Хорошая, нужная вещь

Двери троллейбуса с грохотом сомкнулись за спиной Тамары Фёдоровны. Она огляделась. Сразу за остановкой громоздилось здание три-в-одном: автомойка, кальянная и Макдональдс. Справа начиналась территория городской больницы — пятиэтажная коробка в бело-голубом сайдинге и огромное поле, вдоль которого теснились брошенные наспех автомобили. Вдалеке за сугробами угадывалось белое одноэтажное здание морга, из его длинной чёрной трубы вываливались серые клубы дыма. За больницей и моргом начинался лес. Грустные ели сгибались под тяжестью снега, голые ветви берёз кололи низкое небо.

Тамара Фёдоровна обогнула Макдональдс и пошла по протоптанной тропинке через поле. Прямо над ним наискосок летел чёрный ворон. С высоты его полёта люди казались горстью семечек, рассыпанных на белом снегу. Ворон раскатисто каркнул и несколько семечек подняли вверх лица.

Тамара Фёдоровна шла, глядя под ноги — лишь бы не оступиться. Дойдя до здания, облицованного грязно-белой плиткой, она вошла в приёмную. В коридоре переминались с ноги на ногу несколько человек с чёрными пакетами. Тамара Фёдоровна молча встала за ними. Через пару минут с улицы зашёл мужчина. Тамара Фёдоровна узнала его — это он приезжал вчера вместе с бригадой Скорой, предлагал ускоренную процедуру регистрации и помощь с организацией похорон. Проходя мимо, мужчина, не здороваясь, скомандовал:

— Пойдёмте.

Тамара Фёдоровна покорно пошла за ним в кабинет и села на стул, на который указал мужчина.

— Паспорта.

Она зашуршала пакетом и достала два паспорта: свой в коричневой потертой обложке и совсем новенький, красный — паспорт сына. Мужчина застучал по клавиатуре.

— Кем приходитесь усопшему?

— Матерью.

Тамара Фёдоровна разглядывала ритуального агента. Молодой мужчина, лет на десять младше её Володи. Мутные голубые глаза в паутине сосудов (наверное, курит много). Рубашка плохо отглажена (видимо, не женат). Синяя жилетка того гляди треснет (поправился, но не хочет этого замечать). Тамара Фёдоровна пыталась представить, чем живёт этот холодный как февральский сугроб мужчина, только бы не думать о том, зачем она здесь.

Агент распечатал пачку документов и протянул их вместе с паспортами.

— Подпишите там, где галочки, и проходите к моей коллеге на оплату, — мужчина кивнул в сторону соседнего стола. — С вас двадцать три тысячи семьсот.

— А вещи? Вещи вам отдать? — спросила Тамара Фёдоровна, теребя пакетик.

— Нет, вещи потом принесёте, — сказал агент, не скрывая раздражение. — Я же вам вчера ещё сказал, чтобы вы сразу оплатили вскрытие. Тогда сейчас мы бы уже начали готовить покойного. А теперь ждите, вам позвонят.

Тамара Фёдоровна кивнула и подошла к соседнему столу. Вчерашний вечер мелькал в голове колючими вспышками. Тело сына на полу в комнате. Его землистое лицо. Впавшие глаза. Засохшая рвота на шее и на полу. Холодный лоб, к которому она долго прижималась губами. Как в детстве, когда проверяла его температуру во время простуд.

Молодая агентша вцепилась в банковский терминал. Острые чёрные ногти стучали по пластику, пока она набирала нужную сумму. Тамара Фёдоровна приложила к терминалу карточку.

— Помощь с поминками не нужна? — спросила агентша, гоняя во рту жвачку.

— Нет, не будет никаких поминок, — ответила Тамара Фёдоровна и двинулась к выходу.

Конечно, ей звонили коллеги сына из бюро, какие-то его друзья и бывшие одноклассники. Но мысль о том, чтобы собирать этих незнакомых людей и принимать неловкие соболезнования, вызывала у Тамары Фёдоровны тошноту. На похороны мужа восемь лет назад она приглашала каждого, кто выходил на связь. Тогда казалось важным всех собрать, поплакать вместе, вспомнить былое. Сейчас всё это было лишним, ненужным.

Единственного сына Тамара Фёдоровна провожала в последний путь одна. Оплатила гроб, катафалк и грузчиков. На кладбище стояла и смотрела, как могильщики швыряют лопатами мёрзлую землю. Затем поцеловала фотографию сына в рамочке, положила её на ледяной холмик и уехала домой на рейсовом автобусе.

***

Прошло четыре года, похожих друг на друга как листы отрывного календаря, который висел на кухне Тамары Фёдоровны, и однообразных как передачи по телевизору, которые она смотрела каждый день.

В обычный осенний день Тамара Фёдоровна зашла в местный «Магнит». Она всегда брала тележку, хоть никогда и не покупала помногу. На дно тележки она укладывала полиэтиленовый пакет с кошельком внутри. Тамара Фёдоровна всегда ходила в магазин со своим пакетом. Дело было даже не в экономии, ей просто не нравились «маечки» из супермаркета, сделанные из хлипкого целлофана. Совсем другое дело — прочный полиэтиленовый пакет, с которым она ходила уже не первый год, так что даже рисунок стёрся. Кажется, когда-то на нём была изображена барышня в красной помаде, прижимающая к щеке алую розу. Ни от цветка, ни от барышни почти ничего не осталось, краска сохранилась только по углам.

Магазин начинался с овощного отдела. Тамара Фёдоровна оторвала пару одноразовых пакетиков от общего мотка и убрала в карман пальто — потом можно будет расфасовать в них куриные ножки на заморозку. Взяла ещё пару пакетиков, раскрыла их, послюнявив как следует сухие пальцы, и положила внутрь пару крупных ровных картофелин и небольшую свеклу. В молочном отделе прихватила сливочное масло по акции и двинулась в бакалею. Там взяла пачку макарон «рожки». Она всегда выбирала именно такие — в память о студенческом общежитии и о том, как они с Пашей, тогда ещё женихом, а не мужем, питались одними «рожками», посыпанными сахарным песком.

Из сладостей Тамара Фёдоровна больше всего любила сливочную помадку с цукатами. Смаковала её с чаем, откусывая по маленькому кусочку, и особенно радовалась, когда на зуб попадался сладкий цитрусовый цукат.

Очереди на кассе не было, она расплатилась за товары и отказалась от маленького разноцветного пакетика, который предлагали в подарок за покупку от двухсот рублей. Это были то ли игрушки, то ли какая-то нелепая бижутерия. Тамара Фёдоровна видела, как радуются этим пакетикам дети, а ей они были без надобности, одним словом — мусор.

На выходе из супермаркета стоял небольшой прилавок с товарами из Китая. Тамара Фёдоровна иногда покупала там недорогие мелочи для дома вроде чайного ситечка или мыльницы. В этот раз внимание Тамары Фёдоровны привлёк маленький домик из прозрачной пластмассы с двумя круглыми присосками вместо окон. Скучающий продавец, проследив за взглядом пенсионерки, стал нахваливать:

— Эту кормушку можно повесить прямо на окно и наблюдать за птицами. Их очень хорошо берут, как раз в зиму. У меня всего пара штук осталась.

В тот день Тамара Фёдоровна принесла домой не только продукты, но и кормушку с пакетом сырых семечек. И с тех пор стала наблюдать за птицами — сперва осторожно, прячась за занавеской как ребёнок, а затем в открытую, сидя у самого окна и прихлёбывая чай со сливочной помадкой.

Повинуясь неведомому птичьему расписанию, синицы каждый день прилетали в одно и то же время. Тамара Фёдоровна не сразу, но научилась различать их. Большие синицы носили строгие чёрные капоры, лазоревки щеголяли в элегантных голубых беретах. Самцы отличались от самок толщиной чёрной полосы, разделяющей их животики надвое. Каждое утро Тамара Фёдоровна насыпáла в кормушку свежие семечки, а себе заваривала чай и садилась у окна.

Новый год пенсионерка давно уже не праздновала, разве что спать ложилась немного позже обычного и готовила на ужин салат оливье. Но в том году она решила сделать себе подарок и досидеть до курантов. Подарком стала большая керамическая чашка, которую она купила в «Фикс-прайсе». Среди многих других с новогодними ёлочками и снегирями она приметила её — большую, глянцево-белую, с выпуклой синицей на боку.

В новогодние каникулы, которые ничем не отличались от обычных будней, Тамара Фёдоровна вышла из дома и встретила у подъезда семью, недавно переехавшую в квартиру на первом этаже. Молодая пара, чуть за тридцать, и мальчик лет шести. Мужчина лентой привязывал к ветке клёна кормушку, сделанную из пятилитровой пластиковой бутылки. Сын возился рядом в снегу. Жена держала в руках два пакета из-под молока с аккуратными прямоугольными дырками. Тамара Фёдоровна прошла мимо, бросила сухое приветствие в сторону соседей, а про себя подумала: «Понавешают же мусора на деревья…».

На следующий день, когда утренний чай был заварен, а свежая порция семечек лежала в кормушке, птицы не появились. Тамара Фёдоровна, теребя занавеску, смотрела в окно. Затем приподнялась на цыпочки, взглянула на площадку возле подъезда и заметила движение у кормушек. Тогда она достала из морозилки кусочек сала, ниткой привязала его к кормушке и высыпала на оконный отлив щедрую горсть семечек. Но птицы так и не прилетели.

Прошла неделя. На полках «Магнита» грустили шоколадные Деды Морозы и наборы ёлочных шаров с жёлтыми ценниками. Тамара Фёдоровна шла по магазину с тележкой, в которой лежала связка розовых сосисок и пачка «рожков». Отдел сладостей она и вовсе обошла стороной — список покупок пришлось сократить, чтобы хватило на кедровые и грецкие орехи, которые так любят синицы.

По пути домой, уже во дворе пенсионерка снова увидела соседей: мальчишка выбежал из подъезда первым, за ним вышли родители. Пара о чём-то оживлённо беседовала, направляясь к своему автомобилю. Мальчик с разбегу рухнул в огромный сугроб и начал лепить снежки.

— Платон, иди сюда! — закричала ему мать, открывая заднюю дверь машины.

«Господи, что за имена пошли, — думала Тамара Фёдоровна. — Ещё бы Аристотелем назвали! От горшка два вершка и на тебе — Платон».

Первый снежок оставил белую кляксу на фонарном столбе, второй полетел в клён, но не попал, задев кормушку-пятилитровку. Несколько синиц с недовольным писком перелетели с клёна на берёзу.

— Платон, ну что ты делаешь? Давай сюда, опоздаем же! — прокричала ещё раз мать, и мальчик, отряхивая варежки, побежал к машине.

«Что за люди, ребенка нормально воспитать не могут! Мой Володенька никогда себя так не вёл». Когда Тамара Фёдоровна доковыляла по нечищенному тротуару до подъезда, автомобиль соседей выехал со двора.

«Небось ещё и семечки жареные насыпали или вообще хлеб заплесневелый…». Пенсионерка положила пакет с продуктами на скамейку и, держась двумя руками за проржавевшую ограду, шагнула в палисадник. Снега было выше колена. Брючины задрались и влажный холод коснулся распухших икр, стянутых капроном. Дотянувшись до первой кормушки, Тамара Фёдоровна вцепилась в неё и, покачнувшись, дёрнула вниз. Семечки рассыпались, оставляя ровные лунки в рыхлом снегу. Тамара Фёдоровна сняла по очереди все кормушки и, победно сжимая в кулаке три разноцветных ленточки, двинулась к помойке.

Поднявшись в квартиру, Тамара Фёдоровна скинула намокшие сапоги, прошла в кухню прямо в пальто и села у окна. Её взгляд упал на тёмный квадрат выключенного телевизора, и в отражении она увидела обесцвеченную копию себя: сжатые в ниточку губы, глубокая складка между бровей, пузырящееся пальто.

Тамара Фёдоровна перевела взгляд на фото, висевшее в рамочке над столом. На снимке она сама, только на двадцать пять лет моложе. С завивкой на волосах и красной помадой на губах, она широко улыбалась, отчего на щеках появились озорные ямочки. С двух сторон её обнимали любимые мужчины — Паша и Володя.

— Да что же это я, сынок? — тихо сказала она вслух. Последнее слово утонуло в визгливой трели дверного звонка. Тамара Фёдоровна вздрогнула и пошла в прихожую.

— Кто?

— Это ваш сосед с первого этажа, — ответил голос сквозь слои дерева, поролона и дерматина.

Тамара Фёдоровна зажмурилась. «Господи, как он узнал? Неужто видел меня? Стыдно-то как…» Приоткрыв дверь, она увидела того самого соседа, который вешал кормушки.

— Кажется, вы оставили на скамейке, — сказал он со смущённой улыбкой и протянул ей облупленный пакет, в котором лежали две упаковки орехов, макароны и сосиски.

— Ой, да… спасибо, — ответила Тамара Фёдоровна, принимая у него из рук холодный и мокрый от снега пакет. Мужчина кивнул и сбежал вниз по лестнице. Тамара Фёдоровна, бросив покупки в коридоре, вернулась на кухню и села у окна. Одна за другой к кормушке начали прилетать синицы.

***

Так для Тамары Фёдоровны всё вернулось на свои места: и синицы, и её утренний ритуал. Только теперь у него был горьковатый привкус, который не могла подсластить даже сливочная помадка. Она продолжала кормить птиц, пока те с приходом весны не переместились в окрестные леса, чтобы вывести птенцов.

Весна в тот год выдалась ранней. К середине апреля растаял даже самый большой сугроб, с которого зимой дворовые ребятишки катались на ледянках, а в палисаднике у подъезда зацвели тюльпаны. Тамара Фёдоровна сняла кормушку с окна и убрала её на антресоль.

Перед Пасхой магазин наполнился разноцветными куличами и наборами для окрашивания яиц, а на кассу выставили ведёрки с веточками вербы. Тамара Фёдоровна купила самый маленький кулич, а яйца решила красить по старинке — луковой шелухой. Она как раз поставила кастрюльку на плиту, когда услышала длинный тревожный звонок в дверь — сосед с первого этажа.

— Здравствуйте, извините, что беспокою. Тут такое дело… — начал было он, но перебил собственную мысль и продолжил после паузы. — Ну вот, мы с вами и не познакомились толком, а я к вам с просьбой… Меня Костя зовут. А вас?

— Тамара Фёдоровна.

— Тамара Фёдоровна, мне очень неловко просить, но обратиться больше не к кому. Мы с семьёй в вашем городе недавно, рядом никого нет, а мне сейчас позвонили, сказали, что Аню — это моя жена — забрали в больницу. То ли сердце, то ли аппендицит, ничего не понятно…

Костя тараторил, глядя куда-то в сторону, и теребил кольцо на безымянном пальце. Тамара Фёдоровна впервые внимательно рассмотрела его. У него были мягкие, даже немного женственные черты лица — аккуратный нос и пухлые губы. Длинные волосы с отросшей челкой убраны за уши. Одет в спортивные брюки и красную футболку, на груди рисунок — чёрный ворон и надпись на английском, которую Тамара Фёдоровна не могла прочесть.

— Мне надо в больницу ехать, а Платон — это наш сын — не может оставаться дома один, в больницу я его не хочу тащить, может вы за ним присмотрите, пожалуйста? — под конец своей сбивчивой речи Костя посмотрел прямо в глаза Тамаре Фёдоровне, и отказать она не смогла.

— Хорошо, только подождите минутку, мне нужно плиту выключить.

Они вместе спустилась на первый этаж. В прихожей обувь валялась как попало — детская вперемешку со взрослой, но при этом вкусно пахло дорогим ароматом для дома. Платон стоял посреди коридора и смотрел на Тамару Фёдоровну, во взгляде — страх пополам с любопытством. Выслушав сбивчивый рассказ отца, он произнёс тихо, но уверенно:

— Пап, я с тобой поеду.

Костя присел на корточки рядом с сыном и стал говорить ему про больничные инфекции, про недавний карантин и что им с мамой будет спокойнее, если он подождет их дома. В конце концов Платон кивнул, отец обнял его, и когда входная дверь закрылась, мальчик обратился к Тамаре Фёдоровне:

— А с мамой всё будет хорошо?

— Если честно, я не знаю. У вас карты есть?

— Какие карты? — удивился Платон.

— Обыкновенные, игральные.

— Нету.

— Тогда погоди минутку, я сейчас принесу, — и скрылась за дверью.

Вернувшись в квартиру соседей, Тамара Фёдоровна прошла на кухню, достала из коробочки потёртую колоду и начала тасовать.

— Сейчас мы у карт спросим.

— Что спросим?

— Ну как что — всё ли будет хорошо с твоей мамой.

— А как? — Платон подвинулся ближе, переводя взгляд с Тамары Фёдоровны на мелькающие у неё в руках карточные рубашки.

— Сейчас увидишь. Моя бабушка, Софья Ильинична, была гадалкой и научила меня кое-чему. Есть одно гадание, оно очень сильное и никогда меня не подводило. Я к нему только в очень важных случаях обращаюсь. Если сойдутся все карты — значит вернётся твоя мама жива-здорова.

Платон сидел, открыв рот и даже вопросов не задавал, завороженный магическим ритуалом. А Тамара Фёдоровна привычными движениями раскладывала пасьянс «Косынка». Уже много лет она практиковалась в складывании пасьянсов, сидя перед телевизором, чтобы чем-то занять руки.

Когда на столе остались лежать четыре одинаковые стопки разномастных карт, Платон поднял глаза на Тамару Фёдоровну и спросил:

— Что это значит?

— Карты сошлись, значит с твоей мамой всё будет хорошо, — сказала Тамара Фёдоровна, собирая колоду.

Лицо Платона скривилось, рот сполз вниз и он разрыдался отчаянно и громко, совсем как младенец. Тамара Фёдоровна замерла на несколько секунд, затем бросила карты, сгребла Платона в охапку и расплакалась вместе с ним.

***

Перед первым сентября на полках «Магнита» появились тетрадки, карандаши и прочие товары для школьников. Тамара Фёдоровна шла по рядам супермаркета налегке, рядом катил тележку Платон. В ней лежали куриные ножки, картошка и сложенный надвое полиэтиленовый пакет.

— У тебя всё к школе готово? — спросила Тамара Фёдоровна.

— Да, мама с папой давно заказали всё на «Вайлдберриз», даже рюкзак. Такой классный, с «Майнкрафтом»!

— Может тортик возьмём, как считаешь?

— А давайте лучше сливочную помадку?

— Это само собой! Но тортик тоже надо, всё-таки у тебя сегодня был последний день в садике, надо это отметить.

Обсудив все виды тортов, что были в магазине, Тамара Фёдоровна и Платон выбрали «Птичье молоко» — любимый торт мамы Платона. По дороге к кассам мальчик спросил:

— Тамара Фёдоровна, а вы придёте ко мне на первое сентября?

— А мама с папой что говорят?

— Они сами хотели вас позвать, только им всё некогда, сами знаете.

— Ну, если они меня позовут, то я с радостью приду.

Тамара Фёдоровна расплатилась за покупки и начала складывать их в пакет. Платон заскулил:

— А как же «Скрепыши»?

— Это что ещё такое?

— За покупку должны давать подарок — «Скрепыши», у меня коллекция!

Тамара Фёдоровна обратилась к кассирше:

— Говорят, нам ещё подарок какой-то полагается? Дайте, пожалуйста.

Кассирша, которая уже начала пробивать товары следующего покупателя, с безразличным видом бросила на стол три разноцветных пакетика. Платон с нетерпением разрывал их один за другим, доставая небольшие резиновые игрушки с петельками. Достав последнюю, мальчик взвизгнул и начал тыкать ею Тамаре Фёдоровне в лицо:

— Смотрите-смотрите, у меня такого нету, это самый редкий, юбилейный!

Она смотрела на Платона, на красную резинку у него в руках и улыбалась. Тамара Фёдоровна так и не поняла, что это за штуковина, но раз она приносила столько радости, значит это была хорошая, нужная вещь.