Хороша, чертовка!

Вызов прошел в двадцать часов вечера по Москве, принял его дежурный Подзарядкин и тотчас передал в Особый сержанту Куницыну, который, в свою очередь, задействовал Пашку с довеском в виде бывшего стажера, а теперь то ли Вика, то ли Вука — оперативник пока не определился, но звать Никиту Никитой отказывался наотрез. Переиначивать Викитича, как почти ласково исказил судмедэксперт Велеслав отчество бывшего стажера, Пашке явно нравилось.

— Павел Алексеевич, а можно все-таки поподробнее? Что за вызов? — спросил бывший стажер, когда «Девятка» уже выехала из ведомственного гаража и, оглушая город взрыкиванием сирены и всполохами мигалок, втянулась в плотный поток упорно катящего по проспекту автотранспорта.

— Ну как тебе сказать, — пробормотал Пашка, выкручивая руль и подрезая особо суетливую крашеную блонду на красной букашке.

Дура, вероятнее всего, получившая права одновременно с машиной в подарок за… то самое (иначе знала бы о необходимости пропускать автомобили сотрудников и скорые при всем блеске, оре и светомузыке), разразилась оглушительным ором клаксона и заглохла, судя по всему, на неопределенный срок.

— Ну, вот теперь пробка точно будет, — предрек Вик (или все-таки Вук).

— Нам же лучше — никто не догонит, — Пашка побарабанил пальцами по рулю. — Что же касается твоего вопроса, то порадовать нечем. Никогда заранее не скажешь, на чего наткнешься и в какое… это самое вляпаешься. До места докатим — разберемся.

— Но хотя бы предположения есть?

— Предположения всегда есть, их не может не быть, — пробормотал Пашка, выдавливая с полосы еще одного шибко умного и правил незнающего (или, скорее, игнорирующего). — Совсем автомобилисты оборзели в своих мегаполисах, нет на них адекватных сотрудников Госавтоинспекции.

— Что хоть дежурный передал?

— Вот же привязался! — огрызнулся Пашка. — Такими темпами я тебя душнилой звать стану. Или духом, тем паче по статусу положено.

— Не надо, — попросил бывший стажер. — Я и на Вика уже согласен, — и вздохнул жалостливо, наверное, и Велеслава разжалобил бы, окажись судмедэксперт с ними в одной машине. Вот только, к счастью, его услуги пока не требовались.

— А на Вука? — подколол Пашка. — Мультик был во времена моего детства, то ли венгерский, то ли чехословацкий… а не суть. Про лисенка, разорившего одного злого фермера. Так вот, ты мне его напоминаешь.

— Да с чего… — начал было бывший стажер, но махнул рукой и смиренно проговорил: — Согласен и на Вука.

Подобная покладистость явно требовала поощрения, и Пашка начал рассказывать. Тем более, к тому времени он таки протолкался к кольцу, а дальше дорога пошла веселее, заскользив под колеса повидавшей всякое «Девятки» ровно и задорно.

— Поступили сигналы от бдительных граждан. У них, представь себе, пол шатается и стены трясутся. Звонили сразу из шести квартир, находящихся в одном доме и в соседних подъездах. Замечу, никто в этих подъездах перфоратором не баловался, ремонтом не злоупотреблял, метро в опасной близости не проходит, землетрясения в нашей местности давненько уж не случались…

— Полтергейст? — ляпнул бывший стажер.

— А барабашки шалят на территории отдельной жилплощади и соседей, как правило, не беспокоят. Выводы?

— Ри… — у бывшего стажера перехватило горло, и он закашлялся, вымолвив, вероятно, лишь через почти минуту: — Ритуал?

— Скорее всего. Весь вопрос в том, какой именно, — заметил Пашка, включая поворотник и аккуратно перестраиваясь в правый ряд (светомузыка светомузыкой и прочей «дискотекой», а сотрудник, не соблюдающий элементарные правила поведения на дороге — лох и скотина). — Но вот знаешь… Сдается мне, не все так однозначно. Сегодня у нас какой месяц?

— Декабрь.

— А снега нет, — повздыхал Пашка. — Непорядок, но не суть. На носу новый год, самый волшебный праздник в году, все такое…

— Да до этого праздника еще… — начал бывший стажер, но Пашка договорить ему не дал.

— А это неважно. Мечтуны выползают в нашу реальность с середины ноября, а некоторые и вовсе с конца октября.

— Кто?..

Пашка свернул на узенькую извилистую и почти парковую улочку. Хороший район, зеленый. Только серые девятиэтажки портят его, когда зелени нет.

— Мечтун — это такой… — начал он, подбирая правильное определение. — Пожалуй, в прежние времена таких именовали волшебниками. Из тех, какие подарят просто так какому-нибудь лоху самоварный горшочек, а тот возьми, да и затопи кашей город, разумеется, с человеческими жертвами. В Европах всяких-разных подобных сказок не перечесть. У нас — тоже хватает, но гораздо меньше. У нас сильное языческое наследие и духи-охранители.

— А… — начал бывший стажер.

— Но я не разевал бы на твоем месте варежку, — снова перебил его Пашка, — и не выдумывал бы себе невесть чего. Про Карачуна слышал?

— Как доппельгангера деда Мороза.

Пашка хмыкнул.

— Доппельгангер. Название-то какое подобрал. А вот на самом деле и нет. Карачун по сути — это мечтун и есть. Он ходит-бродит тут да там по всяким дворам и исполняет желания. Замечу, абсолютно безвозмездно.

— А… — вновь попытался спросить бывший стажер.

— Не перебивай, — посуровел Пашка. — На самом деле безвозмездно, то есть даром. Вот только мечты эти выворачиваются загадавшему такой изнанкой, что по факту выходит, лучше бы он ничего не загадывал и не просил у «доброго» волшебника.

Вик-Вук почесал кончик носа и от реплик воздержался.

— Вот, помнится, был случай: пожелал один неумный банкир — такие тоже бывают и даже чаще, чем кажется — денег столько, чтобы на всю жизнь хватило и ни в чем отказывать себе не приходилось. И получил ведь. Правда с условием: жить, как в последний раз. Мол, пока так живет, деньги не переведутся.

— И что?

— Кутил, жизни радовался. На неделю его хватило. Аккурат половину состояния пропил-прожрал-проиграл. Партнеры по бизнесу в неописуемом восторге — сарказм! — думали уже киллера нанимать. Жена — в истерике и депрессии. Не привыкла, стерлядь сушеная, что такие денежные потоки мимо ее шоппингов-салонов красоты проходят. Ну, а как выполз мужик из очередного ресторана, начал задумываться, чего такого творит, его сосуляндой и прибило. В мае. До сих пор ученые гадают, как так вышло, что при плюсовой температуре эдакая наледь образовалась. Причем, никто ее не замечал, пока банкира не пришибла. И, к слову, случилось это не в Питере. Чудо — как есть. Или вот… одна дурочка захотела принца всамделишного, чтобы, значит, украл, увез в свою страну, королевой сделал. И ведь сделалось именно так, как просила. Ее затем по всей Африке с собаками искали.

— Нашли хоть?

— Нашли, конечно, — Пашка ловко проскочил на мигающий красный (мигалка давала преимущества). — Человек — не вша, рано или поздно отыщется, и эта дуреха романтичная отыскалась. В одном аборигенском племени: грязная, брюхатая и голодная, зато живая.

— И?..

— Что «и»? — передразнил Пашка. — В Химках в главных библиотекарях сидит, негритенка воспитывает. Парень, к слову, классный получился: смышленый, веселый. Максимкой зовут.

— И что движет этими мечтунами? — задал бывший стажер на самом деле очень важный вопрос.

— Сделал гадость — на душе радость, — усмехнулся Пашка. — А если серьезно, то, вероятно, какие-то преференции они имеют. Я не силен во всей этой мути, о ней тебе лучше Велеслав расскажет, — бывший стажер поежился, — но, если не вдаваться в подробности и принять-таки за правду существование тонких материй, энергий и, чакры с ними, неких тонких тел, то мечтуны сильно их отжирают: вплоть до летального исхода, если вовремя такого «одаренного волшебством» не отыскать и в адекватное состояние не вернуть.

— Получается, мечтуны — паразиты?

— Все низшие духи — либо паразиты, либо помогаторы, — заявил Пашка. — Не мои слова, армейского друга, но он шаман — ему виднее.

— А высшие? — тотчас спросил бывший стажер.

— А высшим до людей дела нет, разве лишь последние сами их внимания ищут… — Пашка свернул в арку длиннющего домины, тянувшегося, вероятно, с полкилометра… ну метров триста точно. — Вот только, если ты полагаешь, будто искателей мало, сильно ошибаешься. Какой-нибудь дебил, возомнивший себя магом, вполне способен до кого-нибудь докричаться, и тогда… ой-йой-йой, в общем. Но там, куда мы едем, вряд ли такое ожидается, признаки не те.

Судя по уже было открывшему рот бывшему стажеру, он и здесь жаждал подробностей.

— Поздно, — осадил его Пашка. — Приехали.

***

Первым их встретил участковый Синица, вновь натолкнув Пашку на размышления о том, как работа притягивает фамилии. Может и случайно, но буквально все участковые, с которыми сводила его судьба и служебная необходимость, носили птичьи фамилии. За свою оперскую карьеру Пашка уж со счета сбился, скольких Воронцовых, Сорокиных, Совиных, Зябликовых и Воробьевых повстречал. Был бы склонен к дурости, выдумал бы какой-нибудь птичий заговор.

— По квартирам прошелся, стены и люстры действительно трясутся. В сороковой со стен все картины попадали, хозяева в бешенстве, говорят, дорогие, — рассказывал участковый.

— Экспертизы-документы показывали?

— Никак нет, — ответствовал участковый.

— Значит, брешут. Еще одни любители халявы. И да, ох уж мне эти «нехорошие квартиры»… — Пашка повернулся к бывшему стажеру. — Вот сколько по вызовам ни катался, в семидесяти процентах случаев именно сороковые оказываются если не эпицентром, то соседними. Такое ощущение, будто после известного произведения их кто-то действительно проклял.

— А тринадцатые? Или, например, шестьдесят шестые? — встрял Синица.

— Эти спокойные и миролюбивые. В них даже домовые с хозяевами живут… эм, сказал бы душа в душу, но после того, как узнал, что данное изречение означает на самом деле, лучше поостерегусь, — сказал Пашка. — Тряска продолжается?

— Никак нет, — снова по-армейски ответил Синица. — Вот уж десять минут как все спокойно.

— Очаг, кхм, — Пашка поискал верное слово, но не нашел. — Эпицентр возмущений выявили?

— Так точно, — браво отрапортовал участковый, но смутился и произнес: — Предположительно.

— Да нам хоть теоретически, — проворчал Пашка. — В квартиру проникнуть пробовали?

— Звонили и стучали. Никто не открыл.

— И хорошо, если так, — покивал Пашка. — Жертв и разрушений меньше.

Все время, что поднимались по лестнице аж на двенадцатый этаж (лифтом пользоваться нельзя: вдруг застрянет, случались такие прецеденты), бывший стажер помалкивал, зато Синица заливался соловьем. Квартиру-эпицентр возмущений, как выяснилось, снял студентик-второкурсник то ли физмата, то ли вовсе будущий лингвист типажа «ему бы бабу хорошую, да кто на такого кабысдоха клюнет» с говорящей фамилией Тюленин и не менее прекрасным именем Митрофан.

«Вот же… здоровья его маме с папой, — подумал Пашка. — Это ж насколько надо не любить собственное дитятко, чтобы назвать Митрофаном? А с фамилией вместе — Тюлень-Митрофанушка, выходит. Нелегко ему приходилось в школе, да и в институте вряд ли слаще. И… в общем и целом, комплексы в голове наверняка конкурируют с тараканами, чего мечтунам и надо».

Ни в чем предосудительном Тюленя-Митрофанушку не могла упрекнуть даже старшая по подъезду Мария Владленовна, которую вполне удалось бы заподозрить как минимум в службе в доблестных рядах комитета государственной безопасности. По ее словам, «мальчик» являлся «тихим, неконфликтным, но очень уж скучно-нудным, аж с души воротит и во рту вкус протухшего лимона ощущается». Девок в квартиру не водил, пьянок и дебошей не устраивал, не говоря уж про употребления чего запрещенного (вроде санкционных продуктов питания), даже музыку громко не включал. Сам — кабысдох кабысдохом — худой, низкий, соплей перешибить ничего не стоит, одевается… ну вот были в далекие еще советские времена барды-походники, так вот этот такой-же в свитере и штанах с пузырями на коленках, разве лишь без бороды и гитары. Вопрос: откуда у такого деньги на съем? Так родители помогают. Еще и сисадмином подрабатывает.

— Итого… — заключил Пашка, — знаю я почти наверняка, чего там за чертовщина.

У Синицы после такого заявления уши почти в самом деле зашевелились, не иначе стремясь встать торчком на макушке. Бывший стажер тоже подобрался, но благоразумно не стал ничего уточнять при постороннем, которому о делах Особого отдела знать ни к чему.

На лестничной площадке у «нехорошей квартиры» переминался с ноги на ногу мужик лет… под полтинник с физиономией типичного бывалого слесаря-сантехника-технического работника со стажем.

«Еще один посторонний, — подумал Пашка, — а как бы вас всех по-тихому отсюда отправить, а?»

— Это Ермолай Семенович, — представил слесаря Синица. — Будет вскрывать квартиру. Мы, собственно, ждали только вас».

— Круто, — оценил Пашка. — На самом деле.

Он привык к другому. В последнее время участковые, да и прочие сотрудники полиции от подобных действий отмазывались, как только могли. Даже когда становилось ясно, что вскрывать необходимо. Капитализм, мать его, частная собственность, и ими все сказано.

— Разрешение хозяйки квартиры получено. И даже в письменном виде, — пояснил Синица. — Заверенное у нотариуса.

— О как! — оценил Пашка вторично. — И где она сама?

— У сестры на Алтае.

— Здорово, — оценил Пашка в третий раз и спросил: — А разрешение?

— Задним числом оформила, как сказала, чисто на всякий случай.

— На всякий, — слесарь, поморщившись, сплюнул в пролет между лестницами. — Хозяйка, блин…

«Ермолай, ну надо же, — подумал Пашка. — Они здесь сговорились? Хорошо, что хоть Синица представился не Никодимом или Харитоном».

— Ведьма она, а квартира эта — нехорошая, — продолжил слесарь. — Как сдаст какому обалдую, так непременно чего-нибудь происходит: то пожар, то потоп, то крысиное или тараканье нашествие. Последний жилец рассказывал, как к нему покойный дед — не его, а ведьмы — приходил и спрашивал: «где фрицы?» В три ночи, между прочим. Жилец держался, игнорировал, только однажды спросонья ляпнул: «в Берлине». Дед ушел. Думаете, на этом окончилось? Перед самым рассветом явились фрицы с вопросом: «где дед?» Причем последний сильно хромал, но пер тележное колесо.

Бывший стажер закашлялся, скрывая смех.

«Смешно ему. Ну-ну», — подумал Пашка.

— Фрицы — не черти, по пьяной лавочке не являются, — заметил он слесарю… кхм Ермолаю (оригиналами являлись его родители, ничего не скажешь, это как Прокопием или Тихоном дите назвать, впрочем, мода на старинные имена много судеб поломала и поломает впредь, русские Василисы с Варварами хоть благозвучны и понятны, а в бывших союзных республиках не знавшие языка, но внезапно осознавшие свою национальную принадлежность граждане, бывало, детей ночными горшками называли). — Но давайте-ка я попробую дозвониться до съемщика еще раз.

Сказано-сделано. На четвертом по счету затяжном звонке дверь таки отворилась и перед отчаянно мысленно ругающимся Пашкой, а заодно и всей прочей честной компанией предстал квартирант. Было в нем… от горшка пол вершка. Худой, бледный, явно изможденный и с роду не держащий в руках ничего тяжелее шариковой ручки. Впрочем, судя по роду занятий, и та ему не нравилась: двигать мышкой и стучать по клавишам проще, чем писать от руки.

— Майор Волков, Особый отдел, — представился Пашка, посветил корочкой (задохлик вряд ли взгляд сфокусировал и чего-то прочел, но это было неважно).

— Обдолбыш что ли? — прошептал слесарь. — Вот же… нехорошая квартира.

— Зрачки в норме, — также тихо ответствовал бывший стажер, хотя с такого расстояния вряд ли мог оценить их расширенность. Пашка вот не мог, хотя… не просто же так этот бывший стажер в Особый загремел, едва школу окончив? Видать, имелось и за что, и почему.

— Кто их знает… некоторые вон мухоморами увлекаются, — решил влезть в обсуждение нормальности квартиранта Синица.

— Так… — протянул Пашка, пресекая данную интересную дискуссию, и обратился к квартиранту: — Мы войдем?

Квартирант заторможено кивнул и проблеял нечто, при должной сноровке и желании способное восприняться согласием. Иной раз не разобрать «проходите» промямлил кто али «уходите». Пашка разрешением воспользовался, оттеснил Тюленя-Митрофанушку плечом, что было ну совершенно нетрудно, впустил бывшего стажера и захлопнул дверь прямо перед носом не в меру любопытных Синицы и слесаря.

«Ох, придется парню отсюда съезжать, — подумал Пашка. — Но это, вероятно, и к лучшему».

— Где она?

Тюлень-Митрофанушка трясущейся рукой указал на прикрытую дверь в комнату и медленно сполз по стеночке.

— Оставь, — приказал Пашка кинувшемуся было того поднимать бывшему стажеру. — Упадок сил на почве перетраха, вон какая рожа довольная, видать, лишился-таки тюлененок девственности.

— Ну вот зачем вы так, Павел Алексеевич? — упрекнул бывший стажер.

— А как еще? — прошипел Пашка.

— Он все-таки жертва…

— Он халявщик, а не жертва. Именно таких мечтуны чуют за версту и выбирают. И только такие на мечтунов ведутся, — сказал Пашка с брезгливостью в голосе. — Любой нормальный человек знает: просто так ничего и никогда никому не дается. Только в дурацких книжках герой шел-шел, нашел магический парабеллум и прогнул под себя мир. В реальности подобных лохов разводят, а потом жрут. Пачками! А они все не переводятся и не переводятся. И даже не потому, что в чудо верят по наивности и дурости, а поскольку не могут переступить ни через собственную лень, ни через трусость. Зачем ломать себя об колено, в качалку ходить или хотя бы шмотки прикупить не из прошлого столетия? Тем более, что даже в этом случае нормальная девица вряд ли в их сторону посмотрит? Здесь не просто внешне, внутренне поменяться придется. Проще ведь повестись на предложение мечтуна, который ничего взамен не просит. Этот вот… — Пашка со злостью пнул Митрофанушку в ботинок: несильно, просто обозначил свое отношение, — наверняка пожелал лишиться девственности, гормоны-то играют. И, судя по всему, обычная красотка на курсе его не устроила, даже Анжелина, блин, Джоли или кто там таким нравится?

— А кто? — спросил бывший стажер.

— От соития с которой стены и потолки ходуном ходят, — произнес Пашка. — И ведь не подумал, чмошник, что не сдюжит. Совсем гормоны в голову ударили, видать, вместе с мочой.

— И мечтун его…

— Мечтун сделал свое дело и исчез, — сказал Пашка. — А этот теперь, по ходу, или импотент или, что гораздо хуже, маньяк. Ему теперь нормальные женщины немилы.

Бывший стажер сглотнул.

— Бывали в истории случаи, — продолжил рассказывать Пашка, — когда сексуальная энергия, не находя, так скажем, естественного выхода, преобразовывалась в творческое вдохновение или лепила блистательных ученых. Но не верится мне как-то будто у нас именно тот случай. А значит, попадет теперь халявщик на карандаш. Ну? Я на все твои вопросы ответил?

— Кроме основного.

— Скорая уже едет, — заметил Пашка, — а у нас с тобой, Вук, имеется дело, не терпящее отлагательства. Не хотелось бы, чтобы сотрудники в халатах такое увидели. Вот правда. Им на скорых и без наших дел несладко.

Бывший стажер кивнул и потянулся за табельным оружием, но Пашка его остановил:

— Ой да ладно тебе, нашел кому угрожать. Это ведь мечта воплощенная, не больше. То, что кабыздох этот не сумел даже собственную мечту удовлетворить, не проблема мечты, — и, выждав паузу, добавил: — А наша и только наша проблема. Пошли.

***

— А хороша, чертовка! — вырвалось у Пашки помимо воли, когда они вошли в комнату.

Там на застиранных-перестиранных простынях возлежала брюнетка ослепительных форм и красоты. Закутанная в красную газовую ткань вот прямо ничего не скрывавшую, но намекавшую на какую-никакую, но одежду, она преображала окружающее пространство, делая привлекательнее, волшебнее. Даже небольшую скудно обставленную комнатенку с выцветшими обоями в мелкий цветочек, с мебелью, которой больше подошло бы прозвание рухлядью, и с не первый год немытыми окнами. Люстру здесь заменяла одинокая энергосберегающая лампочка, болтавшаяся на шнуре.

На голове у «знойной мечты и не только поэта» имелись немаленькие рожки. За спиной — алые крылья. Хвоста Пашка не приметил, как, впрочем, и копыт. Стройные ножки с аккуратными ступнями выглядели чудо насколько замечательно. Сама по себе в памяти начала наигрываться простенькая попснятина про лобызание песка, по которому красотка ходила. Ее не портил даже яркий, явно вызывающий макияж. То, что превратило бы в проститутку любую женщину, на мечте смотрелось естественно и ничуть не вульгарно.

Шумно сглотнул бывший стажер. Да и Пашка, чего скрывать, ощутил жар, пронзивший все его нутро.

— Н-да… — проговорил он. — Удивительно, что у соседей люстры только шатались, ни одна не грохнулась.

Мечта посмотрела на него, мило и неожиданно тепло улыбнувшись.

— Ты сейчас в прямом смысле или в переносном? — поинтересовалась она, и от низкого грудного голоса у Пашки все волоски на теле сначала зашевелились, а затем встали дыбом.

Да, чертовка была чудо, как хороша. Чего у мечтунов не отнять, являлись они прожженными профессионалами своего дела.

— Это же… — прошептал бывший стажер, — суккуб. Я ничего не путаю?

— Угу, — ответил Пашка.

— Но вы ведь утверждали, — начал тот, похоже, слегка обижено, — будто на самом деле всех этих дьяволов не…

На всякий случай Пашка не дал ему закончить фразу:

— В данном случае совершенно неважно, существует подобная красота в известном нам мироздании или нет. Может, такие где-нибудь и есть, только, поверь мне, к людским представлениям, тем паче, верованиям и суевериям не имеют никакого отношения. Лох пожелал дьяволицу — лох получил дьяволицу. Мечтуны всегда исполняют то, о чем их просят. С нюансами, правда, — и тоже улыбнулся мечте. — Не так ли, ненаглядная?

— Именно так, — произнесла она с будоражащей интонацией, от которой все Пашкино нутро вначале свернулось, затем развернулось.

— И сколько он не дотянул? — поинтересовался он.

— О… — томно протянула мечта. — Совсем чуть. Я помню тебя, ты точно сможешь.

По спине прошла дрожь, но Пашка заставил себя вдохнуть-выдохнуть, выдать одну из наиболее ехидных улыбок и сказать:

— Э… нет, милая. Мне еще этого бедолагу в отдел везти, — кивок в сторону бывшего стажера, — отчет писать. К тому ж староват я для подобных приключений, а как сердечко не выдержит?

— Уж кому-кому, а не тебе о возрасте волноваться, — ответила мечта. — Вы в своем Особом никогда на здоровье не жалуетесь. Даже те, кто на пенсию выходят.

— Неверно, — нахмурился Пашка. — Не доживают наши до пенсии.

— Это лишь оттого, что даже уйдя из Особого, ваши остаются в Особом, — парировала мечта. — Скажешь, не так?

— Не скажу.

— Вы знакомы? — очень вовремя спросил бывший стажер. Иначе Пашка не стал бы наверняка утверждать, будто марево алого его не захлестнуло, подавив остатки воли. Его уже медленно, но верно накрывало, тянуло к этому невозможному существу. Едва роковой шаг к постели не сделал.

«Вот так и появляются всякие вызывальщики дьяволов, ацкие цотонисты и прочая нелюдь, — подумал он. — Вначале поверят во всякую чертовщину, а потом чертовшину же и вызывают, подлецы».

— Павел Алексеевич?.. — просипел бывший стажер.

— Не то, чтобы именно с этой мечтой, — ответил он, как сумел беспечно и, поглядев на красотку, сказал: — Развлекись для начала с моим «младшим братом», краса-девица.

— В смысле?! — у бывшего стажера аж голос прорезался. Во сяком случае, дал голосистого такого петуха.

— Чтобы мечта исчезла, она должна исполниться. Так? — менторским тоном спроси Пашка.

— Именно, — ответила вместо бывшего стажера мечта.

— Вывод?..

— Я не хочу стать импотентом!

В этот момент Пашке одинаково сильно захотелось расхохотаться и вздохнуть с облегчением. Главное бывший стажер запомнил. Более того, впечатлился. А это означало, что ничего особенного ему и не грозит. Почти.

— А я не предлагаю тебе с ней… это самое, — постарался очень серьезно заявить Пашка. — Ну, само собой, если зубов не боишься, то пожалуйста, я даже выйти могу, чтобы никого не стеснять.

— Я не против, — немедленно отозвалась мечта.

— Я как-то и не сомневался, — в тон ей произнес Пашка. — Вот только я и вуайеризм не сочетаемся.

— Очень жаль…

— К-каких зубов, — вымолвил бывший стажер и сглотнул.

— Тех самых, — окончательно развеселился Пашка, — нижних. И не делай вид, будто не сообразил.

Бывший стажер окончательно сбледнул.

— Значит, как женщине в белом в любви признаваться, так мы впереди планеты всей. А как нужное дело совершить и мечту воплотить, за спиной у более опытного товарища отсидеться норовим? Не выйдет, — заявил Пашка, покачав указательным пальцем перед глазами бывшего стажера. — Напомню, что за руль своей «ласточки» я тебя не пущу, как выбираться станешь?

— На метро поеду, — огрызнулся бывший стажер, — а вас, Павел Алексеевич, сдам врачам на скорой.

— Место занято будет: Тюленем-Митрофанушкой, — заметил Пашка.

Удивительно, но на этом протесты бывшего стажера и закончились. Пашка даже заподозрил, будто он тоже подпал под соблазн мечты.

— И как… мне воплощать и осуществлять? — поинтересовался… Никита-Вик-Вук.

— Неромантичная нынче молодежь пошла, — пожаловался Пашка мечте.

Та развела руками и вздохнула.

— Это еще что, — проговорила она, накручивая мглистый локон на указательный палец. — Представь: один пожелалщик захотел узреть меня в образе розового единорога. Можно не стану описывать для чего?

— Наверняка, с детства мечтал прокатиться по радуге, — предположил Пашка.

Мечта хихикнула, лукаво прищурилась и проронила:

— Можно сказать и так.

— Я сейчас откажусь ее целовать, — предупредил стажер.

— Уже нет, — уверила мечта и ласково, тепло улыбнулась.

— Я понаблюдаю. На всякий случай, — предупредил Пашка.

Мечта пожала плечами.

Если и бывают особые поцелуи, то этот являлся одним из них. Само собой, не бывший стажер вызывал эту мечту, но и ему с лихвой хватило.

Нет, мечта вовсе не впилась, как пишут в глупых романах, бывшему стажеру в губы подобно огромной комарихе (иной ассоциации со словом «впилась» Пашка подбирать не желал). Она прикоснулась своими алыми губами к его почти невесомо: едва-едва мазнула. Со стороны показалось, и не случилось ничего. Ни о каких лобызаниях и пошлых засасываниях тем паче не могло быть и речи.

БАХ-БАХ!..

Кажется, у кого-то из соседей все-таки навернулась с потолка люстра.

В тот же миг мечта исчезла в вихре золотых и синих блесток, осевших на всех горизонтальных и вертикальных поверхностях, включая оперативников. И половины удара сердца не прошло, в дверь настойчиво позвонили.

***

На бывшем стажере поцелуй с мечтой сказался интересно: язык у него начал заплетаться, а ноги не слушаться. Потому предстал он перед врачами в фееричном виде, еще и обсыпанный блестками (участковый Синица никуда уходить не собирался и торчал на лестнице вместе со слесарем, но Пашка вновь очень оперативно закрыл перед ними дверь).

— А с этим? — закончив с Тюленем-Митрофанушкой и отправив юную медсестричку в сопровождении участкового и слесаря за носилками в машину, спросил пожилой врач, указав на бывшего стажера и смотря на него осуждающе. Выглядел врач типично: с хронической усталостью, отраженной на лице, и с мешками недосыпа под глазами. Он, наверняка, успел придумать, что же в «нехорошей квартире» произошло.

— Этот — наш, сами справимся, — заверил Пашка.

Осуждения во взгляде врача не убавилось.

— Работа под прикрытием. Сами понимаете.

Врач, конечно, не поверил, но Пашка мысленно махнул рукой. Ну да. Еще одна байка пойдет, порочащая светлый образ российских полицейских. Им привыкать разве?

Гораздо интереснее было то, как он бывшего стажера до машины пер. Вероятно, тем вечером светлый образ российского полицейского окончательно сменил цветовую ориентацию.

А потом — уже в Особом — Никита загрустил. И Пашка все никак не мог допытаться, в чем причина, пока, видно, в конец «напарничка» не достал. Ну и припугнул тем, что позовет Велеслава для более продуктивной беседы.

— Я теперь ни с одной девушкой поцеловаться не смогу, — выдал Никита с таким видом, будто небо рушится на землю, а рыбы снова поперлись на сушу, решив начать эволюцию заново.

— Это с чего? — поначалу не понял, а потом прикрыл ладонью глаза и затрясся в приступе беззвучного хохота Пашка.

— Совсем не смешно, Павел Алексеевич, — буркнул Никита. — Хотя в сравнении с утратой мужских функций, это и не цена вовсе.

Пашка прикрывать глаза перестал, воззрился на бывшего стажера с недоумением. Тот тяжело вздохнул.

— Тебе хоть понравилось, горе ты чесночное? — утирая навернувшиеся слезы, спросил Пашка.

Никита отвечать не стал, отвернувшись.

— Скажи мне, Вук. Ты с мечтуном дело имел? — уже более серьезно спросил Пашка.

— Нет. И не собирался.

— Так и чего изводишься?

Никита захлопал на него глазами.

— Дурак, — припечатал Пашка. — И не лечишься, — а затем прибавил: — Не твоя это мечта. И в этом вся суть. Ты ж этому… ну, пусть будет существу, оказал неоценимую услугу: поделился силами, чтобы из мира нашего, крайне к таким существам негостеприимному, сбежать. Ты ж по всем законам не наказания, а благодарности достоин.

— Но… когда мы там говорили, вы не стали меня разуверять по поводу импотенции, — напомнил Никита.

— Так оно и понятно, — хмыкнул Пашка. — А если тебе — нет, то пораскинь мыслями на досуге, авось, дойдет.

— Поощрение-то хоть какое? — чуть повеселев, спросил Никита.

— Я-то откуда знаю?

— Но вас ведь тоже… — начал было Никита, но Пашка его осадил:

— Я пошел к Велеславу. Ты со мной? Нет? Ну тогда бывай.

Что же касалось Тюленя-Митрофанушки, то Пашка выкинул его из головы. Не его печаль. В Особый недавно новый мозгоправ пришел, он пусть и тренируется.

Как показали дальнейшие события, зря он так поступил, но то уже совсем другая история.