Хороший

Уведомление о регистрации нового гражданина

Имя: Юрий
Номер кластера: 778-01-499/К
Дата активации: 247-й цикл Эпохи Симбиоза
Статус: Невротипичный (V-класс)

В приемном отделении Инкубатора сектора «Гармония» царил привычный успокаивающий гул. Мониторы над каждой капсулой транслировали фирменные мантры Корпорации Здоровья: «Твоя тревога — наша общая радость», «Синдром — это путь», «Отклонение — основа порядка».

Юрий моргнул. Свет был слишком ярок, воздух слишком стерилен, а тишина в его голове — оглушительна. Он попытался сесть, но тело слушалось с непривычной, пугающей четкостью. Рядом, в соседней капсуле, девушка ритмично билась головой о мягкий край ложа, напевая мелодию из рекламы корма для плотоядных растений. Это считалось нормой — так она синхронизировалась с биением сердца своего симбионта, живущего в стенном раструбе.

— Класс «V»? — раздался удивленный шепот медтехника Фло, выглядывающего из-за стойки. Его левый глаз смотрел куда-то в сторону, а правый был нарисован перманентным маркером на веке. Это было его «выражение индивидуальности». — Ты глянь, Фола, прямоходящий здоровяк.

Фола, чья голограмма была одета в траур по ее собственной, давно утраченной тени, прошелестела:
— Ошибка замеса. Сбой протокола. Таких не бывает уже двести циклов.

Юрий встал. Он чувствовал себя странно пустым. Ему не хотелось ни с кем сливаться разумом, не хотелось немедленно вступить в интимную связь с ближайшим источником тепла, и, что самое ужасное, его совершенно не мучила клаустрофобия. Он чувствовал себя... нормально. И это было чудовищно.

Он был детищем профессора Арно Клауса.

Профессор Клаус жил на верхнем уровне Башни Изоляции, в секторе, который все называли «Музеем ошибок». Там хранились артефакты Древнего Мира — книги без картинок, стулья на четырех ножках (неустойчивая, опасная конструкция!), и даже «репродуктор морали» — прибор, который древние люди называли «телевизором» и который, по легендам, внушал всем одинаковые мысли.

Клаус был гением. И, по меркам Симбиоза, абсолютно, клинически, социально опасным уродом. Он не верил в коллективные галлюцинации. Он не участвовал в еженедельных Ритуалах Сопричастия, когда все граждане должны были одновременно испытать оргазм от прикосновения ветра (ветра не было, его генерировали специальные машины). Он утверждал, что ветер — это просто движение воздуха.

— Вы все больны, — говорил он Совету Попечителей, пока те ласково поглаживали свои многочисленные фантомные конечности. — Ваша стабильность — это стагнация. Ваша инклюзивность — это тюрьма, где каждый надзиратель — сумасшедший, а каждый заключенный думает, что он на курорте.

Совет смеялся. Их смех был похож на крик павлинов, которым защемляет хвост дверью. Это было прекрасно.

Клаус пошел дальше. Он создал «Регрессор». Машину, которая отключала в эмбрионах гены, ответственные за невротическое разнообразие. Он не лечил — он вырезал. Он создавал пустоту там, где должна была цвести прекрасная, истеричная, навязчивая жизнь.

И появился Юрий. А за ним — еще двенадцать. Идеально сбалансированные. С ясным умом. Со стабильной психикой. Чудовища в мире, где каждый был прекрасен по-своему.

Проблемы начались не сразу. Сначала «невротипичные» просто не понимали правил. Юрий, придя в столовую, спокойно съел свою порцию и ушел, не оставив половину «в дар голодающим субличностям». Это вызвало сбой в пищевом конвейере. Другая, по имени Ира, увидев гражданина в приступе «вертикального экстаза» (он стоял на голове и цитировал инструкцию к пылесосу), не присоединилась к нему, а просто спросила, не нужна ли ему помощь. Мужчина рухнул. Его экстаз был разрушен эмпатией, лишенной иронии.

Катастрофа нарастала. «Невротипичные» начали разговаривать друг с другом шепотом. Они строили логические цепочки. Они пытались чинить сломанные вещи, вместо того чтобы поклоняться им как артефактам Великого Слома. Они перестали бояться теней, и тени, лишенные внимания, поблекли.

Общество Симбиоза держалось на всеобщем, согласованном безумии. Безумие было клеем. Если один человек переставал верить, что стена — это дверь, дверь захлопывалась навсегда, и тот, кто пытался в нее войти, разбивал нос. Если один человек переставал верить, что луна — это глаз Великого Червя, следующий шаг танцора мог провалиться в реальность, и он сломал бы ногу.

«Невротипичные» были вирусами реальности.

Профессор Клаус с восторгом наблюдал за распадом. Он ходил по улицам и видел, как люди замирают, столкнувшись с вопросом, на который у них нет ритуального ответа. Девушка, которая раньше считала, что она — стеклянная, и это давало ей право требовать, чтобы ее носили на руках, вдруг увидела себя в отражении «невротипичного» здорового человека и разбилась. В прямом смысле. От ужаса перед собственной целостностью.

Но тут вмешался Совет. Они не стали уничтожать «невротипичных». Уничтожение — это агрессия, а агрессия не инклюзивна. Они сделали лучше. Они объявили их новой формой отклонения.

— Смотрите, — вещали глашатаи с цветными газами изо рта. — Апатия! Безразличие! Хроническое отсутствие синдрома! Это же новая, редкая, удивительная мутация! Давайте любить и их!

Их назвали «Апатиками». Для них открыли специальные клубы, где можно было просто сидеть и молчать. Психиатры Симбиоза ласково объясняли «невротипичным»: «Ваша пустота — это такая же полнота, только навыворот. Ваша неспособность к истерике — это глубокая, скрытая истерика. Вы — вершина инклюзивности!».

Юрий и его братья по разуму попали в ловушку. Их нормальность была признана болезнью, и эта болезнь оказалась востребована. Их пытались лечить, пытаясь вернуть им здоровое безумие. Им вживляли фобии (боязнь четных чисел, боязнь собственного имени), но те не приживались. Организм отторгал неврозы.

Тогда общество сделало последний шаг. Оно ассимилировало пустоту.

Была создана новая религия — Апофеоз Пустоты. Её адепты пытались достичь состояния «невротипичности» через сложные практики: они медитировали, чтобы перестать слышать голоса, они занимались спортом, чтобы заглушить навязчивые движения, они читали книги (специально написанные ИИ) чтобы привить себе логическое мышление.

Мир сошел с ума окончательно. Теперь безумцы пытались стать нормальными, а нормальные (Юрий и его группа) с ужасом наблюдали, как их внутренняя тишина превращается в новый, модный культ.

Профессор Клаус смотрел на это из своего Музея ошибок. Он записывал последние наблюдения в свой дневник (бумажный, единственный в этом мире):

«Я хотел создать лекарство. Я создал новый наркотик. Я хотел вернуть им разум, а они объявили разум галлюцинацией. Они инклюзивны настолько, что могут включить в себя даже меня. Я — часть их системы, потому что я — самое редкое отклонение: здоровый человек, который этого стесняется».

Он отложил ручку и выглянул в окно. Внизу, на площади, Юрий стоял в центре круга. Вокруг него прыгали, кричали и бились в конвульсиях люди, пытаясь стать такими же, как он — спокойными. Они молились на его пустоту. Они жаждали его скуки.

Юрий поднял голову и встретился взглядом с профессором. В его глазах не было благодарности. В них не было ничего. Абсолютная, пугающая, идеальная норма. И в этом «ничего» Клаус прочитал свой приговор. Он не создал новый вид людей. Он просто вывел новую породу богов, которым не было дела до своих фанатиков.

В этот момент стена позади Клауса покрылась письменами. Это были признания в любви от его собственного, давно покинутого разума. Система добралась и до него.

Клаус засмеялся. Сухим, здоровым смехом, который звучал здесь как оскорбление.

— Гениально, — прошептал он. — Я — ошибка в их коде. Но код настолько совершенен, что любая ошибка просто становится новой функцией.

Он включил Регрессор. Но не для того, чтобы создать еще здоровых. А чтобы запустить процесс регресса в самом обществе — заставить их забыть, что такое нормальность вообще.

Машина загудела. Через мгновение профессор Клаус забыл, зачем он ее включил. Он почувствовал непреодолимое желание выкрасить левую руку в синий цвет и танцевать вальс с кактусом.

— О, — сказал он, улыбаясь новой, прекрасной, инклюзивной улыбкой. — Вот теперь я чувствую себя собой.

Внизу, Юрий моргнул. Ему показалось, или воздух стал чуть теплее? Или это просто ветер? Но ветра ведь не было... Или был? Он вдруг поймал себя на мысли, что ему не все равно. Эта мысль показалась ему такой острой, такой неправильной и пугающей, что на мгновение он почувствовал... тревогу. Настоящую, здоровую тревогу.

А потом толпа фанатиков накрыла его с головой, радуясь, что их бог, наконец, начал проявлять первые признаки нормального для всех остальных безумия. Инклюзивность восторжествовала.