Холодный век

Я зашёл в этот дом и сразу заметил тусклый свет. Свечи медленно догорали, отбрасывая трепещущие тени на стены. Подо мною хрустело сено, посыпанное на пол для тепла. Каменные, серые стены, казалось, веяли холодом, но в воздухе было густо и тепло. Тихо потрескивала печь, а на ней стояла маленькая чугунная кастрюля, заполненная яйцами. Они варились так тихо и размеренно, что я ощутил непривычное спокойствие. Невероятно, но эта простая кастрюля излучала такой уют, что на глаза навернулись предательские слёзы. Бурлящая вода убаюкивала меня, и мне захотелось свалиться с ног и погрузиться в глубокий, забытый сон. Время будто бы здесь не властно. Тот лютый мороз за стенами дома уже ничем не угрожал, лишь ветер осторожно постукивал в оконницу, словно просясь внутрь.

Мои щёки, покрытые ледяной коркой, наконец-то оттаяли и начали гореть. Я уже мог двигать онемевшими пальцами, сжимать их в кулак. Моё сердце охватило тепло, от которого стало больно и хорошо одновременно. Ноги сами подкосились, и я оказался сидящим на коленях прямо на полу. Впервые за долгое время я ощутил под ногами не зыбкую снежную мглу, а твёрдую опору. Наконец мою спину покинула вечная тревога, разжав свои ледяные когти.

Безопасность... Так подумал мой мозг.

Покой... Так подумала моя душа.

Где хозяин? Кто он? Он был здесь совсем недавно — огонь в печи, кипящая вода... Странно, но у двери я не увидел ни единого следа. Сама дверь была не заперта, будто кто-то ждал. Меня? Или кого-то ещё?

— Сними капюшон и подними свои чертовы руки.

Раздался хриплый, немолодой голос из тёмного угла. Что-то заскрипело. Да. Это лук. Этот звук я ни с чем не спутаю. Он натянул тетиву. Я почувствовал на себе невидимый взгляд, упирающийся мне в переносицу.

— Я пришёл с миром. Мне некуда было идти... Мне некуда идти, — почти без сил прошептал я.

Затем медленно поднял руки и уставился в ту точку во мраке, откуда на меня была направлена стрела. Тёмный угол зашевелился. Я смотрел словно в бездну, а бездна смотрела на меня. Но я не боюсь. Эта метель выбила из меня всю слабость. Да, моё тело было измотано до предела, но дух, наконец, обрёл стальную силу. Мне было так долго больно, что я просто решил перестать на это реагировать. Теперь во мне не осталось ни чувств, ни эмоций, а значит — нет и боли. Я перестал создавать в своей голове ту реальность, где мне плохо, и жить в ней. И сейчас я не боюсь. Я не знаю, что делать, но я твёрдо знаю, чего не делать. Ну же, старик. Стреляй, если тебе так угодно.

— Я сниму капюшон и медленно пойду к столу.

В ответ — молчание. Но оно было красноречивым, как согласие.

— Я безоружен.

Также безжизненно, еле выговорив слова, я присел на скамью у окна. Удивительно, как же мы далеки друг от друга, хотя между нами — всего пара метров. Нас разделяют годы жизни, пропасть недоверия и всего одна секунда, чтобы пустить стрелу.

Время застыло, сжавшись до размера наконечника стрелы, что всё ещё смотрел на меня из мрака. Скрип лука был единственным звуком, заполнявшим пространство между нашими дыханиями — моим ровным, его чуть сдавленным, старческим.

Я не отводил взгляда от бездны, позволив глазам привыкнуть к полумраку. Постепенно очертания стали проступать. Он сидел на низкой табуретке, прислонившись спиной к бревенчатой стене. Его фигура была тощей, почти высохшей, но в позе чувствовалась привычная, отточенная сила. Тетива была натянута до предела, и я видел белые костяшки его пальцев.

— Я сказал, безоружен, — повторил я, намеренно медленно разводя пальцы поднятых рук. Каждое движение было чётким, плавным, лишённым угрозы.

Из темноты донёсся тихий, сиплый смешок.

— Слова — тоже оружие. Ложь — самое острое из них.

— У меня нет причин лгать тебе. Метель свела с пути. Я шёл вдоль реки и увидел свет в твоём окне. Последний свет.

— Река? — голос старика дрогнул, но лук не опустился. — Там уже полмесяца непроходимая топь. Чёртовы выдры плотину возвели. Не пройти.

Мой внутренний ледокол, только что начавший оттаивать, снова сжался. Он проверял меня. И я провалил проверку с первого же вопроса. Ложь была бессмысленна, я и правда был слишком измотан для неё.

— Я соврал, — тихо сказал я, опуская взгляд. — Я не вдоль реки шёл. Я бежал. Оттуда, откуда и все бегут. С Восточного тракта.

В воздухе повисло молчание, такое густое, что его можно было резать ножом. Потом послышался мягкий щелчок. Это он ослабил тетиву, но лук всё ещё был наготове.

— Подойди к печи. Медленно. Держи руки где я их вижу.

Я поднялся с колен, и кости заныли от неподвижности. Сделал шаг, потом другой. Сено под ногами хрустело, как кости маленьких зверьков. Я остановился в двух шагах от огня, чувствуя его жар на своей промёрзшей спине. Жар с одной стороны и холодный взгляд со спины — с другой.

— Капюшон. Сними.

Я повиновался. Тяжёлая, обледеневшая ткань со скрипом поддалась, и в комнату упали мои спутанные, грязные волосы. Я не видел своего отражения много недель, но мог представить, что представляю из себя зрелище: впалые глаза, заострившиеся скулы, щетина, покрытая инеем.

Из темноты послышался одобрительный ворчун.

— Лицо вижу. Не самое приятное, но своё. Руки — ладно, опусти. Яйца, поди, уже переварились.

Это не было дружелюбием. Это был расчётливый жест контроля.

Я взял с полки рядом грубую глиняную миску и щипцы, висевшие на краю печи. Движения были механическими, тело само помнило, что делать с теплом и едой. Я выловил одно яйцо, потом второе, положил их в миску. Скорлупа была обожжена и чёрна.

— Ешь. Говорить будешь с полным ртом. Враньё сразу слышно.

Я сел на чурбак у печи, положил миску на колени и принялся чистить первое яйцо. Пальцы дрожали, и я обжёгся о горячий белок. Боль была живой, настоящей, земной. Я запихнул его в рот и стал жевать. Еда обожгла голод, и всё во мне сжалось в комок животной потребности проглотить всё и сразу. Но я заставил себя есть медленно, под прицелом.

— Меня зовут Эриан, — сказал я, глотая первый кусок. Голос звучал хрипло, но твёрже. — Я был стражником в Крепости Чёрного Клена.

Из угла не последовало ни звука. Ни удивления, ни злости. Ничего.

— Она пала три недели назад, — продолжал я, глядя в миску. — Не штурмом. Изнутри. То, что мы охраняли… оно проснулось. И оно вышло. Я был в дальнем дозоре. Вернулся и увидел, что ворот больше нет. Только… пустота. И тишина. Я бежал. Всё это время бежал.

Я рискнул поднять взгляд. Старик не шелохнулся. Его лицо всё ещё было скрыто тенью, но я смог разглядеть остроскулые черты, крупный нос, суровую линию рта.

— И что же вы охраняли, стражник Эриан? — его голос был ровным, как лезвие топора.

— Не знаю. Истинно не знаю. Нам говорили, что это Сердце Леса, реликвия древних. Но то, что вышло на свободу… у него не было формы. Только холод и шепот, от которого кровь стынет в жилах. Оно не убивало. Оно… стирало.

Я закончил первое яйцо и принялся за второе. Тишина в доме была теперь иной. Угроза не исчезла, но к ней добавилось что-то ещё. Знание. Понимание.

— Эта метель, — прошептал старик, и это был не вопрос, а утверждение. — Она не от зимы. Она от него.

Я кивнул.

— Она следует за мной. Я чувствую это. Я думал, я ушёл далеко… но я лишь принёс её к твоему порогу. Прости.

Я ждал гнева. Оскорблений. Выстрела. Но старик медленно, с тихим скрипом суставов, опустил лук. Тетива с тихим шепотом вернулась в состояние покоя. Он вышел из тени.

Он был стар. Куда старше, чем я предполагал по голосу. Его лицо было изрезано морщинами, как старыми тропами, а волосы, заплетённые в неопрятную косу, были цвета пепла. Но глаза… глаза были яркими и острыми, как те осколки льда, что ещё пару часов назад висели на моих ресницах. Он смотрел на меня не с жалостью, а с оценкой. С холодным, безжалостным любопытством дровосека, смотрящего на поваленное бурей дерево.

Он подошёл к столу, взял мою миску, подошёл к кастрюле и шлёпнул в неё ещё два яйца.

— Ешь, — буркнул он. — Слабый ты ещё врать. Видать, правду говоришь. А правда сейчас дороже хлеба и соли.

Он сел напротив, положив лук на колени. Стрела всё так же была на тетиве.

— И что теперь будешь делать, беглый стражник? Нести свою метель дальше, на запад? К людям?

— Мне некуда идти, — повторил я свою единственную правду.

Старик внимательно посмотрел на меня, потом на окно, за которым бушевала белая тьма.

— Здесь и у меня некуда, — он покачал головой. — Ложись спать. Там, в углу, шкуры. Утром решим.

— Решим что?

— Решим, кто ты. Подарок или проклятие. А может, и то и другое сразу. А теперь спи. Пока можешь.

Он не стал меня связывать. Не стал ставить замки. Он просто вернулся на свою табуретку в углу, в свою бездну, и растворился в ней, оставив меня наедине с треском печи, бульканьем воды и тяжёлым грузом его последних слов.

Я допил яйца и дополз до грубых, пропахших дымом и зверем шкур в углу. Свалился на них без сил. Тревога, покинувшая было мою спину, вернулась, но теперь у неё было другое имя. Не «выживание», а «ожидание».

И прежде чем сон поглотил меня, я увидел, как старик в темноте, не сводя с меня своих блестящих глаз, медленно, ритмично проводит пальцем по лезвию охотничьего ножа. Точил его. На всякий случай.

И под вой ветра мне почудился другой звук — далёкий, ледяной шепот, плывущий сквозь метель. Он искал меня. И он становился всё ближе.