Хозяин Мира: Пилотная Глава

Сознание возвращалось рваными кусками, как будто кто-то собирал разбитое зеркало вслепую.

Сначала — боль.

Не та, что можно описать словами «болит нога» или «горит кожа». Это была боль везде сразу, будто каждая клетка тела вспомнила, что она смертна, и решила разом протестовать.

Потом — запах.

Уголь, мокрый асфальт, электрический озон и что-то сладковато-гнилое — возможно, конский навоз вперемешку с горелой резиной.

Потом — звук.

Далёкий гул моторов, скрип металла, человеческие голоса, лязг трамвайных рельсов, гудок дирижабля где-то высоко над головой.

И наконец — зрение.

Он открыл глаза.

Над ним висело серое небо, перечёркнутое проводами и тросами. По проводам бежали голубые искры. Где-то рядом проехал фаэтон на толстых резиновых колёсах — без лошадей, только тихий вой электромотора и запах нагретого масла.

Он лежал на спине посреди узкой улицы, вымощенной булыжником.

Люди в высоких воротниках, цилиндрах и длинных пальто обходили его, как обходят лужу или дохлую крысу — не глядя, но стараясь не наступить.

Никто не помог.

Никто не закричал.

Просто шли дальше.

Он попытался сесть.

Тело слушалось плохо. Руки дрожали, как у старика после инсульта. Ноги казались чужими.

Он посмотрел на свои ладони — обычные человеческие ладони, с мозолями и мелкими шрамами.

Ни сияния. Ни ауры. Ни той силы, которой он мог разорвать звезду одним желанием.

Он тихо, почти беззвучно засмеялся.

Смех вышел хриплым, как кашель курильщика.

«Ну здравствуй, смертность. Давно не виделись».

Он заставил себя встать.

Мир качнулся.

Колени подогнулись, но он удержался, вцепившись в фонарный столб.

Столб был железный, покрытый облупившейся чёрной краской. На нём висела почти стертая временем табличка:

Rue de la Lumière Éternelle

Запрещено ношение огнестрельного оружия и любых устройств, использующих электричество, порох или химическое топливо

Нарушение карается немедленным разоружением и изгнанием за пределы общины

Он снова хмыкнул.

«По крайней мере, кто-то в этом мире понимает, что такое порядок…»

Он огляделся.

Улица была узкой, но чистой.

По ней ездили фаэтоны и трамваи на электрической тяге.

Над крышами висели дирижабли — огромные, молчаливые, с эмблемами в виде стилизованной молнии.

Люди выглядели как на старых фотографиях Земли конца XIX века, но с одним отличием: у многих на шеях или запястьях светились тонкие металлические браслеты, испускавшие слабое голубое свечение.

Электричество здесь было не просто технологией.

Оно было религией.

Он сделал шаг.

Потом ещё один.

Тело болело, но слушалось.

С каждым шагом он чувствовал, как что-то внутри него медленно просыпается — не сила бога, а просто… человеческая выносливость.

Та самая, которую он когда-то презирал.

«Интересно, — подумал он, — сколько времени пройдёт, прежде чем я начну радоваться тому, что могу просто идти?»

Он доковылял до перекрёстка.

На углу стоял газетный киоск.

На первой полосе огромными буквами:

«Великий Хранитель снова молчит. Уже 47 лет ни одного знамения»

«Церковь Света призывает к бдительности»

Он взял газету дрожащими пальцами.

Дата — 14 апреля 1897 года по местному летоисчислению.

«47 лет без бога…

Значит, тот, кто создал этот мир, давно ушёл.

Или просто забыл заскучав.

Или просто выжидает незваных гостей».

Он положил газету обратно.

Продавец даже не посмотрел на него.

Он поднял взгляд к небу.

Где-то там, за облаками, за дирижаблями и проводами, должен быть выход.

Ключ.

Дверь.

Что угодно.

Но сначала нужно понять правила этой тюрьмы.

Он сжал кулак.

Сила в нём медленно нарастала — пока слабая, как у слабого человека.

Но он знал: она будет расти.

Медленно.

Больно.

Неумолимо.

А вместе с ней будет расти и страх.

Потому что если даже бог может стать смертным…

То что, остаётся от бога, когда он окончательно забывает, кем был?

Он сделал ещё один шаг вперёд.

И впервые за миллионы человеческих лет почувствовал, как бьётся его сердце — неуверенно, тревожно, но упрямо.

Конец пилотной главы