Хор плачущих душ

Глава 1

Ловушка

19 октября

14:07

Я не сразу ответила. Просто сидела, уставившись в пятно на полу, будто оттуда могла вытечь правда, которую я так давно в себе давила.

— Я много раз думала… — начала я, голос звучал тише, чем ожидала. — Что разрушаю чужие жизни, чтобы на их обломках построить что-то своё. Может, не успех... но выживание. Это ведь плохо, да?

Я подняла взгляд. Врач ничего не сказал — только кивнул, слегка, почти незаметно.

— А разве есть другой выход? — продолжила я. — Не было. Не для меня.

Я сцепила руки в замок, пальцы побелели от напряжения.

— Я любила свою работу. — Сделала паузу, позволила словам осесть. — Я имею в виду сам процесс. Не последствия. Не то, что они потом делают с этим дерьмом. Я не думаю об этом, понимаете?

Врач отметил что-то в блокноте. Я не спросила что. Это стало частью ритуала — ты говоришь, он пишет, ты делаешь вид, что не замечаешь.

— Что именно вас привлекало? — спросил он спустя паузу.

Я усмехнулась. Губы дёрнулись, но в этом не было радости.

— Торг. — Ответила, глядя куда-то в угол. — Сам момент. Этот адреналин, когда всё висит на волоске. Паранойя, чувство, что кто-то следит. Оно… затягивает. Ты как будто играешь на выживание. И выигрываешь.

Я замолчала, вспоминая — не конкретный случай, а всё сразу, перемешанное, как ночные кошмары.

— Это… как алкоголь. Или наркотики. Тебе всё мало. Один раз, потом ещё, и ещё.

Пауза. Слова медленно поднимались откуда-то изнутри, будто их вытаскивали на крючке.

— Мне нравится... власть. Не просто власть. Настоящая. Когда перед тобой стоит человек, и он сломан. У него внутри всё разрушено, но он смотрит на тебя, как на спасение.

Я перевела взгляд на врача.

— Вы когда-нибудь видели настоящего героин зависимого? Не как в фильмах. Не глупые актеры, которые полтора часа трясутся в кадре под драматичную музыку, а после получают миллионы долларов и всемирное признание. Я про настоящих больных. Когда человек уже не человек. Когда у него только одна мысль в голове. Он готов на всё. И «всё» — это не просто слова. Всё, что вы можете представить. Даже самое мерзкое. Даже то, что в здравом уме вы бы никогда не допустили в своё воображение.

Я сглотнула.

— Это страшно. Но и затягивает. Знать, что кто-то готов отдать тебе свою душу. Потому что ты держишь то, без чего он не может.

— Вы говорите, как будто сами были зависимы. — Его голос был осторожен.

Я чуть улыбнулась — уголком губ.

— Все дилеры зависимы. Не от вещества, может, но от ощущения. От контроля. От того, как это всё работает.

Он снова что-то записал. Я позволила себе откинуться на спинку кресла, устав от собственных слов.

— Бывали дни, когда вы не хотели этим заниматься? — спросил он.

— Конечно. — Мой ответ был быстрым. — Ненавижу работать в выходные. Особенно в центре.

— Почему?

— Муравейник. Люди повсюду. У каждого глаза. У каждого уши. Кто угодно может сдать. Кто угодно может оказаться пашиком… или журналистом.

— Пашиком?

— Полицейским. — Пожала плечами. — У них столько лиц, что ты никогда не знаешь, где настоящее.

— Кто покупал у вас?

—Национальность?

Врач кивнул.

Я пожала плечами, будто этот вопрос был самым простым за всю сессию.

— У зависимости нет нации.

Он кивнул. Мы оба замолчали.

Комната была тихой. Только редкие звуки с улицы напоминали, что за этими стенами — жизнь. Где-то далеко. Где меня уже нет.

12 августа

12:08

Птицы во дворе щебетали так громко, будто соревновались друг с другом за звание самого весёлого утреннего голоса. Их разноголосая мелодия разносилась между крышами, отражалась от окон, стучалась в стекло, заставляя закрыть глаза и, пусть ненадолго, но забыть обо всём.

Небо было залито пышными облаками, белыми и тяжёлыми, как взбитые сливки. Они медленно ползли по горизонту, не спеша, как если бы у них не было места, куда нужно спешить. Солнце карабкалось всё выше — сначала робко, потом всё увереннее, окрашивая верхушки зданий в мягкий оранжево-медовый цвет. С каждой минутой краски утра выцветали, уступая место бледно-голубым, прозрачным, как вымытое стекло.

Из окна в комнату проникал тёплый свет. Он ложился на стены, на одеяло, на мои босые ступни. Медленно, почти неощутимо, согревал. Утро было ленивым, словно само время решило позволить себе подремать.

Я вылезла из кровати, неохотно. Тело казалось ватным, а мысли — тягучими, как патока. Протёрла глаза, провела рукой по волосам, зевнула. Встала. Под ногами противно заскрипел паркет — дешёвый, которому уже лет десять или даже больше.

Я собиралась было направиться в ванную, когда услышала странное, неравномерное шуршание в прихожей.

У входа стояла девушка. Точнее, она пыталась стоять. Полураздетая, в обнимку с каким-то пальто, которое больше мешало, чем помогало, и с одним сапогом в руках. Вторая нога уже была внутри второго сапога, но судя по её кривому балансу, это было спорное достижение.

Она нелепо подпрыгивала на правой ноге, одной рукой придерживала сапог, другой — пальто, и при этом ещё умудрялась не упасть. Всё это выглядело так карикатурно, что я даже не пошла дальше — осталась стоять в дверном проёме и наблюдать за этим импровизированным утренним цирком.

Спектакль длился довольно долго. Может, три минуты, может, все четыре. Она не сдавалась. В какой-то момент мне стало интересно — победит ли человек обувь или обувь победит человека.

Наконец сапоги сдались. Она выпрямилась, подняла голову и встретилась со мной взглядом.

— Привет, — пробормотала она, голосом тихим и неловким. Стояла на пороге, словно знала, что её сейчас прогонят.

Я не ответила. Лишь закатила глаза, стараясь не дать раздражению прорваться наружу. Вместо слов — молчание, гулкое, тяжёлое. Я оттолкнулась от стены и направилась на кухню, стараясь не смотреть в её сторону. Вскоре послышался звонкий хлопот входной двери. Девушка ушла.

Кухня встретила меня утренней тишиной: тусклый свет из-за занавески ложился косыми полосами на плитку. Запах вчерашнего кофе всё ещё висел в воздухе, перемешиваясь с лёгкой сыростью. Открыв холодильник, я почувствовала ледяной поток воздуха, скользнувший по коже.

На автомате потянулась за маслом, хлебом и пакетом с нарезанной колбасой. Хлеб был чуть твёрже, чем мне хотелось — может, я и правда купила его не вчера, как думала. Нарезала два кусочка, намазала масло тонким слоем, приложила ломтики колбасы.

Села за стол, поджав ноги под себя. Первый укус — сухой хруст, масло прилипло к нёбу.

Из-за угла послышались шаги. Тихие, неторопливые — как у человека, которому всё равно, заметят ли его.

На кухню вошёл Лео. Его волосы были взъерошены, футболка помята, взгляд сонный.
— Доброе утро, — пробормотал он, и сразу полез в холодильник.
— Доброе, — отозвалась я, не глядя на него.

Он достал банку молока, покачал — судя по звуку, почти полная. Нашёл стакан, сел напротив, громко налил, доверху. Молоко плеснулось, чуть не перелилось.

— Ты уже познакомилась с Женей? — спросил он, будто между делом.

Я прищурилась. Медленно отложила бутерброд, посмотрела прямо на него.
— С очередной «подружкой на ночь», что не умеет натягивать сапоги? Да.

Он замер на секунду, затем опустил взгляд, вздохнул:
— Следи за языком… Что за слова? Не «подружка на ночь», а девушка.

— Все девушки, которые с тобой спят, шлюхи. — Я снова взяла бутерброд, сделала укус. — У остальных хоть мозг есть.

— Грубо.

— На правду не обижаются.

Он смущённо покачал головой, будто не знал, как правильно на это реагировать. Взялся за край стола, барабанил пальцами. Потом вдруг спросил:
— У нас был хлеб?

— Да. — Я говорила с набитым ртом. — Я вчера купила.

Он приподнял брови.
— Ты же знаешь, что он испорчен, да?

— Как он может быть испорчен, если я его вчера купила? — Я нахмурилась.

— Ну не знаю… Женя вчера сказала, что он в лучшем мире уже как пятый день.

Я схватила упаковку, развернула. На ней чётко значилась дата изготовления — пять дней назад. Показала ему пальцем.

— Похоже, у твоей спутницы вместо мозгов пилотка.

Он скривился, будто я ударила не Женю, а его.
— Завались, может она, дислексик просто… — пробормотал он.

Я усмехнулась. Он нервно отвёл взгляд, глядя в окно. Окно было запотевшее, за ним моросил дождь.

— Куда ты сегодня? — спросил он, голос тихий, будто на всякий случай.

— Заскочу на работу… — сказала я и посмотрела на него. — Потом к Марте.

Имя прозвучало, как будто я бросила камень в спокойную воду. Лео тут же напрягся. Его плечи чуть поднялись, взгляд скользнул в сторону, а правая нога начала подёргиваться — почти незаметно, но я знала этот жест. Он всегда выдавал в нём тревогу, даже если лицо оставалось спокойным.

— Не хочешь со мной? Она каждый раз про тебя спрашивает.

На кухне повисло молчание. Я услышала, как тикают часы в соседней комнате — тук-тук-тук, как сердце, которого он будто не хотел слушать. Он отвёл взгляд, уставившись в кружку, где молоко уже начало покрываться лёгкой пенкой.

— Не хочу, спасибо, — сказал он наконец. Голос — ровный, почти безжизненный.

Я сделала паузу.

— У тебя не получится игнорировать её всю жизнь. Ты же понимаешь?

Он молчал. Взгляд всё ещё в молоке, но пальцы — в напряжении. Как будто сжимали невидимую пружину. Я знала этот вид тишины. Она не о спокойствии, она — о глухом, плотном упрямстве.

— Она каждый раз надеется, что ты придёшь, — добавила я, тише. Почти шёпотом, хотя и не специально.

Он наконец поднял на меня глаза. Они были уставшие, с той самой тенью, которую я замечала в нём уже давно.

— Ты её единственный родной сын, — проговорила я спокойно, — она всегда будет любить тебя не смотря ни на что.

— Это её проблемы. — Он говорил чуть громче. — Если она не может меня отпустить — пусть сама копается в своих мозгах. Я ей помогать не собираюсь.

Эти слова были как нож. Ровные, отточенные. Не потому, что он хотел ранить. Потому что он сам себя уже ранил ими тысячу раз — и теперь бросал их в воздух, как будто больше не чувствовал боли.

— Ты ни разу не интересовался, как она поживает, — сказала я, не выдержав. — Тебе и вправду не интересно?

Он встал. Не резко, не зло. Просто… как будто встал из пустоты.
— Нет, — бросил он.

Затем чуть наклонил голову в бок, словно с насмешкой, и сделал нечто похожее на поклон. Плавно, почти театрально. И ушёл в свою комнату.

Осталась тишина. Холодильник снова зажужжал, стараясь поддерживать внутри свой микроклимат, в котором, в отличие от нашей семьи, всё было по графику. Я доела второй бутерброд, хотя он стал резиновым. В горле першило.

В тот день я окончательно я убедилась, что гордыня Лео в конце концов его погубит. Она в нём была как яд — не мгновенный, а медленный, проникающий в кровь, отравляющий всё вокруг.

После завтрака я направилась в ванную. Эта комнатка больше напоминала светлую, выложенную холодной плиткой коморку — крошечную, с душевой кабиной в углу и раковиной, которая текла с характерным подвыванием.

Я остановилась перед зеркалом. Сегодня отражение казалось другим. Незнакомым. Почти враждебным. Было ощущение, что оно вот-вот схватит меня за руку и втянет внутрь, как вода, если оступишься на берегу.

На меня смотрели большие, бледно-зелёные глаза с тёмной каймой вокруг радужки. Ближе к зрачку цвет менялся, становился почти янтарным — желтовато-коричневым, как старая пыль под стеклом. Сначала я видела в них только безразличие, ледяное и усталое. Но если смотреть дольше, внимательнее — проступал страх и безнадёга.

Глаза — удивительная штука. Такие маленькие, но цепляют сильнее, чем любое слово. Они не умеют врать. В отличие от людей. В них нет лицемерия, нет хитрости. Они не делают больно — они просто смотрят.

Я разглядывала себя, будто впервые. Каждая тень под глазами, каждый изгиб скулы, каждая морщинка на лбу — всё было знакомо, но почему-то от этого не легче.

Я потеряла счёт времени.

В дверь резко постучали. Не просто стук — раздражённый, быстрый, как капли дождя по железу.
— Может, хватит малеваться? — раздалось снаружи. — Эту харю никакая косметика не спасёт. Смирись уже и не трать время впустую.

Я не вздрогнула. Я привыкла. Его словесные плевки уже не оставляли следов, только мокрые пятна, которые быстро высыхали.

Спокойно включила воду. Быстрые брызги — ледяные, освежающие. Смочила лицо, чувствуя, как уходит остаток сна.

С полки взяла щётку, выдавила пасту, начала водить кругами по зубам. Мятный вкус — терпкий, бодрящий. Щётка слегка задевала дёсны, оставляя после себя покалывание и ощущение чистоты. Я наклонилась ближе к раковине, откинула волосы назад и сплюнула.

Расчёсываться было лениво, но всё же я провела щёткой по волосам несколько раз, пытаясь хоть немного привести себя в порядок.

Перед тем как выйти, я бросила последний взгляд на отражение. Оно смотрело на меня с тем же выражением — как будто знает что-то, чего я ещё не поняла.

Открыла дверь. Лео стоял, облокотившись о стену, голова наклонена, глаза полуопущены.
— Наконец-то, — пробурчал он, протискиваясь мимо.
— Приберёшь у меня в комнате, — бросил уже на ходу.

Я остановилась.
— Ага. А пососать с собой не завернуть?

Он резко обернулся. В глазах — раздражение, нетерпение.
— Ты рано или поздно договоришься. Твоя опека у меня. Захочу — и сдам тебя в детдом.

— И это будет лучший день в моей жизни, — прошептала я, но достаточно громко, чтобы он услышал.

Он хлопнул дверью так, что зеркальце на стене чуть не сорвалось с крючка.

Я вернулась в свою комнату, нащупала телефон на кровати. Он завибрировал в руке. Сообщение. Одинокое слово:
Опера.

Я уронила телефон на одеяло, медленно подошла к шкафу. Открыла дверцу. Взяла белую майку, из тех, что уже почти серые от времени, и джинсы — удобные, старые, со стертыми швами.

Подошла к прикроватной тумбочке, ключ давно уже был воткнут в замок. Щёлк — крышка открылась.

Четыре маленьких пакетика. Белый порошок внутри чуть переливался, как сахар на солнце. На каждом — маркером выведена информация: название и граммовка. Всё чётко. Всё, как всегда.

Положила их в карман джинсов. Уже собиралась выйти, когда что-то дёрнуло меня за память.

Я обернулась, метнулась к письменному столу. Начала перебирать груду вещей: карандаши, блокноты, помада без крышки, старые билеты, записки, фантики. Всё навалено, всё в хаосе, как и в голове.

Наконец нашла — маленькую белую коробочку. Простая, без надписей, но внутри — важнее всего.

Я открыла её. Там была одна игральная кость. Простая. Шесть граней. Белая с чёрными точками. Сжала её в ладони, как талисман. Было ощущение, что в ней был заточен весь мой мир, что если я ее потеряю, вернуть свою жизнь у меня уже не выйдет.

Проверила карманы, бегло осмотрела комнату. Вроде всё. Вышла. Не оглядываясь.

13:20

Я надела куртку, натянула капюшон и вышла на улицу, как всегда — тихо, на цыпочках, будто извиняясь за то, что снова здесь. Дверь позади меня скрипнула, натужно и громко, как будто жаловалась на старость. Солнце уже грело, но тепло не доставало до асфальта — оно оставалось где-то наверху, среди веток и проводов. Воздух пах сыростью, кошачьей мочой и чем-то горелым — обычный букет здешнего утра.

Многоквартирный дом, в котором мы жили, стоял как памятник уставшему времени. Пластиковые окна — вперемешку с деревянными, облупленная штукатурка, граффити, замазанные другими граффити. Балконы завалены чем попало — коробками, ведрами, сушеными носками, чьими-то пыльными воспоминаниями. В этом районе даже голуби выглядели потерянными.

Я здесь чуть больше года. Переехала, когда Марта слегла. Болезнь подкралась быстро и основательно, как всё плохое в этой жизни. Она долго молчала, потом — просто исчезла в больничных стенах, и вот… Мне нужен был новый угол.

Эта квартира когда-то принадлежала её бывшему мужу. Они разошлись, когда Лео был всего год. После развода Муж оставил квартиру Марте, но та отказалась в ней жить и переехала в другую. До восемнадцатилетия Лео она пустовала, после Марта подарила ее сыну. Лео с Мартой уже давно не разговаривали как родные. Но когда стало понятно, что Марта не сможет за мной присматривать — она попросила его взять меня к себе.

Марта не была моей матерью, а Лео не был мне братом. Он всегда был отстранён, раздражён, сдержан. Он мог бы отказаться брать надо мной опеку, но всё равно сказал «да».

Наверное, из-за чувства долга. Не ко мне — к себе. К той версии себя, которую он однажды потерял, но всё ещё пытался иногда вытащить из темноты. А может, потому что знал Марту слишком давно. Помнил её до болезни, до усталости, до хрипов в голосе. И когда она впервые в жизни попросила о помощи— он не смог отказать.

Марта удочерила меня в года полтора. Я не помню никого до неё — вообще никого. Ни матери, ни отца. Она тоже ничего не рассказывала, потому что я никогда не интересовалась. Потому что зачем? Это был другой мир. Мир, где меня бросили, где меня не было.

Двор был пуст. Только пара старушек на лавке и один мужик в трениках, выгуливающий свою глухую собаку. Я миновала всё это, будто через сон. Дошла до остановки, где уже стоял автобус. Те же старые двери, те же обтёртые поручни, тот же кислый запах дешёвого пластика и чужого дыхания.

Я села у окна. Никто не трогал. Никто не смотрел. Всё как надо.

За окном проплывали кварталы. Плавно, будто сквозь воду. Грязные витрины, обшарпанные киоски, подростки с капюшонами, женщины с тележками, перекошенные лавочки, вывески на латышском, русском, английском — все облезшие, как язык от сильной простуды. Иногда мелькали школы, цветные фасады — попытка скрыть усталость. Дети выбегали на улицу, и казалось, что они живут в другом времени, где ещё можно дышать полной грудью.

Я в это не верила.

Автобус резко затормозил, и кто-то за моей спиной ругнулся. Я не обернулась.

Наконец, знакомая остановка. Вышла. Город стал другим — чистым, важным. Тротуары — ровные, лица — серьёзные. Всё глянцевое, почти как в рекламе. Я обогнула кафе с цветочными гирляндами у входа и пошла по вымощенной брусчаткой дорожке, пока не оказалась перед зданием оперы.

Оно возвышалось передо мной, как будто осуждало. Колонны — высокие, как амбиции, окна — чёрные, как глаза тех, кто туда входит. Солнце легло на фасад золотистой пеленой, вылепив из архитектуры что-то нереальное, почти сказочное.

14:24

Я проверила время. Почти.

С заднего входа вышел худощавый мужчина в тёмной куртке. Он двигался быстро, нервно озираясь по сторонам, словно что-то потерял. Или боялся найти.

Я осталась в тени. В этот момент всё сужается: звук, цвет, пространство. Остаётся только ты, и тот, кого ты ждёшь.

Я остановилась у стены, прислоняясь к прохладному камню. Мужчина всё никак не решался подойти, и я понимала почему. Здесь, недалеко от входа, стояли «пашики». Полиция. Они как статуи, не двигаются, но ты знаешь, что они следят. Одно неверное движение — и все будет закончено. Они умели выжидать, становились частью этого города, как его грязь, как его шум.

Мужчина, наконец, подошёл. Я затаила дыхание, готовая к сделке. Я всё продам, как всегда. Быстро и без лишних слов.

— Вот, держи, — сказала я, протягивая пакетик. Но тут он сделал движение, что-то неловко выронил, и я увидела, как его рука резко дернулась. В этом мгновении что-то пошло не так. Это был какой-то жест, слишком громкий, слишком резкий. И тут я поняла — менты начали поворачиваться.

«Чёрт!» — подумала я, инстинктивно приподняв воротник куртки, прикрывая лицо. Я вжалась в стену, пытаясь замереть, но сердце уже колотилось как бешеное. В такие моменты ты не думаешь. Ты просто делаешь. Быстро. Резко.

Я резко рванула в сторону. Ноги не слушались, но я бежала. Бежала так, как будто от меня зависело всё. С каждым шагом я чувствовала, как дыхание закипает в груди, как сердце пытается вырваться наружу. Я не оглядывалась. Не могла. Дыхание застревало в горле. Все вокруг исчезало. Я жила только этим моментом.

Тогда я почувствовала, тупой, неприятный страх, который накрыл меня с головой. Я резко остановилась, и, потрясённая, начала шарить руками по карманам.

«Где он? Где кубик?» — мысленно прокручивала я. Он был таким маленьким, но таким важным. Я не заметила, как он мог выпадать — как он мог просто исчезнуть из моего кармана. Я стояла, прижавшись к какому-то кусту, глазами охватывая окружающий мир, но не видя его. Я искала. Искала везде — по карманам, в сумке, на земле.

Держа в руках холодный воздух, я почувствовала, как руки начинают дрожать.

Его нет. И меня начало заполнять что-то тёмное. Тревога, страх, неуверенность. Я искала его долго, поднимала каждый кусочек земли вокруг, срывая листья, а когда взгляд случайно упал на землю — только пустота.

Как только я пришла в себя, мысли сразу начали строить план. Как я могу вернуть его? Не знаю, но всё равно сделаю это. Это была моя единственная задача, моя единственная цель. Возвращение назад. Даже если это казалось невозможным.

Я сидела в кустах, прижав колени к груди, дыша рвано и шумно, будто только что вынырнула из-под воды. Вокруг — сухие ветки, мусор, комки земли, пара старых окурков. Сердце всё ещё било в висках. Грудь сжимало. Я не знала — дрожу я от холода или от страха.

Мир начал возвращаться — медленно. Как будто звук выкручивали по одному щелчку. Сначала — лёгкий ветер. Потом — звук машины где-то вдали. И, наконец — голоса.

Рядом. Очень рядом.

— Она могла свернуть сюда, я точно видел, — сказал один из них. Голос глухой, резкий, типичный.

— Смотри внимательно, они шустрые, — ответил второй, уже ближе.

Я замерла. Вся сжалась. Даже дыхание постаралась приглушить, насколько возможно. Сердце било так громко, что казалось, его сейчас услышат.

Они были в метрах десяти. Может, меньше. Звук шагов по гравию, рация щёлкнула, кто-то что-то сказал невнятное, потом снова шаги — теперь уже в сторону.

Я сидела в полном напряжении. Всё внутри спорило: остаться или рвануть. Я знала, что, если они найдут меня — всё, конец. Но и уйти вот так... оставив его...

Кубик.

Моё сердце провалилось куда-то в желудок. Этот маленький, белый, потрёпанный кусок пластика. Он всё ещё был там. У оперы. На камнях. На виду.

«Чёрт», — выдохнула я почти беззвучно и снова обхватила голову руками.

Я дышала всё глубже, пытаясь восстановить ритм. Глупо. Опасно. Но я должна.

— Твою мать, — прошептала я, с силой выпрямляясь.

Я вытянула капюшон, затянула верёвку потуже и медленно выбралась из кустов, крадучись между деревьями и скамейками, обходя открытые участки. Оперу уже не было видно, но я знала путь — обходной, через сквер, мимо цветника, где вечно сидели влюблённые и нищие.

Я шла быстро, низко наклонив голову, будто я — просто кто-то, кто опаздывает на встречу. В голове пульсировало: «не беги, не привлекай внимание». Но и не тяни. У тебя минуты.

Когда я добралась до задней части оперы, сердце уже колотилось заново, как барабан на похоронах. Место, где всё произошло, казалось вымершим. Только на земле — светлое пятно. Что-то белое, блеснувшее среди пыли.

Он.

Мой кубик лежал рядом с бордюром. Совсем один.

Я бросилась вперёд — быстро, резко, не думая. Схватила его. Мгновение — и снова назад. Шмыгнула в переулок между зданиями, стараясь не слышать, как душа стучится в рёбра. Никаких криков. Пока.

Смыться. Главное — смыться. Подальше отсюда.

Я свернула на боковую улицу, мимо мусорных баков, потом ещё дальше, до тех пор, пока не почувствовала, что город вокруг снова стал безразличным. Обычным. Таким, где меня не видно.

Кубик был в кулаке, мокрый от пота. Я не отпускала его. Ни за что.

14:55

Я свернула в переулок, который знала наизусть — он был как укрытие из старого сна, серый, пыльный, почти невидимый. Здесь не ходили мамаши с колясками и не бродили бабки с собаками. Здесь не было камер, не было ненужных глаз, только стены — облезлые, как выцветшие страницы, и треснутый асфальт, по которому никто не ходит просто так.

Слева — глухая кирпичная стена бывшего гаража, с правой стороны — забор, заколоченный досками, за которым чахли остатки какого-то старого склада. Всё здесь казалось заброшенным и забытой частью города. Но мне нравилось. Этот переулок не задавал вопросов. Он просто был. В нём можно было исчезнуть.

Я сняла куртку. Под ней — только тонкая белая майка, немного мятая, немного испачканная на плече, но сейчас было не до этого. Куртка была узнаваемой — тяжёлая, тёмная, с цепляющимся капюшоном. Слишком заметная. Я свернула её плотно и засунула между двумя ржавыми мусорными баками, под кусок отвалившегося шифера. Место было старое, надёжное. Я оставляла тут вещи раньше. Иногда — товары, иногда — просто дыхание. Я знала: куртка дождётся. Как и всегда.

На секунду я остановилась, приложив ладонь к карману. Кубик всё ещё был там. Жив. Моё сердце замерло, будто боялось, что он снова исчезнет. Я сжала кулак, и, почувствовав холодный пластик — выдохнула.

Пора было двигаться.

Я опаздывала. Посещения в больнице Марты заканчивались в 16:00. Времени в обрез, но прийти с пустыми руками я не могу.

Цветочный магазин находился на углу улицы — забитой, шумной, но с каким-то трогательным уютом. Витрина была пыльной, в стекле отражались автобусы и вывески ларьков. Внутри — всё в цветах: аккуратные букеты, завернутые в крафтовую бумагу, герберы, розы, тюльпаны в ведёрках, немного пере увядшие, но всё равно красивые.

Я уже знала, что возьму.

У входа стояли они — те, что никто не выбирает: простые полевые, будто только что из луга. Васильки, колокольчики, ромашки с тонкими шейками, чуть гнущимися от собственной хрупкости. Они пахли чем-то родным. Никакого гламура — только запах свободы и травы.

Я выбрала самые живые, переплела стебли в охапку и протянула продавщице. Она посмотрела на меня с непонятной улыбкой — будто хотела что-то спросить, но не стала.

— Заворачивать?
— Не надо, — ответила я. — Так лучше.

Я вышла из магазина, держа букет в руках. Они щекотали пальцы, пахли июлем и детством. И всё равно — было ощущение, что я несу что-то настоящее.

Ветер легко тронул моё лицо, как будто благодарил за этот крошечный, тихий момент.

Я не спешила.

На остановке пришлось немного подождать. Я села у окна, как всегда. Люди садились, выходили, кто-то зевал, кто-то грыз чипсы, кто-то болтал по телефону. А я смотрела в стекло, как в воду. Цветы лежали у меня на коленях, и пахли — как лето. Тепло и просто. Настолько, что в горле застрял ком.

Когда автобус подъехал к больнице, я вышла медленно. Не спеша. Как будто оттягивала встречу.

15:45

Перед дверью я стояла долго. У Марты была палата на четвёртом этаже. Я знала маршрут — налево, потом направо, мимо автоматов с кофе, потом ещё одна лестница, коридор и её дверь. Номер я помнила наизусть, даже если бы мне выжгли память.

Я стояла с цветами в руках и смотрела на стеклянные двери, за которыми всё казалось чужим. Белым. Слишком чистым. Слишком настоящим. Слишком... больным.

Тут я присела на корточки и достала из кармана недавно потерянную игральную кость. Закрыла глаза и немного потрясся кинула ее на пол. Издав характерный звук удара, кубик начал быстро переваливаться с одной грани на другую, после остановился на цифре 4.

Рука дрогнула. Я не могла зайти.

Просто стояла. И ждала.

Может, когда сердце перестанет колотиться. Может, когда станет легче. Может... никогда.

***