Хорошая девочка

Он хватает мое плечо, разворачивает и наотмашь бьет кулаком по лицу. А меня никогда раньше не били! Это не столько больно, сколько страшно. Страшно от хруста переносицы, от того, как в ушах тут же начинает звенеть, а на глаза наползает черная пелена с яркими зелеными всполохами. Я пытаюсь кричать, отбиваться, но кровь заливает горло, вздувается багровыми пузырями на губах. Он дышит на меня перегаром, трясет, как котенка, так, что голова мотается туда-сюда и, кажется, вот-вот оторвется. Но страшнее всего от того, что в этом обшарпанном подъезде да в первом часу ночи хрен мне кто поможет. Напуганные жильцы в лучшем случае послушают через дверь мои хрипы, проверят замки, перекрестятся для верности. В худшем просто тихо выматерятся в подушку и укроются с головой, чтобы переполох драки не мешал им спать.

Он волочет меня по ступеням на площадку и начинает душить. Стискивает горло, для верности бьет затылком о стену. И я понимаю кристально четко, что...

Меня. Убивают.

Единственная мысль пульсирует в голове.

Прямо здесь и сейчас, в разбитой хрущевке, в задрипанном городишке, в самой глубокой заднице нашей умом не понятой, аршином не измеренной. Шершавыми, желтыми от никотина лапищами, под завывание стылого ветра и грохот ливня по стеклу.

Какая ужасная в своей серости смерть.

Я уже даже не сопротивляюсь. Нет сил. Руки онемели, отнялись и повисли плетьми вдоль тела.

Первая лягушка сложила лапки и утонула в молоке. А вторая билась, билась, взбила масло и спаслась из кувшина.

Я определенно первая лягушка.

Вдруг мой убийца глухо охает, хватка разжимается. Я сползаю по стене, а он летит куде-то вбок, падает на убегающую вниз лестницу. Меня хватают, куда-то волочат. Я спотыкаюсь о лежащее тело, лечу через три ступени, падаю. Меня ловят, поднимают, сквозь звон и шум крови в ушах улавливаю женский голос. Он подгоняет. Буквально умоляет шевелить ногами. И я стараюсь, правда!

Не вижу ничерта. Зрение сузилось до маленького пятнышка, плавающего в серой пульсирующей мути.

Резкая остановка. Врезаюсь в спину. Различаю ярко-розовые волосы, собранные в высокий хвост. Перед глазами немного проясняется, шум морского прибоя в ушах стихает. И тут же слышу с верхних этажей:

– Твари, воровки! Обеих угандошу, шалавы!..

Щелчок дверного замка, короткий скрип.

– Эй, мужик, я сейчас полицию вызову! Хватит орать, люди спят!

– Завали! Пошел на х!..

Топот тяжелых ботинок по ступеням. Торопливый. Спускается!

Розоволосая бряцает ключами, сдавленно шипит себе под нос “Сука, сука, давай же!” и тыкается... в стену. Первый этаж, отведен под торговлю, дверей на площадке нет, а она стоит и лихорадочно ковыряет побелку.

– Бежим! – хриплю я и тяну ее за рукав плаща. Дурочка, конечно, но жалко ж, прибьют!

Она отмахивается, меняет ключ. Самый обыкновенный металлический на золотой и длинный, с увесистым навершием в виде львиной башки. В руках у нее какая-то невообразимая связка: несколько переплетенных больших колец, россыпь самых разных ключей и… отмычек?

Оборачиваюсь. Вижу несущегося по лестнице мужика. Материться, вытирает рукавом олимпийки кровь с рожи.

Лампочка под потолком взрывается – бах! Подъезд ныряет во тьму, на голову сыпятся мелкие осколки. Мужик чертыхается. Розововолосая радостно вскрикивает, хватает меня под руку и тащит. Не успеваю понять, что произошло, как перед лицом захлопывается тяжелая дверь, а убийца, теперь уже несостоявшийся, остается по ту ее сторону. Розововолосая смотрит в глазок и победно улыбается. Руки ее крупно дрожат, ключи, все еще зажатые в них, мелодично позвякивают.

– Твою ж мать!.. – облегченно выдыхает она и отстраняется от двери. – Думала, что все, не успею, – смотрит на наручные изящные часики, что-то прикидывает в уме.

Адреналиновая прыть немного отступает. А вот сейчас стало больно. Ау!

– Мой нос! – гнусавлю я, понимая, что все плохо. Кровь продолжает стекать по губам и подбородку прямо на серую ветровку. Дышать могу только через рот.

– Я бы помогла, но… – розоволосая, скривившись, осматривает мое лицо, хочет притронуться, но не решается. – Кажется у тебя нос сломан, а я ничегошеньки в этом не смыслю. Уж извини, – она снова глядит в глазок. – Тебе бы в травмпункт, но он еще там. Как мечется, а!

Она уступает мне место, и я смотрю. Тусклый свет просачивается с верхних этажей. Лысый мужик обшаривает стены, затем достает телефон, светит вокруг себя фонариком, вытягивает из-под надетой на босу грудь куртки крестик и целует его.

– Тебя как угораздило-то? – розововолосая приваливается плечом к чернильно-глянцевому дверному полотну и протягивает мне бумажную салфетку. Она снова смотрит на часы, кусает губы. Ногой начинает нетерпеливо отстукивать по полу дробь.

– Да я… Вызвали меня квартиру почистить. Хозяйке, бабке, мерещится всякое. Говорит, муж мертвый по ночам приходит и на кровать к ней садиться в ноги…

– Ты чего, ведьма какая, что ли? – брови розововолосой ползут вверх, а вопрос заканчивается нервным смешком. На вид ей лет тридцать пять – сорок, худая, невысокая, упакованная в черную кожу от шеи до пят: плащ, штаны в облипку, сапоги. Глаза тёмные и очень цепкие. Россыпь родинок на бледной щеке, на лице ни грамма макияжа. Но эти волосы… Будто пластиковые, кукольные. Как карнавальный дешевый парик. Ещё и дурацкий ободок с кошачьими ушками…

– Ну, типа, – пытаюсь как можно меньше дотрагиваясь до носа, остановить салфеткой кровь.

– И что, кто тебе дар передал? Как наставницузвали?

Чего? Смотрю на неё вопросительно.

– Да я у Мальцевой онлайн-курс купила.

– Это кто? – хмурится. – Впервые слышу.

– Блогер. У неё популярный курс ну, этот... "Марафон заклинаний".

– Ах, блогер! – отодвигает меня, коротко смотрит в глазок. – Не уходит, скотина! – быстрый взгляд на часы. – Давай уже, вали! – и снова мне: – Тебя ж не мятежный дух мужа придушить решил. Что за хрен?

– Сын бабки, вроде… Орал, что я шарлатанка, мать его обобрала до нитки, сжечь обещал, а потом вот… Я убежать хотела – догнал.

Раскатистый "БАМММ!" звучит так внезапно, что я резко приседаю. Один единственный удар, как будто пробило час ночи, но такой густой и громкий, что я зажимаю уши.

– Чёрт, не успели! Нас заметили! – розововолосая зло топает каблуком. – Короче так, колдунья-ворожунья. Я тут отскочу, перетру кое с кем. А ты стой тут и н и ш а г у никуда. И ниче не трогай! Поняла?

Я поднимаюсь и торопливо киваю.

И она уходит. А я оборачиваюсь ей вслед и замираю с распахнутой от удивления варежкой.

Передо мной вздымаются своды огромного стрельчатого зала. Более всего это похоже на готический собор. Потолок частично обвалился, остались только гнутые ребра перекрытий, и если в зале по-ночному темно и только редкие оплывшие свечи тут и там озаряют пространство, то в потолочные прорехи заглядывает ярко-синее полуденное небо с редкими барашками облаков. Кое-где в островерхих окнах сохранились яркие витражи – стеклышки как разноцветные карамельки, сверкающие в свете свечей. За выбитыми же окнами расстилается до горизонта золотая пустыня. Барханы, барханы – волны в беспокойном море и непередаваемый тревожный гул, будто в полой вазе завывает порывистая буря.

К стенам зала жмутся полки, ниши и шкафы, забитые под потолок книгами, глиняными табличками, перьями, микросхемами, игрушками и свитками, диковинными сувенирами и статуэтками, амулетами, масками, старыми газетами, костями, проводами, чучелами мелких зверушек и вазами, колбами с чьими-то потрохами. Невероятное скопление самого разномастного барахла, который, казалось, валили здесь без разбора бог знает сколько веков кряду. Я, не веря своим глазам, стою, вылупившись на все это добро. Розовый всполох волос тем временем исчезает между шкафов и я остаюсь одна. Жмусь спиной к двери. Страшно не то, что двигаться, а даже дышать.

Стою так минуту, две, но ничего по существу не происходит. Так может я умерла? Черт! Мысль пробивает разрядом на триста восемьдесят, такая простая и логичная.

Ветер снаружи поднимает сверкающие тучи песка. Гул плавно нарастает и затихает, массируя еле уловимой вибрацией барабанные перепонки.

Все-таки этот козел придушил меня. Оборачиваюсь, смотрю в глазок. На лестничной площадке уже никого. Хочу выйти, но… Ручки-то нет! Деверь совершенно гладкая, только между полотном и косяком еле заметная щелка. Даже петель нет. Ну, правильно. Куда собралась? Померла так померла… Негоже мертвым среди живых шастать.

Да блин, блин! Нет, не хочу так! Не сейчас, не здесь! Жить хочу! Я еще столько не сделала! А мама как? А сестра? У меня даже и мужиков красивых еще не было! А я же хотела научиться рисовать, выучить английский, съездить в Питер, увидеть звездопад, прочитать всего Лермонтова и завести хорька. Да блин! Это неправильная загробная жизнь! Нос-то болит просто по-скотски! Ну, хоть кровища больше не хлещет.

На ватных ногах двигаюсь вдоль шкафов. Ищу сама не знаю чего. Возрождающее зелье, или колотушку какую вудуистскую. Может и пузырь с живой водой, кто его знает.

Это же что за место получается? Послесмертие какое-то? Не туннель со светом в конце, однако. Все врут, никому нельзя верить.

Обхватываю себя за плечи. Хочется скулить и на ручки.

Сквозь вонь меди пробивается тончайший тёплый аромат… Что это, цветы? Звучит как летний нагретый солнцем луг. Прикрываю глаза, хлюпаю носом, втягивая запах. Лёгкий тёплый ветерок касается моего лица.

"Протяни руку и возьми…".

Это сейчас прозвучало в моей голове, или я действительно слышала шепот?

Не открывая глаз, наугад тянусь к полке. Тепло, обволакивающее мою кисть, как будто осторожно ведёт. Странное, но приятное ощущение. Вытаскиваю толстую книгу, смотрю на неё удивлённо. Зеленый потертый корешок и влажные желтые страницы, пошедшие волной. На обложке серебристый вензель и надпись на каком-то тарабарском. Буквы угловатые, резкие, окруженные россыпью точек и черточек. Никогда такие не видела. Индонезийский какой, не знаю, филиппинский…

И вдруг книжка дергается.

Ой! Роняю ее на пол. Томик падает с глухим “бум!”, эхом расходящимся по залу, и раскрывается примерно на середине. Голова начинает кружиться, а в ушах по новой поднимается тоненький звон. На развороте, прилипший шерсткой к чистым листам, еле шевелится крохотный щенок. Помятый, слабый и слепой, но все же живой. Он беззвучно открывает бледный беззубый ротик, водит дрожащей головой и слабо сучит лапками.

Да как же так? Как он поместился тут? Книга же была вполне себе плотно закрыта, я держала ее секунду назад!

Опускаюсь на колени и осторожно беру малыша. Да он только родился! Даже пуповина еще болтается синеватым шнурочком на лысом животике.

Новый оглушающий “БАМММ!” заставляет меня подскочить. Звереныша я бережно прижимаю к груди. Он полностью помещается в ладошки, только розовая влажная кнопочка носа торчит между пальцев. Щенок весь мокрый и дрожит. Я вжикаю молнией окровавленной куртки и аккуратно кладу его на грудь, затем снова застегиваюсь, придерживая трепещущий комочек согнутой рукой. Книжка остается валяться на полу и я небрежно запинываю ее под стеллаж. До меня долетает торопливая строчка шагов – каблучки цок-цок-цок – и я спешно возвращаюсь к двери.

– А теперь валим отсюда! – и меня хватает за локоть неизвестно из-за какого угла появившаяся розововолосая.

А хвоста-то уже нет!

– Где твои волосы? – растерянно спрашиваю я, а в ответ ловлю кривую ухмылку через плечо.

– Оплатила наше пребывание тут. Что с меня возьмешь кроме волос? Душу-то я уже того… Короче, не важно, отделались малой кровью. Пойдем.

Она толкает дверь и та распахивается. Наружу. Мы вываливаемся в стылый, воняющий ссаниной подъезд, и я понимаю, что в том месте стояла страшная жарища, и я взмокла с головы до ног. По влажной спине пробегают неприятные мурашки. Холодно, блин!

Розововолосая что-то торопливо набирает в телефоне, ерошит рукой коротко остриженный ёжик волос. А я стою, ни жива, ни мертва, и не знаю, что мне делать.

– И чего, куда мне теперь? – голос предательски дрожит и срывается.

Она удивлённо смотрит на меня, вздернув тонкую тёмную бровь.

– Сначала бы в травмпункт. Рентген там сделать, побои снять. Будешь заявление писать? А потом домой, наверное. Час уже поздний, спать пора.

Издевается что-ли?

– Так я ж того…

– Чего "того"? – розоволосая смотрит на меня с неподдельным любопытством.

– Убили же меня. Нет?..

Чувствую себя почему-то полной дурой.

– Да нет, вроде, не успели. Ты это, ворожунья, – она разворачивает меня к лестнице и слегка толкает в спину, – иди уже. Живая ты. Живее всех живых. А про меня и про это вот всё, – показывает пальцем на стену, туда, где секунду назад была дверь, – не говори никому. Не поверят всё равно. Поняла?

Я киваю. Нихрена не поняла, но киваю ещё раз для верности и, пошатываясь, спускаюсь к выходу из подъезда. Уже выныривая на улицу оборачиваюсь и вижу, что розововолосая смотрит мне вслед. Острое лицо её освещает голубоватым светом экран смартфона. А за ней из клубящийся черноты вырисовывается высоченная фигура. Тёмные полупрозрачные руки опускаются на узкие плечи, силуэт очерчивается точнее, и на лице загораются два глаза-уголька. До меня долетает тёплый, пахнущий переспевшей земляникой ветерок. Я хочу закричать, но в этот момент дверь захлопывается, и я оказываюсь по ту ее сторону. Кутаюсь плотнее в куртку и выбегаю прямо под дождь. Стою какое-то время в свете уличного фонаря, задрав лицо к небу, пытаюсь прийти в себя. И тут чувствую вошканье под сердцем. Осторожно оттянув воротник, заглядываю под куртку. Щенок, свернувшийся комочком, отогрелся, немного обсох и теперь умильно посапывает, мусоля слюнявым ртом пропитавшуюся кровью ткань ветровки. Оборачиваюсь в последний раз на подъезд. Тишина. Накидываю капюшон и спешу прочь – ещё чуть-чуть, и я точно чокнусь. Домой, домой!..

***

– Для тех, кто только присоединился: я – предсказательница, нумеролог, таролог, хиромант, астролог, – быстро тасую колоду карт, глядя как по экрану смартфона с запущенной трансляцией шустро бегут комментарии, сдобренные смайликами и капсом, – могу вернуть любимого человека, снять порчу, венец безбрачия, – заученные слова вылетают на автомате, – работаю с огнём, водой и землёй. Маг сорок восьмого уровня, – что бы это ни значило. – Тем, кто с подарочками и подпиской буду отвечать в первую очередь.

Выцепляю глазами из потока "Светлана, 42 года. Муж Олег. Часто начали ссориться. Может быть порча?".

– Так, вижу. Светлана 42, – выкидываю пару карт на стол. – Вижу магическое вмешательство, дыры в энергополе мужа. Таро советует присмотреться к его окружению. Какая-то яркая брюнетка пытается его приворожить, – на расклад даже не смотрю, выдумываю на ходу. – Оттуда и ссоры. Стучитесь ко мне в телеграм за личной консультацией, будем разбираться. Ссылка в шапке профиля. Всем: не забываем на меня подписываться, чтобы у нас с вами произошёл энергообмен. Теперь Мария 27… Ай! Секунду!

Заглядываю под стол.

– И чего ты тут делаешь, а Клëп? – хихикаю, мотаю ногой.

Щенок, довольно урча, жуёт большой палец моей ноги. Вымахал буквально за пару месяцев – конь! Балованный, шустрый, с курчавой золотистой шерстью, длинными ушами и умными янтарными глазами. Косится на меня игриво, потешно покряхтывает.

– Ну, давай, не мешай мне, – пихаю его осторожно в грудку, заставляю завалиться на спину и выныриваю из-под стола. – Мария 27…

От благовоний уже голова кружится. Развлекаю публику третий час. Сегодня, ей-богу, одни жмоты: в донатах и подарках гроши. Хоть бы тысячи три добить. Шумно выдыхаю, откидываю карты, придвигаю в кадр хрустальный шар. В толще стекла пляшут перевернутые свечные огоньки.

– Итак, давайте перейдем на ясновидение…

За стеной нестройно бряцает пианино.

О нет, только не сейчас.

Тяжёлые и неуклюжие ноты начинают складываться в "Танец маленьких утят". Та-ра-та-ра-тата… бздынь!.. Эх, мимо!

– В ноты смотри! Ты ноты видишь вообще?!.

Опять мои полоумные соседи начали традиционную пятничную экзекуцию. Пианино врёт, мамаша вопит, сын рыдает. Та-ра-та-ра-та-бздынь!-таааа… Она всё надеется из него нового Моцарта вылепить, а пацану не то, что медведь на ухо наступил. От души потоптался весь цирк. Эх, сцуки, всю атмосферу мне порушили. Я вон, свечки зажигала, сухоцветы по столу разбрасывала, сама как Шахрезада вся в гипюрах сижу замотанная. А на заднем плане: "Костик, мать твою за ногу! Соль-соль, ля-ля, ми-ми, СОООЛЬ! Так сложно что ли? КОСТЯ!!!".

Клëпа под столом недовольно ворчит, и цокает когтями из комнаты в сторону коридора.

– Я за что деньги такие репетиторам плачу, а? Чтобы ты мимо нот играл?! Твой дедушка – заслуженный пианист СССР!..

Ой, да ладно. Я сдаюсь. Ну, чуть-чуть денег до трех тыщ не добрала. Но если на чистоту, я и сама уже порядком устала. Спина вообще отваливается от трехчасового сидения. Смотрю в камеру телефона и мило улыбаюсь.

– Так, дорогие мои! На сегодня, думаю, пора закругляться. Не забываем подписаться, кто ещё этого не сделал. Энергообмен, все дела. Все ссылки в шапке профиля. Так, что ещё… Следующий эфир в воскресенье, в 17:00. Отвечу всем, кому сегодня не успела, приходите обязательно. Всё, всем пока!

Клацаю по экрану, заканчиваю трансляцию и со стоном откидываюсь на спинку стула. Ох, нелегкая это работа…

Мать за стеной продолжает орать, Костя продолжает лажать. Кажется, дай мне пианино сейчас, и я сама сыграю этих утят без единой запинки.

Та-ра-та-бздынь!-тата…

…

…

…

Тишина наступает совершенно внезапно. И повисает в воздухе оборванным лоскутом. Я открываю глаза, кошусь на стену, вслушиваюсь. Ничего. Ни голосов, ни музыки. Всё? Матерь юного дарования поняла, что всё тлен? Косте дали носок, Костя свободен?

Одним махом выпиваю воду, заготовленную к эфиру, встаю и прислоняю пустой стакан к стене. Закрыв глаза, пытаюсь услышать хоть что-то. Шшшшть… Шшшшть… Как будто что-то по полу тяжёлое волочат.

Странные люди у меня соседи, что сказать.

Отлипаю от стены. Ай, как хорошо в тишине!

За окном набухают влажные осенние сумерки. В комнате неприятно душно, воняет ароматическими палочками, воском и черт знает чем. А снаружи, наверное, хорошо сейчас… Было бы славно проветриться перед сном. Думаю, пёсель тоже будет только за.

– Клëпа! Клëпа, гулять! – стягиваю с себя кусок чёрного гипюра, обмотанного на манер сари, накидываю тёплый стеганный плащ, больше похожий на синтепоновый халат, снимаю с вешалки у двери пëсью сбрую: поводок и шлейку. – Клëпка! Без тебя уйду!

Что-то мокрой тряпкой шлепается в ванной. Цокот когтей по кафелю, ворчание. Я распахиваю дверь и задыхаюсь от удивления и возмущения.

– Ну, Клёпа, ну, твою ж мать…

А пёсель, весь мокрый, стоит рядом с унитазом, с энтузиазмом разбрызгивает капли мотающимся туда-сюда хвостом, смотрит глазами, большими и честными, и как будто улыбается, вывалив мясистый язык.

– Серьезно? Ты в толчок решила залезть? В миске вода тебя уже не устраивает?

По полу стремительно расползается лужа – с золотистой шерсти льёт ручьем.

***

Полчаса сушила Клëпу феном, сушилась сама – как же нам эффектно не отряхнуться, забрызгав при этом хозяйку и всю ванную комнату? А потом попали под дождь. И на этот раз судьба-злодейка меня не пощадила. То ли карма заляпалась, то ли ретроградный Меркурий к Юпитеру наглым задом повернулся, да только разболелась я в ту же ночь. Заколотил колючий озноб, да такой, что морзянку зубами отбивала. К постели придавило накрепко. Я несколько дней лежала пластом, практически не вставая, металась по сбитым простыням, бредила. Кажется, охрипшим голосом вызвала врача, да только один черт никто не приехал. Ждите!..

Хреново, когда о тебе позаботиться некому, конечно. Грустно, если вдуматься.

Развлекать себя сил не хватало. Даже телефон лежал в руке пудовой каменюкой. Где-то в разгаре лихорадки поняла, что меня до смерти задолбали оповещения из социальных сетей, эти вечные бзззззз-бзззззз. Отключила аппаратину и кинула подальше – пущай отдыхает.

Как будто часть горячечного бреда, каждый день через розетку над подушкой доносились трескучие романсы со старых пластинок, а по ночам душераздирающее “Алекса-андра! Алекса-андра!” в исполнении дедульки-соседа, себя потерявшего лет десять назад. Слыхала про него только хорошее: человек интеллигентный, учителем литературы всю жизнь проработал в козырном городском лицее. Сухотелая и седовласая тетка Нина из квартиры напротив всё восхищалась его библиотекой – весь дом, говорит, в шкапах да полках. Голова ВО у деда должна быть. А поди ж ты… Видать, перегрелись мозги от знаний великих, да погорели.

Супруга его, собственно, Александра, свое к этому времени уже отжила, и на ночной зов мужа ответить, увы, не могла. Так и голосил дед то ли в помутнении каком, то ли в страшном сне долго и жалобно. Тут уже заводилась соседка сверху – МарьМихална. Склочная толстая баба, приторговывающая в хорошую погоду прямо на улице газетами и лотерейками. Визгливо чертыхалась и лупила по батарее, на что ей отвечала собака из соседнего подъезда и сальный алкоголик, живущий со своей кралей подо мной. И та и другой сиплым лаем. А дедулька замолкал на время, но всегда начинал снова, засыпая порой только под утро.

Но в один день, когда мне уже, наконец, стало полегче, звуки из квартиры деда прекратились. Замолкли романсы, среди которых за неделю у меня даже успели появиться любички, да и ночью Александру больше никто не звал. Спать стало непривычно спокойно. Ни тебе МарьМихалны с её батареей, ни лая настырной шавки или алконавта снизу…

День, два, и вот уже в моей голове поселились самые ужасные предположения: вот лежу я вся такая сопливая, попиваю лимонный Терафлю, а через стенку, тоненькую бетонную перегородочку от меня лежит труп. Скрюченный, вонючий, уже пожелтевший и наверняка начавший раздуваться.

Я разворачиваюсь на пропотелой подушке и тоскливо смотрю в две темные исцарапанные дырочки розетки.

– Дед, а дед. А давай ты живой? – тяну жалобно, подергивая ногами от внутреннего дискомфорта.

Слышу из прихожой тихий скрежет, со стоном поднимаюсь, ныряю ногами в пушистые тапки и иду открывать. Клёпа вернулась с прогулки. Бедная моя собака, пока хозяйка тут помирала, шарилась по улице на самовыгуле. Ладно хоть ничего с ней не случилось, а то народ нынче злой.

Щелкаю замком, распахиваю дверь – собака входит в квартиру, лениво перебирая лапами. Шлепает на кухню и жадно пьет из розовой пластиковой миски. Следую за ней, качаю головой: подкармливает ее кто-то что ли?.. Роял Канину свою по семь тыщ за мешок едва погрызла с утра, а бока круглые и пузо набитое. Главное, чтобы по помойкам не шарилась, и чтобы сволочь какая не отравила.

Тьфу-тьфу, через левое плечо.

Я оседаю на табуретку – ноги все еще не держат как надо – и чешу Клепу за ухом.

– Хорошая девочка, хорошая…

Клёпа фыркает вдруг, начинает клацать пастью, в глотке булькает и она… отрыгивает полупереваренный кусок плоти. Гадость падает на пол, в лужу мутноватой слизи, перемешанной с золотистой спутанной шерстью, а собака жирно облизывает морду, подбирая языком ниточки слюны, и выразительно смотрит на меня, мол: “Что-то не так?”.

Я хорошая хозяйка, поэтому сквозь отвращение, сжимающее желудок, всматриваюсь в эту дрянь, дымящую на моем ламинате. Нужно убедиться в том, что ничего опасного или вредного для своего собачьего здоровья Клепа не сожрала. Изжеванное мясо, из него белый осколок кости, серая тонкая шкура. Курятина что ли? Тыкаю ручкой от совка, оглядываю с другой стороны и замечаю… Ноготь. Пожелтевший, рыхлый и толстый старческий ноготь на мезинце ноги.

Ох!..

Да к черты это ваше ровновесие! Падаю спиной на холодильник, сползаю, темнеет, темнеет… О, нет… Щипаю себя за руку, ничего не чувствую, выкручиваю кожу изо всех сил! Ай-яй! Боль пробивается сквозь дурноту, возвращая меня на кухню. Я, распахнув рот, тяжело и жадно хватаю воздух– опухший нос совсем не дышит. Клёпа тыкается мне в щеку, встревоженно скулит.

– Хо-ошайа де-очка… – мямлю я, еле как ворочая языком, и пытаюсь ухватится за собачью холку, чтобы приподняться.

Клёпа хватает меня за футболку, тянет, будто хочет помочь. Я с трудом добираюсь до жилой комнаты, единственной в моей квартире, ищу телефон. Когда я видела его в последний раз? День назад? Два? Как сквозь землю провалился!

Накидываю стеганое пальто и вываливаюсь в подъезд. Ковыляю к двери тетки Нины, попутно замечая, что квартира деда, третья на нашей площадке, приоткрыта. Тонюсенькая тёмная щелка между коричневым дерматином и деревянным косяком.

Звоню, звоню, уже барабаню кулаком – Нины, похоже, нет дома. Долго всматриваюсь в глазок, надеясь увидеть свет. Но ничего.

Нерешительно отступаю и кошусь на дверь старика. У него же должен быть телефон, да? Перед глазами всплывает образ раздутого трупа, лежащего на грязных простынях. На этот раз ещё и с отгрызенной ногой.

Нет уж, я туда не пойду.

Клепа, выбежавшая за мной, жмётся к бедру и поскуливает. Видимо, чувствует моё беспокойство. Погладить бы её, но на меня накатывает волна тошноты, когда я смотрю на влажный нос, чёрные блестящие губы и торчащие между ними острые клыки.

Но позвонить нужно по-прежнему, и поэтому я плетусь наверх, к МарьМихалне. А у неё на площадке будто война была! Ведь только летом ремонт в подъезде закончили, а здесь уже все стены в каком-то говне измазаны, да ещё и исцарапаны. Свежая штукатурка звонко хрустит под ногами, в воздух при каждом шаге поднимается облачко пыли.

Зелёная стальная дверь МарьМихалны тоже как после нашествия печенегов: изодранная вдоль и поперёк, изрисованная мелом и кирпичом – крестики, крестики, крестики – вместо глазка дырка, заткнутая связкой оплавленных церковных свечей обгорелыми фитилями наружу, нижний край отогнут и как будто изжеван. Стучусь в неё – звонок вырван с проводами – ногами, руками:

– Мария Михайловна! Это я, Настя из квартиры снизу! Мне надо позвонить!

Минут через пять, о чудо! слышу за дверью грузные шаги и тяжёлое захлебывающееся дыхание:

– Господи, спаси и помилуй! Господи, спаси!..

– Мария Михайловна, я…

– Уйди прочь, ведьма! – пыхтит баба за дверью. – Изыди, дрянь такая! Изыди!

У нас что, тут распылили что-то, пока я в отключке валялась, что все с ума посходили?!

Одна квартира на этом этаже не жилая – владельцы затеяли ремонт и наняли гастарбайтеров, которые от рассвета и до заката высверливали новые комнаты из цельного куска бетона – по-другому время работы перфоратора было не объяснить. Зато в третьей обитал вполне себе симпатичный рыжеволосый парнишка, въехавший по весне практически одновременно со мной. Я стучусь к нему, жду, для верности дергаю ручку. Дверь поддается и с тихим скрипом отворяется, впуская меня в темноту тесной прихожей.

И сразу накрывает тревога. Куртки сорваны с крючков, валяются на полу вперемешку с домоткаными половиками и обувью. Хаос полный.

Я нерешительно топчусь на пороге, затем зову:

– Сергей!..

Так его, вроде, зовут?

Но никто не отвечает. Клëпа просовывает в прихожку свою тонкую морду, отрывисто тявкает и недовольно ворчит. Я оттесняю её обратно в подъезд и захлопываю за собой дверь.

Что происходит, черт, возьми?..

Сердце начинает бешено биться о рёбра. До дурноты, до тупой, но горячей боли. Хватаясь за перила, плетусь вниз, миную свой третий этаж, спускаюсь на второй.

Все двери закрыты. И тишина. В какой-то момент я, вспомнив мудрость из интернета, начинаю истошно орать “Пожар! Горим! Пожар!!!”, но даже на это никто не реагирует.

Где все?

Я чувствую, как снова кружиться голова. Хочется на улицу. Плетусь, спотыкаясь и чуть не падая, на первый этаж, ниже, к выходу из подъезда. Тыкаю на кнопку, толкаю дверь и… ничего. Не открывается! Пробую ещё раз – оно мертво. Нехватка воздуха ощущается как никогда. Я царапаю ногтями горло, разеваю рот, пытаясь вдохнуть. Бью кулаком по проклятой двери со злостью и отчаянием. Картинка перед глазами расплывается, и я начинаю захлёбываться слезами.

Два этажа еще. Надо проверить. Надеюсь, там мне кто-нибудь откроет. Ну, что за абсурд? Как такое возможно? Может быть тараканов во всём подъезде травят, а меня предупредить забыли? А МарьМихална? Просто кукухой поехала?

Оборачиваюсь к лестнице. Клëпа. Она стоит на верхней ступени и сверлит меня неподвижным взглядом. Глаза её горят зеленым, будто два светодиода.

Я прижимаюсь спиной к холодному металлу и боюсь даже пошевелиться. Отчего-то накрывает визгливым первобытным ужасом, будто я обреченный заяц перед оголодавшим волчарой.

Клëпа единожды взмахивает хвостом.

Каких невероятных усилий стоило мне шевельнуть рукой и хлопнуть по бедру, подзывая собаку к себе. Клёпа дёргает башкой, откидывая длинные кудрявые уши, и цокает по лестнице вниз. Бодает мою ладонь своим холодным рыльцем, и я выдыхаю. Что за дурацкое наваждение?

Четвёртый и пятый этажи оказываются тоже безжизненными. Я осматриваю квартиру Сергея, ищу его телефон, но не нахожу. Снова стучусь к МарьМихалне, но в ответ слышу только злобное сопение. От безнадёги тащусь к себе и падаю на кровать. Сил нет совершенно, все оставила в подъезде на ступенях. К деду идти боюсь до иктоы. А может стоило бы. Глядишь, какой-нибудь телефон, да отыскался. Надо будет с балкона покричать… Глотаю слезы и не замечаю, как проваливаюсь в густую и чёрную, будто нефть, бездну без снов.

***

Вдыхаю носом. Наконец-то. Глубоко и свободно. И просыпаюсь от резкой разъедающей вони. Только и успеваю перекатиться на живот и свеситься с кровати, когда меня выворачивает наизнанку. Боже мой, что это??? Утираю губы рукавом, прижимаю к лицу подушку. Как отвратительно! Вытягиваю из-под себя простыню, обматываю ей лицо, оставляя только щёлку для глаз. Поднимаюсь на ноги и сталкиваюсь лицом к лицу с МарьМихалной с деревянной бельевой прещепкой на носу. Она, перекошенная от злости, красная и вспотевшая, стоит посреди моей комнаты с помятой полторашкой в руках и раз за разом крестит меня дрожащими пальцами.

– Вы это… Чего? – выдавливаю я из себя, и примирительно поднимаю ладони. – Всё нормально, это я, Настя!

– Ведьма! – шипит МарьМихална и срывает с бутылки зубами пластиковую крышку.

– Да что вы заладили, ведьма, ведьма! Такая большая а в сказки верите! Ай!..

Она плещет на меня желтоватой едкой жидкостью, попадает на одежду и даже волосы.

– Ведьма! Дьявольская сволочь! – МарьМихална бросает на пол опустевшую баклажку и достаёт из кармана растянутой вязанной кофты зажигалку с голой потертой девкой. Мясистая щека бабы нервно дёргается. – Сожгу тебя, тварь! Это ты виновата!

За закрытой входной дверью заходится яростным лаем Клёпа. Она хлещется всем телом о полотно и дерет его когтями.

– Давайте не будем!.. – испуганно вякаю я, но толстуха вжикает колесиком по кремню и зажигает трепещущий огонёк.

Клëпа орёт совсем не по-собачьи, в последний раз врезается в косяк и затихает. А через секунду я слышу, как хлопает дверь у деда, затем тихий нарастающий шелест и плеск воды в туалете. Цокот когтей по ламинату, короткий рык, и МарьМихална ревёт от боли, роняет зажигалку, вертится волчком, пытаясь отодрать вцепившуюся ей в затылок Клепу. А та с каждым оборотом закручивается вокруг нее будто змея – бесконечно длинная, уходящая нижней половиной мокрого пушистого тела куда-то в сторону туалета. Клёпа сжимает челюсть, трясёт и мотает голову бабы. Кровь пропитывает рыхлую кофту, струится по грузным ногам, лужей расходится по полу. МарьМихална падает не четвереньки, хрипит, Клёпа перехватывает шею удобнее и в два коротких щелчка с влажным хрустом перекусывает. Бабье тело валится на пол, всё ещё дергаясь, а Клёпа разжимает пушистые петли вокруг него и, скоро перебирая передними лапами, втягивается обратно в туалет. Причём голову МарьМихалны она продолжает держать в пасти. Я, словно в трансе, бреду за ней, глядя в изумрудные глазища. Босиком по тёплой вязкой крови, по холодному полу. Смотрю, как Клёпа погружается в унитаз, пытаясь утянуть за собой голову, но та не проходит. Тогда собака снова вгрызается в затылок с короткими выжженными пергидролем волосами, череп трещит и ломается, сминается, крошится и исчезает в сливной трубе, оставляя после себя только темно-багряную воду.

Я протягиваю руку к бочку и по инерции сливаю воду.

Мне больше не страшно. Я больше ничего не чувствую.

Вновь дверь дедовской квартиры ударяется о стену, как будто приглашая меня. Я стягиваю с лица простыню, оставляю её на полу ванной, и, вдыхая терпкий смрад, иду в коридор, в подъезд. Ныряю в узкую длинную прихожую стариковский квартиры. Вонь стократ усиливается. Кишка заканчивается дверью. Я толкаю её и оказываюсь…

В гнезде.

Собранное из книг сумасшедшего деда, из газет и лотереек МарьМихалны и нот бездарного Коленьки. На каждой страничке пульсирующий эмбрион: какой не больше фасолинки, а какой и с яйцо. Ворох бумаги высится до потолка, обложенный телами, когда целыми, когда кусками, жителей моего подъезда.

Вот и сам Коленька. Лежит лицом вниз, изломанный настолько, что больше напоминает уродливый свастон. Рядом его матушка без руки и половины лица. В ногах у них Сергей, я узнала его исключительно по рыжим кудрям, так как всё остальное -- подсохшее кровавое месиво. Сальный алконавт со своей подругой, дед, не такой уж и распухший, как мне представлялось. Какая-то каша из требухи и костей – понятия не имею, кто это. Сверху на ней смятая голова МарьМихалны с ещё едва подергивающимся веком.

Клëпа заботливая мать, её дети будут сыты. Она подходит ко мне со спины, я слышу шаги по полу, стене, потолку. Мне на нос капает тёплая вязкая слюна. Я поднимаю лицо и встречаюсь с ней взглядом. Клёпа смотрит вкрадчиво и верно.

– Хорошая девочка… – я поднимаю руку и касаюсь кончиков её свисающих мокрых ушей.

Старый платяной шкаф, облепленный пленкой-самоклейкой под бамбук, потихоньку открывается, и я вижу макушку с ярко-розовым ежиком волос, выглядывающую из него.

***

Главное в нашем деле что? Правильно. Подобрать верный ключ. Я сосредотачиваюсь на образе девчонки, спасенной мною от злобного обрыгана три с гаком месяца назад. Впрочем, он осатанел не на пустом месте, конечно. И если все это время я металась вслепую, то сегодня у меня надёжный проводник – окровавленная салфетка. Июль, оказывается, всё это время бережно хранил её у себя, козёл инфернальный. И никогда не поверю, что он просто про неё “забыл”.

Одной рукой сжимаю клочок бумаги, покрытый бурой коркой, второй перебираю ключи. Давай, найдись… Холодный, холодный, холодный…

Какой же дурацкой идеей было тащить её в Лимб! Зачем я вообще во всё это впуталась? Почему не прошла мимо? Эх, доброта моя горемычная… В первую же ночь после этого во сне ко мне явился Владыка. Сын Зари!.. До этого я видела его лишь единожды, давным-давно на Лысой горе. Тогда он в обличье чёрного козла в душистом облаке можжевелового дыма страстно целовал меня, а потом вручил связку ключей и подарил силу. Правда, отнял душу, но без неё живется даже легче. Нет камня в груди, ничего не душит не давит, не болит…

В это раз Сын Зари был в ярости. Пока я выторговывала у лысого и вечно сонного Харона убежище в Лимбе в обмен на свои волосы, эта дурашка, девка-ворожея, стащила щенка адской гончей из зреющей охотничьей стаи Владыки.

А я просила, просила ничего не трогать!

Оставить присматривать за ней Июля было такой же тупой идеей, как напрячь кота сторожить кусок жирнющего лосося. Подозреваю, что именно он и натолкнул девчонку на сомнительный шаг, но фиг, конечно, демон в чем признается. Такова его натура… Сколько уже лет он мой фамильяр, а всё не может избавиться от старых привычек. Души ему подавай!

Задеваю мизинцем металл крохотного кривого ключика, и он кажется тёплым. Сжимаю его в руке – и точно! Радостно вскрикиваю, выцепляю его из связки и вставляю в замочную скважину. Проворачиваю, а затем медленно приоткрываю дверь.

С ног сбивает резкая омерзительная вонь от которой тут же начинают слезиться глаза.

– Вот блин!..

Морщусь, закрываю лицо рукавом.

– Я помогу, – слышу над ухом шепот, будто шорох высокой травы, и меня накрывает тёплым благоухающим одеялом с ароматом ландыша и липового мёда.

– Спасибо, Июль.

Заглядываю в комнату и у меня подкашиваются ноги.

– Твою ж мать… – присвистываю и выбираюсь наружу, пряча позвякивающие ключи в глубоком кармане плаща.

А на что я рассчитывала? Столько времени прошло…

Гнездо гончей с выводком зреющих щенят, гора трупов вокруг, воздух, раскрашенный миазмами и наполненный мухами. Тварь успела устроить из подъезда настоящие охотничьи угодья, перекрыв все пути к отступлению мороком и заперев несчастных в ловушке. У входа в комнату стоит белая, как полотно, девчонка, а над ней на потолке рычит и капает слюной уже вполне оформившаяся тварь, размером и мордой больше похожая на волосатого динозавра, чем на собаку. Я цыкаю на неё, и тварь замолкает, послушно припадая к штукатурке. Чувствует своих.

Смотрю на девчонку с укором и болью, долго собираюсь с мыслями.

– Я же просила тебя ничего не трогать, – выдаю, наконец, севшим голосом и качаю головой. – Ну почему ты меня не послушалась! Смотри, что ты наделала!

– Я?.. – она растерянно хлопает на меня глазами.

– Вы никогда не слушаете… Сколько раз я уже зарекалась помогать людям… – тяжело вздыхаю. – Июль! Надо собрать выводок и вернуть домой.

Квартирку наполняет тёплый ветер. Он, до того окутывающий меня, как мантия, поднимается с моих плеч и несется по комнате разгоняя вонь разложения. Июль ловко поднимает листы с эмбрионами, осторожно закручивает их в вихри и вереницами уносит прочь, в шкаф. Гончая обеспокоено скулит, но я смотрю на неё и улыбаюсь:

– Не переживай, всё с ними будет хорошо. Никто твоих деток не обидит.

Тогда тварь успокаивается и лёгким прыжком перебирается с потолка на пол, подволакивает длинное тело к моим ногам и обкручивается вокруг них. Я треплю золотистую шерсть на ее макушке и снова смотрю на девчонку.

– Я заберу её, –– указываю на гончую, – с собой. А тебе теперь со всем этим жить, н-да…

– Я не понимаю!.. – скулит девчонка и оседает на пол, пряча лицо в ладони.

– Слушать надо, когда тебе что-то говорят!

– Клёпа… – шепчет она сквозь всхлипы, и тварь тут же отлипает от моих ног, скользит к ней и начинает жирно вылизывать хозяйские руки.

Надо же. Какие нежности.

Девчонка отводит их от лица и прижимает к себе гончую.

– Не переживай, – мягко шепчет ей Июль едва различимо, но я всё равно слышу, – ты с ней обязательно ещё увидишься. В аду.

Он коротко смеётся и покидает комнату, оставляя её смраду и тлену.

– Ко мне! – командую коротко, и гончая послушно несется в шкаф по моей указке.

Звякнув ключами, машу растекающейся по полу девчонке на прощание и ухожу, скрипнув старой дверцей.