, поворачиваю голову к оврагу. Издалека голову за телом не видать было.

Это пятно, аккурат у кромки ручья, и опять стонет…

Я затормозил так, что в каменистой земле образовалось две борозды, а вниз посыпались мелкие камни.

Одного прицельного оценивающего взгляда вниз оказывается достаточно для того, чтобы принять решение: всё–равно умрет, даже без моей помощи...

Ладно, наберу воздуху и одним глазком, что там!

Так-то я понял, что это за пятно, ещё в начале, — по запаху. Но называть вещи своими именами до сего момента, — себе не позволял, чтобы не свернуть с тропы.

Но всё-таки свернул…

Буквально съезжаю по мокрой траве в овраг, — то ли сырая от предрассветного тумана, то ли утренняя роса собирается. Торможу за пару сантиметров перед: месиво…, когда-то бывшее девушкой.

Без сознания, но корчится от боли. Это сделали не звери, — люди!

Кто и что с ней творил? Даже в мысли не вкладывается.

От ярости дышу уже не сдерживаясь, — полной грудью! Даже не сразу это замечаю! А когда, наконец, замечаю, во мне даже нет места удивлению. В висках долбится другая мысль: «Как можно так с себе подобными!»

– Бросили, зверью на радость! – вырывается мысль полная злобы.

Здесь, в низине, клубился её нежный, с горчинкой пота, запах, навязчиво перебиваемый сладким запахом её же крови.

Убойная смесь!

– И как до сих пор зверье не набежало?! – изумляюсь, продолжая на некотором расстоянии разглядывать беднягу, опасаясь своих животных реакций, которые до сих пор на удивление спят.

Возможно, ей повезло, что со зверьём в моём лесу туго, а хищные птицы ещё боятся подлетать, пока шевелится. А возможно и не повезло, помирать такой долгой мучительной смертью. То, что сейчас лежит передо мной пожираемое агонией… — даже думать не хочу…

Недоуменно наблюдаю за своей реакцией и желаниями: хочу защитить, спасти, наказать, — но уже тех, кто это с ней сотворил.

Понимаю, что не могу развернуться и уйти. Не могу бросить и даже не попытаться облегчить боль. Уж про спасение и речи нет.

Но что я могу.

В свой дом нести опасно. С ума сойду, сорвусь, если её запах сконцентрируется в пещере. Удивительно, как до сих пор в своём уме!

Тут не оставишь.

До ближайшей деревни не доживет, только растрясу, причиняя дополнительные муки. Да и может это они её так. А то откуда ей такой здесь взяться, в аккурат посредине от селений?

Делаю несмелый шаг ближе. Ещё один, осторожно прислушиваясь к себе. При первых же признаках появления хищника внутри себя, готовый сорваться прочь! Задерживаю дыхание и приседаю рядом.

Много ран, а она ещё в грязи лежит. Ко всему прочему переохлаждение. – Прости книжка, – нещадно вырываю несколько листов и прикладываю к ранам.

Прижал к самым крупным, в надежде хоть немного остановить кровь.

Заодно продолжаю наблюдаю за своей реакцией на близость человека.

Удивительно… Раньше даже кровь животных… Нет, нужно думать о девушке, попытаться спасти!

Если я могу быть рядом, если у меня есть шанс сделать хоть что-то, даже если всё будет бесполезно, я должен попытаться спасти эту жизнь!

С этими мыслями подался чуть вперед, наклоняясь, но не трогая тело.

Прислушался, прослеживая как кровь течет по венам. Сердцебиение слабое, но ритмичное. Внутри, по хриплому свистящему звуку, что-то явно не так, а что, определить опыта нет.

После беглого визуального осмотра и установление скорости сердечного ритма, по привычке продолжил говорить вслух:

– Хорошо. Открытых переломов у тебя, по крайней мере, нет. Может, конечно, закрытые или ребра. При этом неизвестно в каком состоянии органы. Но всё не так плохо, как казалось на первый взгляд. Запекшаяся кровь и гематомы по всему телу, а раны более свежие, вероятнее всего получены при падении в овраг. Некоторые царапины уже подсохли, а другие ещё кровоточат, пропитывая книжные страницы. Самая большая опасность для тебя — это переохлаждение. Хотя, может и выживешь.

Будь что будет! – решаю для себя!

Вдруг, да выхожу? Видеть только меня её не стоит. Но и это поправимо: сейчас она без сознания, а потом глаза завяжу до выздоровления. Если не умерла рядом со мной за эти минуты, — точно выхожу!

Сказать, что ради избавления от скуки, слукавлю.

Мне это нужно — помочь...

Нес я находку довольно осторожно, боясь хоть как-то потревожить. Из-за того добирался целых полчаса, против нескольких минут до дома.

Она пережила все мои телодвижения и встряски, которые я хоть и пытался уменьшить, но в гору по бездорожью без этого никак.

Наконец дома!

Надо как-то раны промыть, да саму отмыть, а то заляпает мне тут всё. Хоть пол-то метёный, каменный, — но не в крови же! Дышать подобными испарениями опасно. И без того боюсь за последствия. Приятный запах бедняги постепенно набирает концентрацию в пещере. Нужно поторопиться смыть всё и перевязать чистой тканью.

Воды у меня достаточно. Чуть глубже в гору она всегда течет тонкой струйкой, ручьём уходя в недра горы, где раскинулось подземное озеро. А вот греть воду пришлось на костре, заодно нажарил рыбы. Сварил бы в воде ухой, да котелок под нагрев воды занял, а больше посудин для варева не имею.

Опасаюсь, вдруг очнется сегодня–завтра, да есть жидкого запросит? Хотя, вряд ли чудо случиться… Жизнь никого не щадит, а смерть тем более.

Перекусил, пока жарил да воду нагревал, одновременно вокруг девушки бегал, компрессы на лбу менял. Лихорадит её.

Эх жаль, — рубаха моя вторая на компрессы да тряпки пошла! Не прихватками ж да грязным тряпьем с подстилки раны бинтовать?! Хоть в заплатках рубаха была, но льняная, добротная. Надобно будет теперь новую, сменную раздобыть.

Взял веревки с сундука. Пойду обмою, да привяжу как следует, — вдруг чего удумает, если очнется.

Шевелиться ей нельзя. Боюсь с испугу себе навредит, да моё жильё рассмотрит!

Так и застыл с верёвками в руках. Видя её беспомощное состояние все изначальные мысли о том, чтобы привязывать её, сошли на нет. Да и к чему привязывать? Вокруг лишь естественные стены пещеры.

Бросил веревку у корыта. Пошел за котелком. Уже седьмой по счету, а в корыте воды только на полторы ладони набралось, но и того хватит. Проверил воду в котелке. Как раз нагрета несильно. Перенес и оставил рядом на каменном выступе, обмыть.

Одежу её я ещё когда повреждения осматривал порвал. Она висела на ней рваной ветошью, держась лишь на плечах. Сейчас я избавился и от последней, местами припёкшейся к телу ткани.

Застираю в ручье. На тряпки да завтрашнюю перевязку, коли доживёт, пойдёт.

Пошел за девушкой. Бережно поднял. Положил её в корыто. Оно у меня добротное, — сам из дуба выстрогал.

Теперь хоть меняй его. Дерево её запах и кровь впитает.

– Ого, да ты у нас красавица была. Юная ещё совсем, – в первую очередь смыв кровь вперемешку с комьями грязи с лица, удивился я, определив за синяками, довольно нежные черты лица.

Горько усмехнулся…

– Как я тогда, — до того дня...

Дотронулся до её отмытого личика, черты которого раньше явно радовали глаз.

Сейчас её вид внушает отвращение: разбухшие губы, отекшие почерневшие глаза, которые она навряд ли сможет открыть если очнется. Даже завязывать нет смысла. Сразу же как умыл, наложил на них компресс с подорожником. Глаза вызывают особое беспокойство: сможет ли девочка видеть с такими повреждениями?

Все тело в синих, бурых пятнах и порезах, проглядывающих сквозь грязь.

Забеспокоилась, когда воды на тело полил. Но больше как водой, промыть раны нечем, а в них чего только не набилось. Крупных пореза всего три, но и они некритично глубокие. Повезло девочке, что раны не рваные и не колотые. Конечно, боль болью, а щипает наверно от воды нестерпимо. Повезло её, что она без сознания.

Усердствовать с мытьем разумеется не стал. Сделал все максимально быстро, аккуратно. Обтер остатками рубахи и положил на свою каменную лежанку, предварительно застелив её чистой тряпкой, которая раньше служила кому-то покрывалом.

По-хорошему всё-таки связать бы надо, чтобы обездвижить. Ту же ногу подозрительно опухшую к палке привязать. А вдруг ещё с лежанки упадёт, пока меня рядом не будет!

Но как? Живого места же нет! Ладно, пусть так лежит, очнется всё равно не сегодня. Придётся ни на шаг не отходить, страховать.

Лежит, все так же стонет. Лекарств и трав у меня нет. Мне-то они ни к чему. Ладно хоть подорожник по пути из оврага прихватил. Его в округе в избытке.

Сижу на краю лежанки подле девочки и задумчиво смотрю на свои руки, размышляя как бы ей помочь и тут замечаю, что кожа на руках стала гладкая да ровная, — напиталась, зараза, чужой кровью!

Может целиком в ванну окунутся и выйдет добрый молодец?! Смеюсь... Нервно передернулся оттого, что от собственной мысли противно стало.

– Да, совсем я сам не свой.

Восемьдесят с лишним лет как от людей ушел и ни с кем не общался. А тут прямо эйфория какая-то, как будто часть меня радуется своей находке, а вот холодный разум, предостерегает!

Зачем-то снова подошел проверить есть ли жар. Конечно есть. Только всё равно не пойму насколько сильный, с моей-то отсутствующей терморегуляцией.

Вот что удивительно: она рядом со мной уже сколько часов, и до сих пор жива!

Может и с людьми поговорить получится? А коли получиться, то и помощь получу! Недолго она так, без помощи протянет. Да заражение поди какое уже пошло в кровь. Лихорадка такая ж не только от переохлаждения может быть.

Решено!

Сбегаю до целителя в дальнюю деревню.

Только как её одну-то оставить! Свалится на каменный пол!

Разворачиваю свою болезненную пятками к выходу. Так хоть с одной стороны стена, а с другой корыто поставлю, авось сдержит слабую. Пятки так немного свисают, да что поделать, зато не свалится.

Точно! Денег прихватить надо! Не зря я коллекцию собирал. Вот чего, а денег в тёмном Волчьем лесу предостаточно. Кто награбленное зарыть пытался подальше, кто от родни сбережения хоронил, а кто и ещё во время революции спрятал. И не все возвращаются ведь.

Вот кто говорил, что деньги не пахнут? Пахнут, ещё как! Именно так я их и находил. Недавно ещё пару старых сундуков отрыл и приволок, да и свежие закладки появились. Их просто запомнил где, — уж не запамятую.

Да и к чему мне оно? Разве что от скуки на сотый раз пересчитать монеты, да бумагой пошуршать. А ведь чего только не закапывают окромя золота да денег: и марки, и облигации и даже купчие, на дома, которых уж в помине нет.

Так что раз уж к людям выбираться, то куплю у лекаря рубаху и себе и находке моей сегодняшней, окромя лекарств. Вдруг она оправится, — одеться надо будет!

Да гребень найти бы надобно, — волосы ей расчесать. В колтуны сбились. Мой уж деревянный совсем старый да истёртый, волос цепляет в трещины. Никак под сотню лет ему.

Собрался. Негоже медлить. Торопиться надо. Без лекарств ей помог чем мог, да только недостаточно этого и сидение подле неё делу не поможет.

С такими мыслями и отправился.