Хозяин Аляски

Солнце заливало всю палату. За окном шумела дорога, изредка перекрываемая голосами птиц, Калуга в этом году весной выдалась зеленая и теплая. В палате пахло хлоркой и больничной едой.

Виктор Иванович сидел на койке, откинувшись на подушку. Руки лежали поверх одеяла. Пальцы сами собой сжимались в кулак и разжимались. Привычка.

На тумбочке рядом с кнопочным телефоном, очками в черной оправе и колодой карт лежала книга. «Александр Баранов и Тихоокеанская империя». Книга совсем новая, страницы заложены на середине.

— Деда!

В дверях стояла Соня, тринадцать лет, с косичками и пакетом в руках. За ней Федя, высокий, стриженый под ноль, и мать их Оксана с мужем Женей. А следом, поправляя на плече сумку, вошла Марина.

— О, банда явилась, — сказал Виктор Иванович. Голос у него был жесткий, глубинный, но сейчас звучал спокойно. — Проходите, давайте, что на пороге встали.

Соня бросилась к нему, чмокнула в щетинистую щеку. Федя кивнул, пожал крепкую руку старика и положил на тумбочку пакет. Оксана оглядела палату: три койки, сейчас свободны две, сосед на процедурах.

— Как ты, пап?

— Как в санатории, — буркнул Виктор Иванович. — Кормят только хуже. Совсем разучились людей кормить. Ты мне мясца привезла?

— Привезла, — Оксана достала из сумки сверток. — И сало как просил, и огурцы.

— И самогон? — бровь поползла вверх. Брови у него были густые, нахмуренные даже когда улыбался.

— Нет, — твердо сказала Марина, усаживаясь на стул рядом. — Врач сказал никакого самогона тебе Витя! Итак до больницы себя довел!

— Эх, — Виктор Иванович махнул рукой. — Ну хоть мяса дайте, а то на одних кашах скоро загнусь.

Марина вздохнула, но улыбнулась.

— Ты вечно с едой недоволен. Помню, как в тот раз всех накормил, а потом объявил, что это собачатина. Сестра моя потом два года не разговаривала с тобой.

— А чего? — Виктор Иванович захохотал. — Все хвалили же. «Ой, какой рецепт, никогда такого не ели». А я честно сказал. Когда доели.

— Мы до сих пор вспоминаем, и друзьям всем рассказываем какой ты у нас приколист, — покачала головой Оксана.

— Ну и рассказывайте, я вам еще много историй уморительных не рассказывал с молодости из Норильска.

Соня устроилась на краю кровати, поглядывая на деда.

— Деда, а правда, ты один свинью завалил? Мама говорила вчера когда тебе мясо жарила.

— О, это история, — Виктор Иванович откинулся на подушку. — Женя с Федей тут, значит, неделю обещали помочь. Все никак. То работа, то дела. А свинья уже такая что стоять не хотела, ворота ломала. Я и говорю: ну, раз не хотите помогать, то и мяса хренушки вам. Выпил двести грамм, вышел во двор, раз и все.

— И как? — Соня округлила глаза.

— А никак. Кулаком промеж глаз ей тюк! Рука то, она у меня тяжелая была. И сейчас еще, — он поднял кулак, — тяжесть есть. Свинья упала, и все. Потом разделал, кровянку сделал, сало засолил.

Федя, стоявший у окна, хмыкнул.

— Дед, ну я же маленький был... Учеба там, подработка...

— Не маленький, а ленивый, — поправил Виктор Иванович, но без злобы. — Сейчас-то хоть понял что деду помогать надо? Дед не вечный.

— Понял...

— А карты играть научился? Вчера вечером я тут всех раздел. Медбрата ночного и того в пух и прах.

Федя улыбнулся.

— Так я и не удивлен, тебя вообще фиг победишь.

— А ты думал, — Виктор Иванович подмигнул. — Завтра вернетесь с Женей, я с вами сражусь. Ты готов?

— Готов, — кивнул Федя.

— Ну смотри. Я на выписку играть буду. Если проиграете мне кроликов после выписки покупаете. Я уже решил, надо еще завести. И пару гусей. И сарай для кур починить, а то крыша дырявая.

— Успеешь еще, — сказала Марина тихо.

— Успею, — согласился Виктор Иванович. — Куда я денусь.

Поговорили еще. Оксана рассказала про работу, Федя про свои дела. Соня показывала рисунки, которые нарисовала в школе. Солнце переползло с кровати на стену, потом стало спускаться к полу.

— Тебе отдыхать надо, — сказала Марина, поднимаясь. — Придем завтра.

— Приходите, — кивнул Виктор Иванович. — И самогон принесите.

Поцеловали. Соня обняла, Федя и Женя пожали руку. Оксана поправила одеяло. Марина задержалась на секунду у двери, оглянулась.

— Лежи.

— Лежу, — буркнул он. — Иди уже.

Дверь закрылась. В палате стало тихо. За окном все так же шумела дорога, и птицы, и где-то капала вода в умывальнике.

Виктор Иванович потянулся к тумбочке, взял книгу и очки. «Александр Баранов и Тихоокеанская империя». Нашел закладку. Глава про тысяча восемьсот пятый год. Он читал медленно, водя пальцем по строчкам, иногда хмурился.

«…после разгрома крепости Якутат колония оказалась на грани гибели. Баранов, раненый, измученный, вынужден был просить помощи у директоров компании…»

«Вот ведь вляпался мужик, — подумал Виктор Иванович. — Кругом враги, люди голодные, а ему еще и из Петербурга пишут, чтобы пушнину давал. Какую пушнину, когда тут выжить бы…»

Глаза слипались. Книга тяжелела в руках.

Он положил ее на грудь, прикрыл глаза. В голове сами собой пошли мысли:

Соседу обещал пару литров самогона поставить, а он металл мне вывезти поможет. Надо еще на рынок на малинники съездить свиням отходы купить. Да соседке огород вспахать надо. И в гараже порядок навести, инструмент разложить…

Солнце ушло. В палате стало серо и тихо. Книга медленно съехала с груди, уперлась в одеяло.

Дверь приоткрылась, заглянула медсестра. Посмотрела, подошла тихо, поправила одеяло, подняла книгу, положила на тумбочку.

Потом повернулась и вышла, притворив дверь.

За окном все так же шумела дорога. Светило солнце, пели птицы.

В палате было тихо.

Глава 1. Новая жизнь

Первым ударил запах. Не больница, не хлорка и сигаретный шлейф соседа по палата. Что-то тяжелое, жирное, с рыбой и дымом. Ворвань. Он знал этот запах, когда держал свиней и кормил их рыбными отходами с базы. Так пахло после недели немытых рук.

Потом пришли звуки.

Где-то рядом глухо шумел прибой. За стеной глухо и размеренно стучали топоры. Под чьими-то шагами тонко скрипели половицы. Низкие и гортанные голоса тянули непонятные слова.

Виктор Иванович открыл глаза.

Потолок был бревенчатый. Темный, с паклей в щелях и янтарными каплями смолы на сучках. Не больничная побелка и не натяжной потолок. Просто бревна, тесаные топором и уложенные одно на другое.

Он повернул голову.

Слева от кровати находилось окно. Маленькое, в два бревна вырезанное. Вместо стекла что-то мутное и желтоватое пропускало серый свет. Бычий пузырь. Он видел такие только в фильмах про старое время.

Справа стоял стол. Сбитый из толстых досок, на нем глиняная кружка, свечной огарок в железной плошке и несколько пузырьков. В углу висел образ в окладе, и перед ним теплилась лампада. Красный огонек дрожал и бросал тени на стены.

Где он?

Он попробовал пошевелиться и сквозь зубы выдохнул от боли.

Правая рука. Все тело казалось чужим и тяжелым, но рука болела особенно сильно. Ноющее плечо, локоть, который не разгибался до конца, и плохо слушающиеся пальцы. Поверх кожи виднелись грязные тряпки.

— Александр Андреевич!

Голос раздался совсем рядом. Виктор Иванович перевел взгляд.

На табурете у кровати сидел человек. Незнакомое, усталое лицо с седой щетиной. Засаленный кафтан, в руках тряпка и плошка с темной жижей. Лекарь или врач, по виду — корабельный.

— Очнулись, — тихо сказал человек. — А мы уж думали, Господь прибрал.

Рядом, на стуле у изголовья, сидела женщина. Русское платье с меховой оторочкой и какие-то бусы на шее. Смуглое лицо с широкими скулами, волосы заплетены в косы. Темные и внимательные глаза смотрели настороженно. В руках она держала чашку, от которой шел пар.

— Воды, — хрипло выдавил Виктор Иванович.

Чужой, не его голос. Будто кто-то другой говорил его мыслями.

Женщина поднесла чашку и придержала затылок. Питье оказалось горьковатым и теплым, видимо травяной отвар. Он сделал два глотка и откашлялся.

«Бред, — подумал он. — Сейчас очнусь в палате, с Соней и книгой».

Он попробовал пошевелить пальцами правой руки. Больно, но пальцы шевелились медленно и туго. Это не его рука. Его руки были жесткими, натруженными, с черными ногтями. А эта узловатая, с крупными венами и старым шрамом через всю ладонь.

Он перевел взгляд на левую руку. Такая же старая, жилистая. Не его.

— Что со мной? — спросил он.

Лекарь склонился над рукой и ответил:

— Рана ваша, Александр Андреич. Кость срослась, да плохо. Воспаление. Я вам примочки делаю, отвар пьете. — Он помолчал. — А вы, простите, не слушались. Силенок много было, сами все норовили...

— Где я? — перебил Виктор Иванович.

Лекарь удивленно поднял брови.

— Как где? В Ново-Архангельске, вестимо. В вашем доме, Александр Андреич.

Ново-Архангельск.

Он читал про это вчера. Или когда это было? Лежал в больнице и читал книжку. Про Баранова, про Русскую Америку, про то, как строили крепость и воевали с индейцами. Глава про тысяча восемьсот пятый год.

«Бред, — снова подумал он. — Тяжелый бред. Температура, вот и мерещится».

Но боль в руке была настоящей. И запах ворвани настоящий. И этот лекарь в засаленном кафтане, и женщина с темными глазами. Он закрыл глаза, потом открыл снова. Ничего не изменилось.

— Александр Андреич, — лекарь осторожно тронул его за плечо. — Вы нас слышите?

— Слышу, — ответил чужой хриплый голос. — Не глухой.

«Вляпался, — подумал он. — Точнее, я вляпался. Куда только?»

— Александр Андреич, — снова заговорил лекарь. — У вас жар. Вам надо лежать. Я сейчас еще отвару дам...

— Погоди, — Виктор Иванович перевел дыхание. — Какой нынче день?

— Месяц? Октябрь, Александр Андреич. А число седьмой, кажись. Или восьмой.

Октябрь тысяча восемьсот пятого года.

Он помнил из книжки: битва при Ситке была в октябре тысяча восемьсот четвертого. Значит, прошел почти год. Он — Баранов. Раненый, старый Баранов, который...

Мысль оборвалась. Слишком много всего.

«Спокойно, — велел он себе. — Сначала осмотреться, потом паниковать».

Он сел, опираясь на левую руку. Правая болела, но терпеть можно. Лекарь всполошился и запричитал, но Виктор Иванович отмахнулся.

— Зеркало дайте.

Женщина — жена, понял он, Анна Григорьевна молча встала и вышла. Вернулась с небольшим зеркалом в деревянной оправе.

Он взял его левой рукой и поднес к лицу.

Из зеркала смотрел старик. Седая голова с зачесанными назад волосами. Обветренное лицо с глубокими морщинами, будто ножом прорезанными. Густые и нахмуренные брови. А глаза цепкие, мужицкие, не старые.

«Виктор Иванович, — подумал он. — Или теперь Александр Андреевич?»

Он провел пальцами по лицу. Шершавая кожа, колючая щетина. Не его лицо. Но оно теперь его.

Он отдал зеркало и прикрыл глаза.

— Что у нас с запасами? — спросил он.

Лекарь замялся и переглянулся с Анной.

— Александр Андреич, вам бы...

— С запасами, я спрашиваю, — голос стал тверже. — Мука, крупа, соль. И с рыбой как?

— Скудно, — тихо ответила Анна. — Очень скудно. Еле до весны дотянем.

Виктор Иванович кивнул.

«Понял, — подумал он. — Первым делом хлеб. Потом укрепления. Потом все остальное».

Он посмотрел на свою правую руку, перетянутую грязными тряпками.

— Руку надо разрабатывать, — сказал он лекарю. — Примочки это хорошо, но без движения затечет и не подниму потом. Будем делать.

Лекарь хотел возразить, но Виктор Иванович перебил:

— Не спорь. Делай, что говорю.

Командная привычка сделала голос жестким. Лекарь замолчал и кивнул.

Дверь скрипнула и отворилась.

Вошедший был лет сорока, не больше. Обветренное и скуластое лицо, сюртук, под которым угадывалась кожаная куртка. Руки в смоле, видно только с верфи или с корабля. Он снял шапку, перекрестился на образ в углу и повернулся к кровати.

— Александр Андреич, — глухим голосом сказал он. — Беда.

Кусков. Иван Кусков. Виктор Иванович узнал его не по лицу, а по тому, как он держался. Спокойно, но напряженно. Человек, который привык докладывать плохие новости.

— Докладывай, — твердо велел Виктор Иванович.

— Якутат, — Кусков сжал шапку в руках. — Сожгли дотла. Двадцатого августа.

Виктор Иванович нахмурился.

Якутат. Он читал про это в книжке. Крепость на материке, важная база. Тлинкиты напали и перебили всех.

— Потери?

— Четырнадцать русских, — глухо ответил Кусков и опустил глаза в пол. — И около двухсот пятидесяти алеутов и чугачей. Партия Демяненкова вышла в море, и их бурей накрыло. Никто не спасся.

В комнате стало тихо. За стеной глухо и размеренно стучали топоры, и где-то вдалеке лаяла собака.

— Батраков? — спросил Виктор Иванович. — Начальник крепости?

— Убит, — Кусков поднял глаза. — Иван Иванович. Тлинкиты ворвались и перерезали всех. Крепость сожгли, пушнину забрали, запасы...

Он не договорил.

Промышленник у двери — Максим Холмогоров, вспомнил Виктор Иванович — глухо выругался и сплюнул на пол.

— Все, — сказал он. — Конец нам. Надо на Кадьяк уходить, пока не поздно. Пока эти... — он махнул рукой в сторону окна, — не пришли сюда.

— Не уходить, — сказал Виктор Иванович.

Все посмотрели на него.

— Не уходить, — повторил он. — Укрепления готовить. Переписать всех, кто может ружье держать. И запасы переписать: муку, крупу, соль, рыбу. К вечеру чтоб на столе было.

— Александр Андреич, — лекарь осторожно тронул его за плечо. — Вам нельзя волноваться, у вас рука...

— А ты помолчи, — жестко посмотрел на него Виктор Иванович.

Лекарь отшатнулся.

Кусков стоял и смотрел на правителя. В его глазах застыло удивление. Такого Баранова он не помнил. Баранов был жестким, да. Но после ранения все ждали слабости. А этот...

— Сделаем, Александр Андреич, — сказал Кусков. — Я распоряжусь.

— И людей подними, — добавил Виктор Иванович. — Кто есть: промышленников, креолов, алеутов. Всех, кто может стрелять. Укрепления проверить, пушки осмотреть. Порох переписать.

Кусков кивнул и вышел.

Максим у двери помялся, потом спросил:

— Александр Андреич... А ежели они придут? Тлинкиты? У нас тут и сотни бойцов не наберется, а у них вон сколько.

— Придут так встретим, — ответил Виктор Иванович. — У нас пушки, а у них луки. И стены наши.

— Так у них ружья есть, — не унимался Максим. — Бостонцы продают им.

— А у нас пушки, — повторил Виктор Иванович. — И голова на плечах. Иди, делай что сказано.

Максим вздохнул, почесал затылок и вышел.

В комнате остались Виктор Иванович, Анна и лекарь.

«Люди в панике, дай им задачу, займи делом. А там разберемся».

Он посмотрел на свою правую руку.

— Помоги сесть, — сказал он Анне. — И одеться.

— Александр Андреич, — лекарь снова попытался возразить. — Вам лежать надо, у вас жар...

— Потом отлежусь, — отрезал Виктор Иванович. — Сначала дело.

Он попробовал встать. Тело слушалось плохо: ноги дрожали, и в голове шумело. Анна поддержала под локоть.

— Сядь, — тихо сказала она. — Посиди, привыкни. Не спеши.

Он посмотрел на нее. Темные спокойные глаза смотрели внимательно и изучающе. Она видела, что он чужой. Или чувствовала.

— Ладно, — сказал он. — Посижу.

Он сел на край кровати и опустил ноги на пол. Дощатый пол был холодным и шершавым. Босиком. Он только сейчас заметил, что разут.

— Сапоги дайте, — сказал он.

— Успеется, — Анна присела рядом. — Сначала отвар допей. И кашу поешь. Сил набираться надо.

Она подала чашку. Он взял ее левой рукой, а правую держал на весу — больно было опускать.

Пил молча.

За стеной глухо и размеренно стучали топоры. Где-то резко и гортанно кричали по-алеутски. Пахло дымом и морем.

«Это не бред, — подумал он. — Бред так не пахнет и так не болит».

Он допил отвар и поставил чашку.

— Что с «Невой»? — спросил он. — Лисянский?

— Ушла, — ответила Анна. — В августе. В Кронштадт. Лекаря оставили — вот его, — она кивнула на лекаря. — Сказали, поможет.

Лекарь поклонился. Виктор Иванович посмотрел на него.

— Как звать?

— Тимофей, — ответил лекарь. — Тимофей Зубов. С «Невы» я, корабельный лекарь.

— Добро, Тимофей, — сказал Виктор Иванович. — Руку мне вылечи. Нужна будет.

Лекарь кивнул.

Виктор Иванович посмотрел на дверь, за которую только что вышел Кусков.

«Якутат сожгли. Потери двести пятьдесят человек. Людей нет, запасов нет. Индейцы вокруг. А в Петербурге только пушнину требуют».

Он закрыл глаза.

«Вляпался. Точно вляпался».

Когда лекарь вышел, Анна помогла ему снять рубаху.

Виктор Иванович посмотрел на себя.

Тело было старым, но крепким. Широкая грудь, мощные плечи, рабочие. Живот не висел, и под кожей прощупывались мышцы. Шрамы на боку, на левом плече, на руках. Где-то ножом, где-то пулей.

«Нелегкая жизнь была у Баранова», — подумал он.

Особенно заинтересовало то, что он увидел под рубахой.

Поверх тела висела кольчуга. Короткая, до пояса, из мелких железных колец. Тяжелая — даже сидя, он чувствовал ее вес. Он провел пальцами по кольцам — холодные, плотно сплетенные.

— Это что? — спросил он.

Анна посмотрела удивленно.

— Кольчуга, Александр Андреич. Вы ее после прошлогоднего ранения носить начали. Говорите, помогает.

«Помогает, — подумал он. — От стрел, наверное. Индейцы стреляют пули отскакивают. Думают, колдун».

Он вспомнил, что читал в книжке. Баранов носил кольчугу и специально позволял индейцам стрелять в себя. Пули отскакивали, и те верили, что русский правитель неуязвим.

— Тяжелая, — сказал он.

— Привыкнете, — ответила Анна. — Вы уже привыкли. И не снимали почти. Сейчас видно из-за болезни ослабли.

Он кивнул. Кольчуга хорошая вещь. В жизни такие только в кино видел. А здесь реальная защита.

Анна помогла ему снять кольчугу на время, чтобы осмотреть руку. Под кольчугой оказалась еще одна рубаха, тонкая, из грубого полотна.

— Грязи много, — сказал он, глядя на грязные тряпки на руке. — Сменить надо.

— Тимофей боялся, — ответила Анна. — Говорил, рана открыться может.

— Откроется зашьем, — Виктор Иванович поморщился. — Грязь хуже. Позови его, пусть перевяжет по-новому. И кипятком чтоб тряпки обдал.

Анна вышла.

Он остался один.

Он поднял правую руку и согнул в локте. Больно, но жить можно. Пальцы сжал в кулак — медленно, с трудом. Разжал.

«Шевелятся. Значит, не отсохла».

Он провел пальцами левой руки по правому предплечью, туда, где под тряпками чувствовалось уплотнение. Кость срослась криво. Неправильно. Лекарь, видно, не умеет править такие переломы. Да и какие в тысяча восемьсот пятом году врачи? Пилили, прижигали, молились.

«В Калуге такие переломы за полчаса правили бы. Гипс, физиотерапия. А здесь тряпки и отвар».

Он вздохнул.

— Ладно, — сказал он вслух. — Разберемся.

Вернулась Анна, а с ней лекарь. Тимофей принес чистые тряпки и пузырек с какой-то жидкостью.

— Кипятком обдал? — спросил Виктор Иванович.

— Обеспокоился, — кивнул Тимофей. — Как велели.

— Добро. Перевязывай.

Пока лекарь возился с рукой, Виктор Иванович рассматривал комнату.

Дом правителя. Бревенчатые стены, пол из толстых досок. Простая мебель: стол, стулья, сундук в углу. На стене висела карта, нарисованная на коже. На окне бычий пузырь вместо стекла пропускал мутный свет.

За стеной слышались голоса. Кто-то ругался по-русски, кто-то отвечал по-алеутски. На площади кричали новость, и поднимался шум и гул.

«Паникуют, — подумал он. — Весть о Якутате разнеслась».

— Туже, — сказал он лекарю. — Потуже затягивай. Чтоб не болталась.

— Больно будет, — предупредил Тимофей.

— Знаю. Делай.

Тимофей затянул потуже. Виктор Иванович стиснул зубы, но не застонал.

— Теперь, — сказал он, когда лекарь закончил. — Давай про запасы. Подробно. Мука, крупа, соль, рыба. И порох.

Тимофей замялся и посмотрел на Анну. Та кивнула.

— Муки мешков пятнадцать, — начал лекарь. — Крупы меньше. Рыбы вяленой есть, но до весны не хватит. Соль на исходе. Порох...

— Что порох?

— Сыреет, — сказал Тимофей. — В погребах сыро. Если не просушить, то к весне не стрельнет.

Виктор Иванович кивнул.

«Понял, — подумал он. — Задача ясна».

Все ушли.

Лекарь готовить примочки. Кусков собирать людей. Анна осталась. Она поправила одеяло и присела на край кровати.

Молчала.

За окном глухо и ровно шумел прибой. Где-то вдалеке лаяла собака. На площади слышались крики и топот.

— Ты не так смотришь, — тихо сказала Анна. — Не так говоришь.

Виктор Иванович посмотрел на нее. Темные спокойные глаза смотрели настороженно.

— Война меняет, — сказал он. — Я много передумал, пока лежал.

— Может и так, — Анна не отвела взгляд. — Только ты раньше левую руку жалел, когда болела. А сейчас правую тянешь. И говоришь как другие слова знаешь. Не твои.

Пауза. Она не обвиняла и не настаивала. Просто смотрела.

«Заметила, — подумал Виктор Иванович. — Баба умная».

— Я здесь, — ровно сказал он. — И дела делать буду. С твоей помощью, Анна. Ты мне нужна.

Она помолчала, потом кивнула.

— Я велю кашу согреть. И рыбу. Сил набираться надо.

Она встала и пошла к двери. У порога обернулась.

— Ты только... не пропадай, Александр Андреич. Мы тут все от тебя зависим.

И вышла.

Виктор Иванович остался один.

Он посмотрел на свою правую руку, перевязанную свежими тряпками.

«Заметила, — снова подумал он. — Но она не враг. Пока».

Он закрыл глаза.

За стеной постепенно стихало.

Голоса на площади смолкли. Топоры на верфи тоже затихли. Только прибой шумел и лампада потрескивала в углу.

Виктор Иванович сидел на кровати и смотрел на свои руки.

Чужие, старые. Узловатые пальцы, сбитые ногти, шрамы. Он поднял правую руку и согнул в локте. Больно, но терпимо. Пальцы шевельнул слушаются, хоть и туго.

«Никакой это не бред, — подумал он. — Я здесь. В этом теле. И это Русская Америка. Тысяча восемьсот пятый год».

Он вспомнил больничную палату в Калуге. Соню с косичками, Федю, Марину. Книжку про Баранова на тумбочке. Запах хлорки и больничной еды.

«Как так вышло потом разберусь, если время будет. Сейчас главное: люди голодные, индейцы вокруг, запасы горят. А в Петербурге только пушнину требуют».

Он посмотрел на правую руку.

«Рука заживет. Не в первый раз. Разработаю, будет как новое. Ну, почти».

Первым делом укрепления. Вторым запасы. Третьим порох и оружие. И людей переписать, кто на что горазд. Кузнец есть? Плотник? Корабельный мастер?

Он вздохнул.

«В Норильске и не такое разруливали. Бригадиром был на заводе... Теперь бригада это полконтинента».

Он попробовал встать. Ноги дрожали, и в голове шумело. Но он стоял.

Он подошел к окну. Через бычий пузырь почти ничего не видно, только серое небо и смутные силуэты.

«Ладно. Поживем увидим».

За стеной послышались шаги. Анна тихо и быстро говорила с кем-то по-алеутски. Где-то далеко лаяла собака, и другая отвечала ей.

Он повернулся и сел на кровать.

Страха не было. Было любопытство и злость. На себя за старость. На обстоятельства за дурость. На эту землю за то, что она не дает расслабиться.

«Так даже лучше, — подумал он. — Спокойная жизнь не для меня».

Он лег и закрыл глаза.

За стеной все так же шумел прибой. Пахло дымом, морем и ворванью.

Дверь скрипнула, и вошла Анна. Она поставила на стол миску с кашей, подошла и поправила одеяло.

— Спи, Александр Андреич, — тихо сказала она. — Завтра дел много будет.

Он не ответил. Но услышал и согласился.

Дел будет много.