Холодный мёд

Пан сбросил со спины вязанку хвороста, присел на скамейку у дома, чтобы отдышаться. Ветки определенно становились тяжелее с каждым годом. Когда-то давно, он не тратил бы время, собирая эти чахлые былинки, а просто взвалил бы на плечо поросший мхом ствол валежника,и понес его, не ощущая веса. А теперь даже когдаон шел налегке, труднобыло поднимать ноги, будто они увязали в твердом слежавшемся ковре опавшей хвои.

Сердце стало биться медленнее, рассеялась темнота в глазах, затих шум в ушах. Пан теперь мог заметить особую прозрачность прохладного осеннего воздуха и лучи заходящего солнца на вершинах сосен, услышать голоса птиц. Сколько раз он видел и чувствовал все это? Обыденная, простая красота. Которая все же переполняла его уютным покоем, сдержанное радостью, которая только слегка затрагивала уголки потрескавшихся губ.

Проскользнула мысль: “И это пройдет…”, но не получила продолжения. Пан просто дышал.

Для Питис, солнце было изогнутым росчерком, огненной лентой на бирюзовой чаше неба. Медленно, светлая полоса поднималась, пока не оказывалась прямо над ее макушкой и затем начинала медленно опускаться,все дольше и дольше становились мгновения мрака, сквозь которые вилась другая, бледная лента. Питис тянулась своими ветвями вверх, пытаясь прикоснуться к этому суетному теплу.

Только изредка, время замедляло свой стремительный бег, полоса превратилась в сияющий диск, и Питис могла ощутить отдельный момент.

Сегодня — она еще помнила, что такое “сегодня”, пусть и не уверена была, зачем нужно имя столь крохотному отрезку — ее покой нарушил человек. Смешное, мимолетное существо. С усилием Питис смогла узнать в ней девочку лет десяти.Она поставилакорзинку на землю возле ствола Питис, достала короткий нож из кармана передника. Опустившись на колени, один за другим девочкасрезало грибы растущие межкорней, затем присела, привалившись теплой спиной к шершавой коре.Начала клевать носом, но вдруг встрепенулась и убежала.

Питис осталась одна.

Уголья в печи прогорели до легчайшего серого пепла и удушающей черной золы. Пан, лязгая кочергой, собрал останки мертвого пламени в кадку, наполнил жадную печную утробу собранным вчера хворостом. Высек кременные искры на сухой трутовик, просунул его под ветки, закрыл заслонку. Поежился от холода, потер руки, подышал на них, без особого проку. Его старые кости давно уже словнопревратились в лед.

Огонь разгорался, сухое потрескивание сменилось мерным гулом, но еще не скоро воздух станет теплее. Пан зачерпнул чайником воды из бадьи, поставил его на печь. Застыл ненадолго, шевеля губами, вспоминая что-то. Затем, расплывшись в улыбке, вышел в сени.

Здесь по стене тянулись длинные полки. Вперемешку на них лежали ржавые жестянки с гвоздями, инструменты, старые монеты, детали чье предназначение давно было забыто, стеклянные банки с соленьями, коробки с сушеными ягодами. Среди этого хаоса, Пан взглядом нашел нужный ему горшок, осторожно взял его в руки и вернулся на кухню.

Горшок был закрыт вощеной бумагой, которую держала грубая джутовая бечевка. С узлом пришлось некоторое время повоевать, замерзшие пальцы еще плохо слушались. Но стоило убрать бумагу, как дом наполнился богатым, летним ароматом. Пан поднес горшок к лицу, вдыхая полной грудью.

Ложка не столько зачерпывала, сколько резала холодный мед. Ночные заморозки лишили его чрезмерной сладости, мед, янтарный, как солнечный вечер, таял на языке, полыхая оттенками вкуса.

Снег укрыл Питис. Все медленнее текла ее прозрачная кровь, ствол костенел от мороза. И без того неспешные мысли почти остановились. Это было похоже на сон или на смерть.

Но звук, страшный звук, разбудил ее. Питис вздрогнула, и снег с ее ветвей осыпался на землю. Где-то, совсем рядом, в лесу стучал топор. Каждый удар разрывал тишину. Мгновения, когда он замолкал, были полны мрачного ожидания.

Треск, похожий на крик, гулкий удар ствола о землю. Далекий кашель.

“Настанет ли теперь и мой черед?”

Некоторое время она слышала неопределенные звуки отдаленной возни, закончившиеся скрипом полозьев по снегу. Лесоруб удалялся. Питис поняла, что сегодня казнь отменялась.

Дом завалило снегом почти до самой крыши. Пан, как мог, расчищал дорожку от двери до поленницы, но она была единственным изъяном в сверкающей белизне. Он старался не выходить лишний раз, не выпускать драгоценное тепло.

Долгими ночами, он сидел при свете лучины, глядя на танцующий огонь. Пан вспоминал. Вспоминал старую Элладу, оливковые рощи, молодое вино, костры до неба, музыку. Музыка… Куда же запропастилась его флейта? С ней веселее было бы в эти одинокие ночи.

И женщины. Он помнил каждую из них, их изгибы, их запах, все до последней детали, до непослушной пряди и неприметной родинки. Он помнил азарт погони. Пан был охотником, а они — грациозными ланями. Кто-то сдавался быстро, кто-то боролся до конца, но все они оказывались в его объятиях.

Кроме одной. Кроме Питис.

Белка острыми коготками щекотала ее кору. Медвежата с матерью, сопя, катились сквозь заросли папоротника. Дятел извлек из нее назойливого паразита. Как-то незаметно притихший лес наполнился шумной жизнью, налился зеленью.

Что-то не давало покоя Питис. Какое-то смутно предвкушение тлело в ней. Что-то должно было случиться, что случалось уже множество раз, но все уже ускользало из памяти, как рассеивается повторяющийся сон после пробуждения.

Пан прихлопнул комара, но место убитого тут же заняло трое новых. После первой настоящей летней грозы, несметные полчища кровопийц серыми тучами поднялись в воздух. Пронзительный писк. Они совсем не чтили тишину его Часа. Когда-то пастухи боялись сделать лишний звук в полдень, чтобы не вызвать его гнева. Вся природа затихала, чтобы не потревожить его сон. Но то было в другие времена, в других краях. А здесь и сейчас все стрекотало, жужжало, квакало, свистело. Нещадная жара заставляла его истекать ручьями, словно наяду. Не стоило и думать о том, чтобы заснуть. Пан поднялся с лежанки и вышел на крыльцо.

Яростный свет дня заставил его сощуриться. Нужно было придумать себе какое-то занятие. Он осмотрелся вокруг. Вот крыша как будто покосилась. Да и во время вчерашнего ливня что-то как будто пару раз капнуло ему на голову, азначит кровля прохудилась. Пан улыбнулся. Теперь безделье не грозило ему как минимум неделю.

Все внимательнее Питис следила за солнцем. Оно было как-то связано с приближающейся переменой. Оно проносилось в небе день за днем, все выше и выше чертя огненную полосу. И вот, наконец, достигло своей высочайшей точки. Тогда Питис вспомнила все.

А вспомнив, вздохнула и открыла глаза. Она лежала на постели из мягкого мха. Обнаженной кожей она чувствовала его щекочущее прикосновение, и вместе с ним — движение воздуха, тепло падающих на нее солнечных лучей. Она чувствовала, кисловатый аромат почвы, холодный запах сосновой смолы, свежесть папоротника.

Питис посмотрела на свое бледное тело. Тонкие пальцы, розовые соски, мягкий живот, треугольник курчавой поросли, сильные ноги, узкие ступни. Все это было ее, всегда ее, но забытое, ненужное, отброшенное когда-то давно в страхе погони. Лишь раз в столетие, это тело и эта память возвращались к ней.

Лишь раз в столетие, она слышала зов, влекущий ее обратно, к ее старому обидчику. Где бы они ни оказались, какие бы расстояния ни разделяли их, она всегда безошибочно находила дорогу к нему.

Почувствовав чей-то взгляд, Пан обернулся, настороженно осмотрел опушку. В эту глушь редко кто забредал, а если и забредал, то всего лишь заблудший путник, не представляющий опасности для старика. И все же он был не рад возможным гостям. В любой момент они могли заметить странность его походки и впасть в панический ужас, своими криками отвлекая его от более важных дел. Правда, теперь все чаще попадались те, кто, даже заметив, не придавали этому особого значения. Подобные нравились Пану даже меньше пугливых — в их равнодушии было что-то оскорбительное.

Никого не заметив, он вернулся к работе, помешивая в котле закипающую смолу. Но стоило Пану опустить взгляд, как он услышал пение. В доносившейся песне не было слов, только тягучая, завораживающая мелодия, переливы девичьего голоса. Знакомая, древняя, от нее грудь начинало распирать нахлынувшей волной воспоминаний.

— Уходи! — крикнул он в направлении звука.

Если певшая и услышала его, то не обратила внимания на оклик. Ноты продолжали литься все так же стройно, все приближаясь.

Скоро он мог рассмотреть ее тени деревьев. Она шла медленно, текуче, покачивая бедрами, поводя плечами. Ступив на освещенную солнцем прогалину, она остановилась, замолкла, не сводя взгляда внимательных, насмешливых желтых глаз с Пана.

— Уходи, — повторил он, уже спокойнее, — Наша с тобой игра закончилась. Я старик. Не пристало мне гонятся за девицами по лесам. Можешь считать, что ты свободна. Погоня кончилась, и ты можешь остаться в своей первородной форме. Разве тебе этого не хочется?

Питис улыбнулась, подняла руки, изогнула спину, потягиваясь, демонстрируя свое совершенное тело.

— Или ты явилась позлорадствовать? Ты совсем не изменилась за эти века. Все такая же прекрасная, все такая же молодая. Скажи, радуют ли тебя моя седина, мои морщины, моя слабость? Следующего раза не будет. Через сотню лет, ты найдешь только могилу, если будет кому меня закопать.

Пан отвернулся. Вар уже был готов, можно было начинать заделывать щели в крыше. Зачерпнув смолу кружкой из котла, он поднялся по шаткой лестнице, приставленной к стене, начал работать кистью. Когда через несколько минут он бросил взгляд назад, на опушке никого уже не было. И все уже он чувствовал, что Питис где-то неподалеку, все еще наблюдает за ним. Пан только тряхнул головой и погрузился в работу.

Время летело быстро. Когда он закончил, небо уже начало темнеть. Звуки вечернего леса были громче, чем обычно, в них слышалось возбуждение, радость. И к ним примешивались новые, нездешние голоса, голоса не от мира сего. Эта ночь была особой. Питис была не единственной, кто проснулся сегодня. Духи и забытые боги, лешие и феи, кикиморы и нимфы, все собирались на праздник солнцестояния сюда, в один из последних уголков изначального леса, которого еще не коснулся человек. И пусть усталость сковывала его, пусть годы тяжким грузом лежали на его спине, Пан не мог пропустить долгожданное веселье.

Он умылся водой из бадьи, стирая сажу с лица, соскребая липкую черноту с рук. Смахнул шапку с головы, сандаловым маслом навел блеск на гнутые рога, гребнем расчесал бороду. Приготовления взбодрили его, и шаг его пружинил, когда он вышел из хижины.

Бледные цветы папоротника освещали его путь. Что-то пролетело над головой, визгливо смеясь. Что-то с треском ломилось сквозь подлесок. От далеких, гулких шагов чего-то огромного подрагивала земля. Все они двигались в одном направлении, туда, где, видимый отовсюду, бушевал достигающий небес костер.

Собравшись вокруг него, они стояли молча, словно ожидая какого-то знака, сигнала знаменующего начало фестиваля. Стоявший рядом гном протянул Пану рог, наполненный невесомой, сияющей жидкостью. Мед поэзии. Он прокатился по его горлу, не утоляя жажду, а наоборот, разжигая неудержимое желание, желание звучать. Но стихи не были его стихией. И все же приданного медом вдохновения хватило, чтобы вспомнить один старый трюк. Пан закрыл глаза, сосредоточился, поднес руки ко рту, легко дунул. Прозвучала мягкая, протяжная нота. В руках он держал теперь свою старую флейту. Не задумываюсь, он продолжил играть, выводя бойкую, плясовую мелодию. С дальней стороны прогалины ему ответили струны. Где-то начал бить барабан.

Праздник начался.

В танце забытых легенд не было изящества. Они топали, подпрыгивали, раскачивались, подбрасывая в воздух руки. Пестрая толпа пульсировала в одном ритме, рыча, подвывая, свистя. Пан самозабвенно кружился, и впервые за долгое время дыхание его лилось свободно, превращаясь в музыку.

И вдруг он словно налетел на каменную стену. Она стояла перед ним, улыбаясь загадочно, полуопустив глаза, наматывая на палец прядь волос, которые плащом укрывали ее обнаженное тело. Теперь он видел совсем другими глазами. Исчезла выдуманная дряхлость, не осталось и следа от деланного равнодушия, испарилась покорность течению времени. Он был богом, не смертным — что ему века и тысячелетия?

— Так и быть, — пророкотал он, одним движением срывая с себя чуждую ему человеческую одежду.

Егоморщины разгладились, седина опала с черных волос. МускулыПана лоснились в свете пламени. Налившийся кровью, символ его страсти был тяжелым как булава. Пан расправил плечи, взрыл копытом землю. Питис обернулась к нему спиной, бросила на него лукавый, завлекающий взгляд и легкими, летящими шагам бросилась прочь. Она вилась между собравшихся на праздник существ, он врезался в них, разбрасывая их в стороны, сопровождаемый взрывами пьяного смеха.

Трещали сучья под ногами, ветки хлестали его по лицу. Забыв обо всем, он гнался за игривой нимфой. И, как всякий прошлый раз, верил, что обязательно догонит ее.