Homopark

В качестве предисловия я хочу сказать пару слов руферам: горите в аду ублюдки.

А теперь перейдём к самой истории.

Всё началось в роскошном «астон-мартине» горчичного цвета, за рулем которого сидел ваш покорный слуга. Не то что бы я страдал от излишней любви к вычурности, но, если в твоем автомобиле за шестьдесят пять тысяч фунтов убирается крыша, а в твоей стране настал тот самый день в году, который синоптики именуют «лето», удержаться от соблазна проехаться с ветерком довольно сложно. Поэтому малолетний разиня, сорвавшийся со стрелы стометрового подъемного крана, не встретил никаких препятствий по пути к моей голове, преисполненной самого безоблачного настроения.

Потом моё астральное тело, или душа, или называйте как хотите, вознеслось над слившимся воедино трупами, стремительно пронеслось мимо безмозглых дружков моего убийцы – они, кстати, продолжали махать селфи-палками, только с более идиотскими лицам, чем обычно – и наступила тьма. Тьма, похожая на ту тьму, в которую вы обычно погружаетесь после критического бокала виски.

Далее происходившие со мной метаморфозы я также могу описывать только в сравнении с алкогольным опьянением. Всякими духовными практиками я увлечься не успел, а наркотики как-то пропустил мимо. Поэтому скажу так – представьте себе историю Бенджамина Баттона, только не про омоложение, а отрезвление. Обычно вы… Ну ладно, я. Обычно я пьянею, пьянею, пьянею, отрубаюсь и наутро просыпаюсь с больной головой и ярко проявляющимся родством с неандертальцами на лице. В случае со смертью все началось как раз с головной боли от столкновения с наивным тинейджером, искренне верившим, что его шансы на размножение увеличиваются с каждым покоренным фрейдистским символом. Всё началось с головной боли, продолжилось тьмой, а потом я начал трезветь.

Да, это был довольно долгий процесс, подробности которого я помню плохо. Всё размыто и меня мутит – так я описал бы первую стадию пробуждения. Хотя, чего хранить интригу – это я так родился и провел первые несколько месяцев своей жизни. Потом ко мне вернулось подобие рассудка, и я стал чего-то хотеть. Да, меня по-прежнему мутило и всё было размыто. И все вокруг были законченными скотами, мешавшими мне жить. Поэтому не обижайтесь на своих маленьких сморщенных уродцев за перманентное плохое настроение. Им куда хуже, чем вам. А затем я понял, что моё имя Эндрю Денч и мне не место в вонючей корзине под зияющим прорехами потолком из пальмовых листьев.

Торг, депрессия и прочие стадии принятия неизбежного продолжались долго. Я бился в истерике, испражнялся, резко замолкал и пытался уснуть тут и проснуться уже самим собой. Периодически передо мной мелькали довольно уродливые чернокожие лица, от чего я приходил в ещё большее неистовство, и мне в рот пихали сморщенную, покрытую большими чёрными пупырышками, грудь.

Наконец я сдался и перестал вести себя, как радикальная феминистка у входа в джентльменский клуб. По всему выходило, что Будда и Шива победили, и меня засосало в колесо Сансары, а не на Страшный суд. Но каким-то чудом моя старая личность сохранилась в полной мере, и следовало максимально извлечь выгоду из неожиданного второго шанса. Вот только была одна проблема – я родился чёрным.

И это огромная проблема. И дело не в расизме, который я, как истинный джентльмен, рьяно исповедовал втайне от других латентных расистов. Дело было в реальных возможностях прожить новую жизнь на достойном уровне. Родись я даже в Сити, в семье того клоуна, которого мы держали в топ-менеджменте только ради погрязших в толерантности канадских акционеров, путь во многие приличные места оказался бы закрыт. Но я, похоже, вылез из утробы какой-то дремучей туземки, поскольку из следов современной цивилизации вокруг не было ровным счётом ничего.

Да, даже дикари из джунглей Папуа-Новой Гвинеи носили джинсы и жарили сердца врагов на газовых плитках. Амазонские индейцы щеголяли дешёвыми китайскими смартфонами, а австралийские аборигены строили дома из опустошённых пивных бутылок прямо вокруг себя. Я же оказался в глуши похлеще Бирмингема, и это была ещё одна плохая новость.

Первичный осмотр показал, что я довольно мал. Маленькие пальчики, маленькие ножки, маленький животик. И только между ног, похоже, ничего не изменилось.

Конечности меня не слушались. Даже отправление естественных потребностей я никак не мог контролировать. Ещё я не понимал ни слова из грубого гортанного языка уродливых рож, что изредка возникали в поле моего зрения, и меня постоянно тошнило от горячей склизкой жидкости, что мои губы извлекали из вытянутой обвисшей чёрной груди.

Вышеперечисленные обстоятельства ставили передо мной задачи, которые я должен был решить в ближайшей перспективе: научиться самостоятельно передвигаться, наладить вербальный контакт с местным населением и найти нормальную еду. И я занялся этим, не оставляя попыток проснуться. Но надежда на счастливый выход из комы или проворачивание колеса Сансары в обратную сторону таяла с каждым приёмом пищи.

Через некий бесконечно длинный промежуток времени меня начали спускать на землю – сухая глинистая земля служила полом в подобии бунгало, в котором я обосновался. И я принялся ползать, а уже на пятый спуск уверенно ходил, держась за стену. Говорю ж, младенчество действует на людей, как литр виски – аналогий не счесть.

За пределами бунгало была всё та же земля, а также чересчур высокие пальмы и другие шалаши из листьев и палок. Солнце палило нещадно, а когда шёл дождь, то он больше походил на аварийный сброс воды из водохранилища. Где-то далеко я отчётливо слышал шум моря, и мне очень хотелось пойти на этот шум. Но я пока не решался на этот подвиг, ибо был очень слаб и подозревал, что здесь нет недостатка в диких животных, враждебных туземцах и прочих особенностях местной биосферы, способных меня прикончить.

Общество в моей скромной деревушке находилось на столь низкой ступени развития, что его члены большую часть времени ходили совершенно голые, ничуть не стесняясь своей наготы. Благодаря наготе я научился отличать свою уродливую мать от уродливого отца, ибо все тут были на одно лицо. Пахло ото всех, конечно, отвратительно, да и от меня не лучше, так как слово «гигиена» отсутствовала в местном тезаурусе. Потому, когда небесную дамбу очередной раз прорывало, я всеми силами пытался показать свою заинтересованность в выходе на улицу. Собственно, я неплохо промокал и в шалаше, но на свежем воздухе принимать душ было приятней.

На моё счастье в материнской груди молоко однажды закончилось. Я воспрянул духом и приготовился к получить добротный кусок жареного бекона, запах которого иногда доносился в хижину, когда становилось темно. А грязных и тощих свиней я регулярно видел на улицах нашего городка. Но вместо бекона моя бесконечно уродливая мать решила меня потчевать фруктами, предварительно ею же пережёванными. Квадратные, словно высеченные пьяным скульптором, губы долго чмокали, потом приближались вплотную к моему искажённому ужасом лицу и разверзались, чтобы струя густой зловонной жижы пролилась в мой рот. Я долго сопротивлялся, но голод в какой-то момент всё же оказался сильнее отвращения.

Постепенно я научился понимать язык, на котором говорили люди в деревне, тем более он оказался очень примитивным, на уровне пиджин-инглиша, что в ходу у большинства жителей лондонского Брента. Вместо определения предмета по каким-то признакам, вроде цвета или формы, собеседники здесь просто говорили друг другу: «ну вон та штука, которая вон там», при этом помогая себе выразить мысль отчаянной жестикуляцией. О временах, падежах и прочих буржуазных излишествах речи вообще не шло.

Однако собственным ртом оказалось управлять куда сложнее, чем конечностями и сфинктером, поэтому я ещё долго не мог произнести ничего путного. Но, в конце концов, и речь я освоил. Немало удивив темпами своего развития окружающих в очередной раз.

Так-то мои сверстники, коих было меньше десятка на всю деревню, даже не умели ходить, вместо этого катаясь в грязи со свиньями. А мне, за мои успехи во взрослении, было дозволено отправлять естественные потребности не под себя, а посещать специальный участок джунглей за деревней.

Наличие некоего подобия общественного туалета стало для меня свидетельством стремления туземцев к прогрессу. И, не имея возможности прямо сейчас покинуть мою, хм, семью, я решил создать для себя комфортные условия и подтолкнуть деревенскую общину на пару шажков в двадцать первый век. Правда, проще было сказать, чем сделать.

Широко известен опыт внедрения современных технологий в беспросветный интеллектуальный мрак палеолита моими предшественниками: благочестивыми миссионерами и отважными учёными. Печальный опыт, заканчивавшийся по большей части трапезой из нежного мяса наивного энтузиаста. У меня имелось редкое преимущество – я мог действовать изнутри, будучи частью племени. Вот только никакими практическими знаниями я не обладал.

О, я мог рассказать моим соплеменникам про гетероскедастичность, про кладбище Серпинского, руферов, блокчейн, Её величество королеву Елизавету Вторую, про пользу чистки зубов и бега трусцой. Но они даже не знали туалетной бумаги, и все мои знания столкнулись бы с глухой стеной непонимания.

И это мне напомнило о воскресной школе, где, будучи восьмилетним умником, я засыпал хитрыми вопросами нашу добрую учительницу миссис Йорк. Моей излюбленной темой было рабство в Ветхом завете: почему Господь не запретил владение одним человеком другого, ведь это же так ужасно, и в Лондоне, вроде как, считалось преступлением. Миссис Йорк смущалась и несла какую-то неудовлетворительную околесицу про жестокосердие евреев и бла-бла-бла. Но сейчас я как никогда её понимал, ведь столкнулся с той же дикой, дремучей и совершенно неготовой к гуманизму и прочим изыскам двадцать первого века толпой, что и ветхозаветный Иегова.

Да, нравы в деревне были как в какой-нибудь йоркширской шахтёрской деревне, в которой шахта закрылась десять лет назад, и цены на унылые дома начинались от десяти фунтов. Грязь, птичий язык, неожиданные драки и полное неуважение к женщинам, которых заставляли быстро носить воду, быстро готовить еду, быстро совокупляться, и если те не поспевали, то мужчина мог запросто избить нерасторопную пассию. Правда, чуть понаблюдав за туземцем, являвшимся периодически в наше бунгало, я понял, что он не всегда тот самый, чтобы был накануне, а значит здесь ещё отсутствовал и институт брака.

С другой стороны, в нашем современном обществе устоялось мнение, будто бы гомосексуализм — естественное природное явление, что он был нормой всю историю человечества, пока злые масоны не сбежали из Египта и не напридумывали ущемляющие всех законы. Однако моё племя, при всей его примитивности, отстояло от горилл и орангутангов куда дальше Стивена Фрая и тюремной тусовки в эволюционном плане, поскольку за неопределенно длительное время моих наблюдений я не заметил ни намёка на однополые отношения. Да, ради доминирования друг над другом и обладания лишним куском бекона квадратоголовые негры из моей деревни могли устроить кровавый замес, но до обезьяньих повадок они не опускались.

Питалась деревня за счёт собирательства и разведения свиней. В школе я читал, что недоразвитые племена сочетали собирательство и охоту с рыбалкой, но здесь охота была не в чести, да и морепродуктов я никогда не видел. Оставалось загадкой, как же местные додумались до свиноводства при таком подозрительно буддистском подходе.

Единственный человек, не игнорировавший мои вопросы, был дед, водивший меня в туалет. Вообще, он был единственным человеком с сединой в деревне, и его, вроде как, все уважали, что неудивительно. Дожить в таких примитивных условиях даже до сорока лет казалось чудом. Благодаря ему, в основном, я освоил местный язык и смог пару раз выйти за примитивную плетёную ограду вместе с командой собирательниц, которых охраняло пятеро мужчин с заострёнными палками. И дед показал мне на палки и объяснил, что это потому, что «там живёт этот рррр с вот такими зубами, вот такими глазами (тут дед показывал мне руками размеры), вот такими детородными органами и эти вот штуки нужны, чтобы этого рррр тыкать насмерть».

Как-то раз «этот рррр» сделал своё грязное дело, и с тихой охоты за фруктами и корешками вернулись лишь двое мужчин, одного из которых волокли по земле женщины. Раненого уложили перед хижиной деда и обступили со всех сторон. Я тоже сумел протиснуться поближе и смог убедиться, что «рррр» очень даже хорош. Чуть выше колена у мужчины отсутствовал целый кусок мяса, но, похоже, артерии оказались чудом не задеты, иначе он был бы уже мёртв.

Однако дед был настроен очень скептично по поводу выживания члена племени. Он просто обошёл раненого кругом, приплясывая и бубня что-то неразборчивое под нос, после чего воздел руки к небу и уселся рядом на землю. На этом мероприятие, цель которого для меня осталась тайной, закончилось и люди стали разбредаться по хижинам.

Я толком ничего в медицине не понимал, однако смотрел немало фильмов про выживание в экстремальных условиях, и кое-что слышал про жгуты и промывание ран. За жгут вполне сгодилась туго сплетённая трава, которую тут массово применяли для конструирования корзин и укрепления частокола. Я схватил несколько импровизированных верёвок и маленьким непослушными пальцами принялся крепить их простейшими узлами друг к другу под удивлённым взором деда.

Один конец я с трудом протолкнул под истекавшего кровью негра, который никак на меня не отреагировал, а лишь продолжил тихо стонать, и связал веревку тугим, насколько мог, узлом сверху. Затем я ухватил дедову чашку, выдолбленную из цельного куска дерева, и побежал к мелкому ручью, протекавшему за его хижиной. Ручей, кстати, был единственным источником воды для деревни, причём никаких запасов никто не делал ввиду отсутствия вёдер или бочек. Полфута в ширину и пару дюймов в глубину – ни о какой гигиене с таким скудным водоснабжением речи быть не могло.

Я зачерпнул воды и помчался обратно к раненому. Для того, чтобы очистить рану от земли у меня ушло забегов десять, но результат был достигнут: чистая рана и остановка кровотечения. Правда радость оказалась преждевременной – мой первый пациент перестал дышать и сердце в его впалой груди больше не билось.

Но дед серьёзно заинтересовался моей попыткой спасти члена племени. Прошла всего пара дней, как он нашёл меня на берегу ручья и позвал к своей хижине. Возле неё сидел и плакал подросток с длинной и глубокой царапиной на шее. Дед снял с торчащей из своего шалаша палки мою окровавленную верёвку и предложил надеть её пареньку на шею. Я, конечно, возразил, сбегал за водой и тщательно промыл царапину, после чего налепил на неё также хорошо промытый пальмовый лист.

Паренёк ушёл, а я остался один на один с дедом, который задумчиво на меня глазел, теребя морщинистыми пальцами верёвку. Вдруг его осенило, и он ткнул меня в грудь, потом показал на небо и сказал что-то вроде «у тебя внутри небо». Когда пришла моя мать, чтобы нежными пинками довести меня до дома, дед пояснил ей, что внутри меня небо и она упала на колени, щедро орошая слезами свои заплывшие от регулярных побоев щёки. С этой минуты я стал жить в бунгало у деда. А мою мать больше никто не трогал, и в её шалаш больше никто не заходил. Она же, в свою очередь, стала собирать еду и заниматься прочими хозяйственными делами исключительно для нас.

Что и говорить, став протеже старейшины племени я получил кард-бланш и дела пошли на лад. Первым делом я придумал соорудить запруду, чтобы негры перестали шкрябать дно своими убогими черпаками для утоления жажды. Результат вызвал фурор – когда за домом деда появился настоящий пруд, вся деревня дня три плескалась в нём, забыв про насилие.

Обеспечив деревню неограниченным запасом воды, я стал каждое утро ходить умываться, заставив тоже самое делать деда и мать. Вскоре мы мягкими корешками чистили зубы, драили мелким песком кожу и перестали вонять, как прежде. Свиней согнали с улиц в отдельный загон, чтобы они перестали гадить, где попало, а «улицы» между шалашами засыпали речной галькой. А ещё я привязал к заострённой палке острый камень – и уже на следующий день взвод мужчин, охранявший собирательниц, был вооружён копьями с каменными наконечниками. А через неделю мы заменили забор частоколом и расширили огороженный участок леса, чтобы безопасная зона стала больше, тем более что и на ней росло немало съедобного. Я строил цивилизацию ускоренными темпами, чёрт возьми.

Авторитет деда был настолько высок, что все его, то есть мои, идеи воспринимались, как должное. Даже гендерную дискриминацию мне удалось обуздать и теперь, если кто и бил женщин, то как и полагается в цивилизованном обществе, не на публике, а тихо у себя в шалаше.

А потом пришёл «рррр».

Сдаётся мне, что с пищей для хищников в лесу стало совсем паршиво ввиду расширения нашего «периметра безопасности», и тигр – а это был он – не выдержал урчания в желудке и решил рискнуть. Дело было ночью, когда все спали, а я, по обыкновению, отбивался от назойливых насекомых, к которым ещё не успел привыкнуть. Тут-то я и услышал хруст ломаемых веток и падение чего-то тяжёлого неподалёку. Полосатая тварь вскарабкалась на дерево, перемахнула через частокол и рванула сразу к загону со свиньями. На её пути оказался главный деревенский очаг, огонь в котором посменно поддерживал один из подростков. Хранитель огня проснулся слишком поздно и не успел убежать – тигр разодрал ему грудь и помчался дальше, за сытным ужином.

От воплей мальчика и визга свиней проснулась вся деревня, но тигр смог уйти до того, как квадратоголовые туземцы повыскакивали из хижин и похватали в руки копья. Потом, поборов страх и удостоверившись, что больше никто никого не жрёт, на улицу вышел я, сопровождаемый дедом. И все вопросительные, обвинительные, полные надежды и страха взоры были устремлены на меня. Так я понял, что значить быть настоящим лидером, и какое это отвратительное и тяжёлое бремя.

Да, на следующий день наш частокол стал куда выше и крепче. А все пригодные для его преодоления деревья были срублены в течение недели. Поэтому «рррр» больше к нам не пробирался и, казалось бы, мой авторитет посланника небе был восстановлен. Но переход к райскому благоденствию и процветанию преградила новая напасть.

У меня, как у каждого из вас, был один знакомый, который занимался волонтёрством. Не знаю, в чём была его выгода – он упорно не признавался в том, что она была – но каждую неделю он ходил кормить бездомных, стелить постели в ночлежке и дежурить в клинике для безработных наркоманов, которым там выдавали шприцы. И, в принципе, в этом безумном транжирстве его времени и сил я не видел ничего интересного, но вот его рассказы меня впечатляли похлеще книг Стивена Кинга. С наигранным (я уверен) ужасом и сочувствием мой знакомый рассказывал о людях, колющих марихуану (или что они там колют?) себе в пах, потому что в других местах вены просто не приспособлены для уколов. Другие несчастные (больные на голову ублюдки) капали себе какие-то химикаты в глаза, чтобы заполучить наркотические опьянение, и потому их глаза постоянно сочились гноем. Третьи тоже делали что-то дико ужасное, но конкретно к ситуации, в которой я оказался, применима была история бездомных, которых как-то по ошибке решили отмыть от многолетнего слоя грязи и приросшего к ним нижнего белья. Как сказал мой знакомый, вонять они стали чуть поменьше, но зато умерли в течение недели после душа, хотя до того прожили в куда худших условиях много лет.

Я пропустил мимо ушей причину столь любопытного парадокса, и очень даже зря. Потому что мои собственные дикари, вкусив прелестей гигиены, принялись умирать. Возможно, это было всего лишь совпадение. Но, когда один за другим квадратоголовые туземцы отказывались выходить на работу или хотя бы в туалет ввиду сильного недомогания, мне вспомнилась именно та история про отмытых бездомных.

Умирали мои соплеменники мучительно, страдая поносом, рвотой и лихорадкой. Деревня снова заполнилась зловонием. А также стонами, криками и очень нехорошим взглядами в мою сторону. А я оказался совершенно беспомощен, поскольку по поводу такого рода проблем со здоровьем знал лишь один действенный метод – звонок в 999. Однако позвонить было не с чего, да и связи, я мог поклясться, здесь не было никакой.

Как ни велика была ненависть к этим уродливым людям каменного века, когда я только к ним попал, теперь я по-настоящему, со всей детской искренностью, плакал, провожая взглядом измождённое, скрюченное судорогой, тело каждого умершего туземца. Да, меня – точнее мои идеи в устах деда – всё ещё слушали и воплощали сказанное мной в жизнь. А я посоветовал мертвецов как можно скорее сжигать, ибо так всегда поступали мои древние предки во времена чумных поветрий и прочих осп.

Эпидемия длилась около месяца и унесла жизни половины племени, включая нескольких детей. Как не силился я найти источник инфекции, пытаясь угадать в нём то наш сельский водоём, то съедобные корешки, выкапываемые в пределах наших огороженных частоколом угодий, результата мои изыскания не принесли. Болезнь закончилась сама собой также внезапно, как и появилась. Была сожжена последняя умершая женщина, последний малыш перестал поносить и биться в лихорадке, и жизнь снова пошла своим чередом.

Да, в чём есть преимущество у примитивного уровня общественного сознания, так это в быстром преодолении любых невзгод. Никто не страдает от посттравматического синдрома, не убивается в депрессии, не клянчит психотерапевта и не ведёт следующие три года ток-шоу в прайм-тайм о последствиях небывалой трагедии. Мои личные «пятницы» перестали умирать и пошли дальше есть, спать и размножаться, даже не подумав найти какого-нибудь козла отпущения, чтобы принести его в жертву какому-нибудь разгневанному, как им могло казаться, демону. Нет, даже до демонов они не доросли.

А потом я решил, что раз основной быт налажен, «рррр» тут один и, наверное, давно сдох от голода или ушёл куда подальше, то можно, наконец-то добраться до морского (как я надеялся) берега и выложить на нём большими буквы сигнал «SOS».

Но по пути к берегу я заметил его – чёртов дрон. Обыкновенный большой квадрокоптер с массивной камерой, позволявшей снимать нашу деревню с приличного расстояния. Сопровождавшие меня дикари решили, что громкое жужжание предвестник чего-то жалящего и полосатого, и потому бросились врассыпную, оставив нас с дедом наедине. Я же, опознав источник звука, испытал очень бурную смесь самых противоположных эмоций. Но виду не подал и просто продолжил следовать первоначальному плану – идти к берегу.

Как я и предположил, у берега, на расстоянии меньше мили, покачивался на волнах небольшой серый кораблик, на котором, скорей всего, и базировался дрон. Был ли я рад? Да, очень. Но это уже была несколько иного рода радость, нежели та, которую я ожидал испытать, выдвигаясь в путь из деревни. О, это была совсем другая радость.

Мои дикари, не встретив никаких шершней или ос, поспешили за мной на берег и принялись рубить каменными топорами – я «изобрёл» и такие – пальмы, в изобилии росшие вдоль пляжа. Из поваленных стволов они складывали очень грубые, неровные, но всё-таки понятные даже с высоты моего скромного роста, буквы. И эти буквы очень скоро – часа через два – заинтересовали хозяев дрона, так как он и пара его «собратьев» поменьше зависли над нами. А чуть позже от кораблика отделилась оранжевая точка, стремительно превратившаяся в надувную лодку, приближающуюся к берегу.

«– Боже! Это контакт! Но как они узнали? Как вы узнали? Я Эван! Это Джейк! Они нас понимают? Это не по правилам, Эван! Но Джейк! Это сигнал SOS! Смотри, с ними ребёнок! Привет малыш! Я с корабля под названием "Квазар"! Смотри какой красивый! Хочешь шоколадку? Стой, а вдруг он умрёт от незнакомой пищи! Мы ничего не знаем об их микрофлоре кишечника…»

Я улыбался, не забывая угукать своим «пятницам», чтобы они тоже улыбались. И я ни слова не сказал по-английски. Нет, я не этого добивался. Честно говоря, я и сам ещё не понимал, чего я в тот момент добивался, но мне хотелось как-то проучить этих мерзавцев, преспокойно наблюдавших за мучениями моего племени. Поэтому я старательно строил из себя милого туземца, впервые увидевшего белого человека. Я трогал их удивительную одежду, клянчил шоколадку (да, от неё у меня быстро случилась жутчайшая диарея), и корчил рожи. К слову, мои дикари не отставали от меня в этом кривлянии и в конце концов убедили высадившихся на берег бледнолицых в нашей исключительной миролюбивости.

Заинтриговав учёных, или кто они там были, полностью, мы пошли обратно в деревню, пригласив жестами их идти за нами. И, после недолгой дискуссии на тему запрета на контакт с неконтактными племенами, они согласились и пошли. И, конечно же, их восторгу не было предела, а самый главный из них, бородатый крепыш Эван в сраном пробковом шлеме, наверняка уже мнил себя то ли нобелевским лауреатом, то ли сэром Аттенборо, открывшим миру нечто неизведанное и первозданное — с таким важным видом он расхаживал по деревне, приказывая своему рыжему долговязому Джейку сфотографировать вон то и вот это.

Всего их было шестеро. Нас, после эпидемии, оставалось двадцать четыре человека: двенадцать мужчин от, кажется, десяти до бесконечности (мой дед) лет, десять женщин (в тех же возрастных пределах) и младенец. И, двадцать четвёртый, я. Поэтому скрутить не ожидавших подвоха наивных бледнолицых не составило особого труда. По моей команде мужчины принялись лупить ублюдков дубинками, а я во всю мощь свои детских лёгких заверещал на чистом английском:

– На землю! Руки за голову! Кто двинется, тому эти каннибалы высосут мозги прямо через глаза!

– Понимаете… Это Андаманские острова. Тут есть особый режим… По законам Индии нельзя вступать в контакт с неконтактными племенами! – оправдывался вскоре, пуская кровавые сопли, Эван, растеряв весь свой гонор, будучи связан и получив дубинкой по лицу.

– Да, мы могли только наблюдать! – вторил ему Джейк, посвистывая сквозь прореженные зубы.

– Наблюдать? Это люди, мать вашу! Мы – люди! Если бы белые люди оказались на диком острове, в окружении враждебной флоры и фауны, умирали бы от болезней, голода и жажды, и вы не пришли бы им на помощь, то вас бы судили! – кричал в ответ я своим тонки детским голосом, осознавая, насколько комично это выглядит.

Однако, пережившие неожиданное нападение и пленение исследователи даже не думали улыбнуться. Они лишь отчаянно, но очень неубедительно оправдывались, объясняя, что призваны сохранить и оградить от уничтожения первозданную культуру нашего народа, так как она является достоянием всего человечества.

– Подыхать без лекарств и ходить голым – это достояние всего человечества? Срать в тёплом сортире и принимать душ – вот достояние человечества! – отвечал я, всё больше гневаясь. – Да предложи вы любому папуасу нормальные человеческие условия жизни, он ко всех чертям бы послал свою никчёмную палеолитную культуру и эти двухметровые насадки на пенис! Вы наблюдали за тем, как люди – такие же, как вы, люди — терпят бедствие! И пальцем не пошевелили, чтобы нас спасти! Мои отец и мать умерли, а вы ничего не сделали для их спасения! Для моего спасения! Для спасения детей!

– Но мы не знали… – Эван зарыдал.

Когда я успокоился и взвесил все «за» и «против», то пришёл к выводу, что в теле маленького чёрного дикаря мне мало что светило в случае отплытия с этого острова. Конечно, я мог бы стать звездой телешоу, а потом меня бы разобрали на запчасти в какой-нибудь секретной лаборатории МИ-6, чтобы понять, каким таким образом сознание лондонского клерка проникло в голову андаманского аборигена. Такая участь меня страшила. А вот устроить себе здесь комфорт и благоденствие вполне было можно. И требовалось не так уж и много.

– …да, и туалетной бумаги рулонов сто. Трёхслойной. Виски… Твою мать, я ж ребёнок. Нет, давайте тогда ещё один генератор, специально для холодильника с мороженым. Да, полный холодильник джелато. И прокладки, что ли. У нас тут, всё-таки, леди. – такие наставления я давал четверым отпущенным на волю исследователям, чтобы по возвращению с большой земли они могли привезти достойный выкуп за оставшихся «погостить» у нас Эвана и Джейка.

Спустя неделю Эван и Джейк умерли от поноса, рвоты и лихорадки. Видимо, с этим напрямую связан тот факт, что я больше никогда не видел красивого белого кораблика с космическим названием и так до сих пор и не полакомился джелато.