Хозяин Ржи

ПРОБУЖДЕНИЕ

Ночью деревня казалась самой обычной, но когда взошло солнце, Емельян понял: что-то не так. Было слишком тихо — не кричал кочет, не мычали коровы. Только глухая, звенящая — как после удара в тяжелый колокол — тишина. Тишину нарушал лишь промозглый ветер: он завывал в щелях и жалобно поскрипывал дверью развалившегося хлева, в котором спрятался на ночлег Емельян.

Беглец кутался в худой армяк и сквозь щели в стене разглядывал пыльную дорогу. Несмотря на стоявшую зиму, снега совсем не было — только серая, высушенная ветром окаменевшая земля. Хоть в это время года в деревне делать особо нечего, всё равно люди должны кормить скотину, готовить завтрак. Но за всё утро на дороге не показалось даже бродячей собаки.

Нужно было уходить, и желательно сделать это незаметно, не попадаясь на глаза местным. Емельян откопал свое ружье, которое ночью присыпал соломой, и осторожно приоткрыл дверь в пустынный двор. Конечно, нужно было уходить еще до рассвета, но беглец выбился из сил и проспал почти до полудня. Он украдкой шагнул во двор и тут же за спиной услышал чей-то хриплый голос:

— Получай!

Воздух разрезал свист, и спину Емельяна прошила тупая боль.

Он отшатнулся, резко обернулся и едва увернулся от повторного замаха. Неестественно худой, долговязый мужик с тяжелым ухватом в руках яростно наступал на незваного гостя.

Емельян вскинул ружье, и нападавший замер.

— Убирайся с моего двора, варнак! — задыхаясь от гнева, прохрипел хозяин.

— Не поверишь, как раз этим и занимаюсь, — Емельян попятился к калитке, держа оружие наготове, даром что оно было не заряжено.

Увидев, что мужик не преследует его, беглец закинул фузею на плечо и вышел на серую деревенскую дорогу.

Стоял тусклый, такой же пепельный, как и дорога, зимний день. Небо, плотно затянутое облаками, застыло, словно нарисованное. Лишь изредка сквозь неподвижные тучи пробивались скудные лучи студеного солнца. Деревня была пуста: покосившиеся избы следили за Емельяном глазницами черных окон, лишь сиротливый, едва различимый дым из редких труб говорил о том, что здесь еще живут люди. Но на улице, как и прежде, не было ни одной живой души.

Вдоль дороги тянулась вереница небольших одноликих деревянных церквей — их было много, больше десяти. Они стояли друг за другом, срубленные, судя по всему, совсем недавно: светлые бревна еще не успели потемнеть от зимних ветров и времени. Дверь в одну была приоткрыта. Емельян не сдержался и вошел внутрь. В притворе царил сумрак и густо пахло воском. Емельян прошел в молельный зал. Там перед алтарем на скамье сидел высохший мертвец в почерневшей рясе. Покойный застыл, сжимая в костлявых руках медный крест. Из узкого окна на него падал рассеянный луч света, в котором медленно кружилась пыль. Внезапно раздалось тяжелое хлопанье крыльев, и в проеме, заслоняя свет, появилась чёрная голова ворона. Птица разинула клюв, и зал наполнился истошным, хриплым криком.

Емельян бросился вон из храма и выбежал на морозный воздух. Вновь оказавшись на крыльце, он спиной отошел от церкви, не сводя с нее глаз. Он заметил, что церковь была построена в спешке. Это выдавали неотесанные бревна и щели, наспех забитые сухим мхом. Когда Емельян оторвал взгляд от храма и огляделся, по спине пробежал холодок: церквушки сомкнулись вокруг него правильным, пугающим кругом. Одинаковые серые срубы обступили его плотной стеной, и Емельян оказался в самом центре этого безмолвного хоровода.

Ветер принес тонкий, надрывный скрип колес. Беглец огляделся и увидел в сизой дымке старика, который, согнувшись в три погибели, толкал перед собой расхлябанную тележку. Сам не зная зачем, Емельян направился к нему.

— Бог в помощь. — Емельян подошел ближе и замер: из тележки, прикрытый мешковиной, виднелся бледный труп.

Старик остановился, смерил незнакомца выцветшими глазами и вытер костлявой рукой пот со лба.

— Я тебя раньше не видал, — прохрипел он и медленно, дрожащими пальцами поправил край дырявой мешковины, сползший с окоченевшего лица покойника, прикрыв перед этим сухой ладонью остекленевшие глаза трупа, которые пялились в мутное небо, и лишь после этого он снова поднял глаза на чужака.

— Бог оставил это место. А вот ты можешь подсобить. Нужно дотянуть эту ношу до мертвецкой.

— Отчего ж не помочь доброму человеку? — бодро отозвался Емельян.

Он схватил телегу и рванул в путь, но тут же резко остановился, подняв облако пыли:

— А куда везти-то?

— А вон туда, — старик указал скрюченным пальцем на чернеющий на окраине села дом.

Емельян помчал надсадно дребезжащую телегу, а старик, нелепо семеня, старался за ним поспеть.

— Земля замерзла, — запыхавшись, проговорил старик. — Всех покойных сюда стаскиваем, покуда земля не оттает. А мертвых-то нынче развелось больше, чем живых. Спорынья проклятая выкосила урожай, теперь голодный мор косит людей.

Емельян слушал молча, поглядывая на подпрыгивающий на ухабах труп в тележке.

Мертвецкая уже издалека смердела тленом. Чем ближе они подходили к мрачному осклизлому срубу, тем гуще становился тяжелый, сладковатый дух разложения. Если бы Емельян что-то ел, его непременно бы вывернуло наизнанку.

У порога он со стариком подхватил окоченевшую ношу. Распахнув тяжелую, перекошенную дверь, они внесли тело внутрь. Здесь, за толстыми стенами, стылый и неподвижный воздух был куда холоднее, чем на улице. В вязкой полутьме, пластами лежали друг на друге полчища почерневших мертвецов. Тела многих из них изгибались в неестественных позах. Они лежали, скрючившись, с разинутыми в немом крике ртами, вытаращив в ужасе стеклянные глаза и раскинув, словно в безумном танце, высохшие, потемневшие конечности.

Емельяну почудилось, что еще мгновение назад все здесь извивались, переплетаясь, точно змеи на адской сковородке, но стоило незваным гостям отворить дверь, как покойники застыли в этом безумном танце смерти.

Они бросили свою скорбную ношу в груду покойников. Мешковина, укрывавшая мертвеца, сползла, обнажив бледное тело с высохшими и почерневшими, как у остальных обитателей этого дома, конечностями. Емельян похолодел, заметив, что с покойника в нескольких местах были аккуратно срезаны куски мяса. В тот же миг мертвец снова распахнул веки, вперив сверлящий взгляд в притащившего его сюда чужака. Емельян попятился, но споткнулся о чью-то руку — та с сухим хрустом отломилась, и он тяжело рухнул на землю.

— Пойдем, нечего здесь задерживаться, — бросил старик, обдав морозный воздух мертвецкой паром изо рта и безучастно глядя на распластавшегося. — Непогребенные мертвецы — неспокойные.

С этими словами он укрыл своего покойника и вышел в студеную серость улицы. Емельян не спеша встал, отряхнулся, еще раз оглядел мертвецкую и вышел вслед за стариком.

Старик стоял на крыльце, глядя на маячивший в мареве хоровод церквей; он мерно посасывал зажатую в зубах трубку и щурился, выпуская в морозный воздух едкую струйку дыма. Как только Емельян показался в дверном проеме, старик, не оборачиваясь, проговорил:

— Уходить тебе надобно. У нас в селе чужаков не чествуют.

С этими словами он подхватил свою тележку и побрел туда, откуда пришел.

— Старче! — окликнул его Емельян. — А что это за храмы? — спросил он, указывая на сомкнувшийся вдали хоровод.

Старик остановился, почти исчезая в густом облаке собственного дыма, и обернулся в сторону церквей.

— Уходить тебе надобно, — повторил он.

Старик уже собрался идти дальше, но снова замер и глухо бросил через плечо:

— Не ходи туда.

Загадочный старик продолжил путь, оставляя за собой лишь расползающуюся по воздуху полоску дыма. А Емельян так и остался на крыльце, глядя вслед ветхому силуэту, уходящему в звенящую пустоту ледяного полдня, и слушая, как затихает в морозной тишине надрывный писк колес.

Нужно было поскорее убираться из этого проклятого села. Местные его видели, а значит обязательно донесут ближайшему приставу — и тогда не избежать ему свидания с «госпожой петлёй». Беглец пошёл прочь из села, но вопреки наказу старика решил срезать путь через обитель храмов.

Когда он проходил мимо молчаливых, плохо отёсанных стен, его окликнул женский голос:

— Эй!

Он огляделся — никого.

— Кто здесь?

— Это я. Я здесь!

— Да где же?

— Я в доме!

Емельян наконец понял, откуда идет звук, и пошёл к стоявшей в стороне избе. Старая, покосившаяся, она смотрела на него наглухо заколоченными окнами и дверями.

— Помоги нам, нас заколотили в этом доме!

— Кто вас заколотил? За что так с вами обошлись? Чем провинились вы, что вас заживо хоронят в этой избе?

— Люди решили, что мор заразен. У кого в семье умирает человек, тех запирают в доме вместе с покойным, чтобы не разносить хворобу.

— Но я видел, как старик вывозил мертвеца на телеге вон туда, — Емельян хотел было указать на чернеющий вдали одинокий хлев, но, спохватившись, что собеседница его не видит, опустил руку. — Почему старика никто не замуровал в избе с его покойником?

— Всё не так просто, добрый человек, — с тоской проговорил голос из застенка. — Ты ведь видел тело покойника... Помоги нам. Выпусти нас.

— Но… я не могу… — Емельяну нельзя было задерживаться здесь: это грозило ему самому быть схваченным и оказаться в кандалах.

— Эй, бродяга! — раздался голос за спиной.

Емельян обернулся и увидел грузного помещика в кафтане с засаленным бархатным воротником. По обе стороны от него выстроились мужики, вооруженные охотничьими фузеями.

— Ты кто такой и откуда у тебя ружьё? — по-хозяйски спросил помещик и продолжил уже настороженно: — Сегодня утром в деревню пришел солдат, сказывал, что ночью его ограбили и отобрали оружие.

Люди, стоявшие рядом, вскинули свои стволы.

— Сдай оружие, мил человек, — процедил один из них.

— Но я ничего не нарушил! — запротестовал Емельян.

— Нарушил, не нарушил — исправник разберется, а с ружьем все одно тебе в нашем селе делать нечего.

— Ну, раз нечего, тогда я пошел, — беглец отвернулся и поспешил прочь из этого гиблого места.

Раздался грохот выстрела, пуля со свистом ударилась в бревенчатый угол избы и щепа брызнула Емельяну в лицо.

— Стоять! — скомандовал один из тех, что были с ружьями.

Делать нечего, пришлось ему воротиться и отдать ружьё.

ПРИГОВОР

Под конвоем Емельяна привели к угрюмому срубу без единого окна, который служил в селе тюрьмой. Тяжелая дверь со скрипом захлопнулась, и щелкнул засов. Внутри сразу воцарился полумрак, лишь сквозь щели в рассохшихся бревнах пробивались тонкие, как иглы, лучики света.

В этой темнице не было ни лавки, ни даже клочка соломы — только голые стены да спертый воздух, пахнущий плесенью. На земле в углу сидел щуплый, взъерошенный мужичонка с заросшим щетиной желтым лицом и лихорадочно блестевшими глазами. Емельян сделал шаг в темноту и рухнул прямо на земляной пол.

Мужичок тут же подсел ближе и протянул костлявую руку:

— Стёпа.

— Емельян, — отозвался хмурый гость, не подав руки.

Стёпа немного подержал ладонь в воздухе, затем опустил её и как ни в чем не бывало продолжил:

— А тебя за что сюда упекли?

Емельян промолчал, отвернувшись в сторону.

— Ладно, не хочешь — не говори, — ничуть не обиделся Стёпа. — А хочешь, расскажу, за что меня?

— Нет.

— А я всё равно расскажу…

— Мор пришел в село внезапно. Словно кто-то невидимый прошел сквозь меня. Словно ветер качнул колокольчик, и тот прозвонил: «дзынь-дзынь»… По нам прозвонил, выходит.

Сначала пал весь скот, затем стали умирать люди. Похоронить успели только тех, что преставились первыми — повезло им, так сказать! — загоготал рассказчик.— А потом ударил мороз, и земля сделалась как камень. Все, кто опоздал помереть, теперь лежат в общем сарае. Навалены друг на друга, белые как полотно и инеем припорошенные. Ждут, когда оттепель придет, чтоб их в яму скинули.

Емельян подумал, что и сам Стёпа в этом тусклом свете отдает трупной желтизной, будто оживший покойник.

— У моего дружка Федьки от голода невеста померла. Пожениться хотели, да мор скосил девку. И Федор решил, — рассказчик понизил голос до шепота, — спуститься в загробное царство и вернуть её.

Емельян пытался делать вид, что не слушает, но Стёпа не умолкал.

— Он прознал — не спрашивай как — где в лесу зарыта ведьма, что стоит на рубеже между миром живых и мертвых. Вчерась мы с ним сивухи тяпнули для храбрости да пошли в чащу могилу искать. Откопали гроб... Ведьма там лежала — кожа черная, сухая, к костям прилипла, а зубы оскалены, будто она и в могиле чему-то радуется. По уговору Федька должен был лечь на её место, а я — крышку закрыть и прикопать его. Ненадолго, на одну минуту — этого в аккурат хватит. В царстве мертвых время иначе течет: там минута — за год идет. Он должен был там со смертью сторговаться, не спрашивай как... Ну вот, накрыл я гроб, присыпал землицей и стал ждать. Тут хмель в голову ударил, и я прикорнул. Проспал-то всего ничего, а другу в тесноте воздуха не хватило. Застрял он в загробном царстве навсегда... Откопал я уже холодное тело. Ведьму обратно в домовину сунул, а Федьку на плечо взвалил и в деревню потащил.

Стёпа замолчал.

— Нам обоим Варя люба была, — продолжил он надтреснутым голосом. — Но её отец выбрал, вестимо, Фёдора — у того родители богатые. А я… Да что я… Само собой, все решили, что я его из мести извёл.

Степан снова замолк и уставился в пустоту перед собой.

— И знаешь, что самое чудное? — заговорил он вновь, подаваясь вперед. — Когда я в лесу у разрытой могилы уснул, знаешь, отчего проснулся? Сон мне привиделся, будто друг меня за плечо трясет и шепчет: «Я всё понял, Стёпа. Земля мертвых ест, а нас — зерном кормит. А как кормить перестали — так она сама за нами пришла».

Я его во сне-то и спрашиваю:

— Ты нашёл Варвару?

А он мне:

— Нет её здесь пока.

Представляешь? А потом еще добавил: «Спаси её душу грешную. Не дай солдату её Хозяину Ржи на заклание отдать».

Степан поднял на Емельяна лихорадочный взгляд.

— Слыхал я, сегодня утром в село солдат пришлый забрел. Надо бы с ним потолковать… Что это он сделать-то замышляет?

Вечером опять лязгнул засов, и узникам сунули миску овсяной затирухи да корку черствого хлеба, замешанного на лебеде. Узкие полоски света, просачивающиеся сквозь щели в бревнах, стали тускнеть, пока не угасли вовсе. Тишина липкой пеленой облепила стены темницы, не впуская ни единого звука извне — даже ветер, до этого завывавший в щелях, успокоился. В этом безмолвии слышно было только, как сидельцы по очереди жадно прихлебывают из миски.

***

— Я прикорнул в овраге у большой дороги, а пока спал, этот негодяй обворовал меня: украл ружье, десять целковых и хлеб.

Солдат стоял у окна, заслоняя скудный утренний свет и отбрасывая на пол длинную тень.

В тесной, пропахшей пылью канцелярии за столом сидел судья — плешивый старик с желтой кожей и непрестанно трясущейся нижней челюстью. Рядом расположился помещик, пленивший Емельяна. Третьим за столом сидел старейшина села — человек с осунувшимся, землистого цвета лицом и глубокими впадинами вместо глаз. Напротив них на лавке теснились Емельян со Степой. За их спинами стояли конвоиры с ружьями.

— Говоришь, это твое ружье? – прервал его Емельян. – Скажи тогда, что это за модель?

Солдат замялся:

— Это... это... а я почем знаю? Что дали, с тем и воюю.

— Воюешь, значит? – не унимался Емельян. — А в каких битвах ты участвовал?

— А я откуда знаю, что за битвы? Говорят: иди туда. Все, кого встретишь на пути — это враг, в него, значит, и стрелять надобно.

— Царь-батюшка... — прошептал судья и закашлялся.

Емельян усмехнулся, и тут ему в голову пришла дерзкая идея.

— Я не воровал ружьё! — громко сказал Емельян. — Этот человек — дезертир, и его нужно судить по военным законам. Я отобрал у него ружьё и хотел отвести к коменданту, но он сбежал от меня.

Судья грозно посмотрел на солдата, и тот втянул голову в плечи. Служивый, кажется, не знал, что сказать — таких обвинений он точно не ожидал. Он медленно опустился на лавку, потом вдруг подскочил и стал орать:

— Все было не так! Он сам предложил мне поменяться одеждой и заплатил за мой армяк! Это он солдат, а не я! Вы что, какой я дезертир? За дезертирство ведь вешают... А какой с меня солдат, поглядите, я даже не знаю, как это ружье называется, не мое оно!

Судья забарабанил молотком, конвоиры подхватили бунтовщика под руки и усадили обратно на лавку.

— А вы тогда кто такой и откуда знаете, что этот человек дезертир? — обратился судья к Емельяну.

— Я тайный соглядатай императрицы, — сказал Емельян первое, что пришло в голову. — Моя задача — отлавливать таких, как он, беглецов. Если государыня узнает, что вы меня здесь держите, вам не поздоровится. А еще императрица узнает, что вы живьем заколачиваете людей в домах, обрекая их на верную смерть.

— Что ты брешешь, окаянный?! — подскочил судья и испуганно посмотрел на старейшину.

Челюсть судьи затряслась пуще прежнего, и Емельян отчетливо услышал сухой, костяной стук его зубов.

— Суд... суд удаляется для вынесения решения! — выдавил старик и, позабыв ударить молоточком, поспешно засеменил вон из канцелярии. Помещик со старейшиной, обменявшись тяжелыми взглядами, молча проследовали за ним.

Как только хлопнула дубовая дверь, Степа подался вперед и шепотом окликнул солдата:

— Служивый, а для чего ты к нам в село забрел?

Солдат зыркнул на него исподлобья, но промолчал.

— Ну, ты же пришел с какой-то целью? Слыхал я, затеваешь ты у нас дельце одно...

Солдат вскочил как ошпаренный:

— Вы что же, мне еще и бунт пришить вздумали?! Никакой я не солдат! Проходил мимо, встретил вот этого, — он со злостью кивнул на Емельяна, — хотел облапошить его, выманить ружьишко. Знал бы, что в такое кубло попаду, за версту бы ваше село обошел!

— Молчать! — басом рявкнул один из конвоиров и ткнул солдата в спину прикладом ружья.

Служивый ахнул, потер спину и замолчал.

Наступила тишина. Слышно было только, как конвоиры грузно переминаются с ноги на ногу. Только сейчас Емельян заметил висевшую в углу икону, плотно завешенную черной тряпкой.

На улице послышались голоса, и дверь снова отворилась. Члены суда угрюмо расселись по своим местам.

— Господин судья, — обратился к желтому старику Степа, — вы позабыли рассмотреть мое дело...

— С вами и так всё ясно, Степан, — судья поднял на него желтые, пустые глаза, в которых не осталось ни капли человеческого сочувствия, и Емельян опять услышал дробный, сухой стук его зубов.

— Именем Государыни Императрицы! — заголосил старик, срываясь на хрип. — Суд постановил: признать всех троих виновными и приговорить оных к смертной казни чрез повешение. Экзекуцию произвесть безотлагательно, на площади перед обыденными храмами!

Едва прозвучал приговор, все трое смертников вскочили.

— Что ж вы творите, окаянные?! — только и успел выкрикнуть Емельян, как тяжелый приклад обрушился на его затылок, обрывая крик и гася свет в глазах.

КАЗНЬ

Емельян очнулся от рваных толчков и хриплой, злобной ругани конвойных. На голову был наброшен тяжелый, вонючий мешок, который колол кожу и забивал ноздри едкой, удушливой пылью. Голова раскалывалась, во рту стоял медный привкус крови, тугой кляп из грязной ветоши едва давал дышать. Руки были туго связаны за спиной. Емельяна волокли, подхватив под мышки. Даже сквозь смердящий мешок он чувствовал гнилостное дыхание своих палачей. Его втащили на дощатый помост, который отозвался под сапогами конвойных гулким, гробовым эхом.

Вокруг бушевала толпа. Это не был обычный людской шум — это был слитный, хриплый рев десятков глоток, переходящий в тяжелый, давящий гул. Сквозь него Емельян слышал лихорадочное, свистящее дыхание и шарканье ног по твёрдой земле. Но страшнее всего был сухой, монотонный шелест: словно люди в едином порыве скребли ногтями по дереву и собственной одежде, словно пытаясь содрать с себя невидимую чешую. Казалось, сама площадь под ногами шевелится и стонет, сама земля дрожит, задыхаясь в требовании крови.

Над площадью взлетел знакомый голос судьи, теперь высокий и тонкий, как свист нагайки:

— Братья и сестры! Люди божьи, обернувшиеся тенью! С тех пор как нас прокляли и в избах наших поселилась ведьмина корча, мы испили чашу страданий до дна. Мы возводили обыденные храмы, мы творили кровавые заветы, жгли скотину живьем и мазали пороги пеплом — но Небо онемело! Бог отвратил лик свой, и хлеб наш стал ядом, налившись черной кровью земли.

Толпа зашлась в судорожном стоне. Судья перешел на неистовый крик:

— Ежели Свет нас отринул, значит, Тьма примет! Раз Небо молчит, мы воззовем к Хозяину Ржи! Принесем Ему искупление, напоим истлевшую почву грешной кровью! Кровью смерда, погубившего товарища своего; кровью солдата, предавшего присягу; кровью чиновника, отринувшего долг и бросившего нас в объятия черной ржи! — голос судьи сорвался на визг.

Толпа взревела так, что затряслись бревна эшафота. В этом реве не было ничего человеческого — лишь звериный, голодный восторг обреченных.

— Так принесем же в жертву Хозяину Ржи кровь дезертира! — взвизгнул судья.

Емельян замер. Сбоку раздался тяжелый, глухой стук выбитой из-под ног колоды. Со скрипом натянулась веревка. Затем послышался страшный, удушливый хрип и судорожная пляска каблуков по доскам. Видимо, веревка оказалась слишком длинной, и повешенный в предсмертной судороге тщетно пытался нащупать опору, которой больше не было. Толпа отозвалась довольным, утробным стоном.

— Принесем в жертву и того, кто запятнал руки кровью товарища своего!

Снова глухой удар, короткое сдавленное мычание, оборванное сухим треском натянувшейся веревки, и тяжелое, мерное раскачивание, от которого весь помост начал мелко вибрировать. Емельян слышал, как перекладина эшафота жалобно стонет под тяжестью мертвых тел. Теперь была его очередь. Холодный пот застилал глаза под мешком.

— И напоследок принесем в жертву… — судья вдруг осекся. В наступившей тишине было слышно лишь, как хрипят повешенные. — Как он себя назвал? — тихо спросил старик у кого-то рядом.

— А черт его знает, батюшка, — донесся ленивый, равнодушный голос.

— Снимите с него мешок! — скомандовал судья.

Холстину рванули вверх, и Емельян зажмурился от болезненно-яркого солнца. Когда зрение вернулось, он увидел притихшую, застывшую в ожидании толпу. Прямо перед ним, в первом ряду, стоял старик, которому он вчера помогал тащить окоченевший труп; старик смотрел на него пустыми, выцветшими глазами, из его приоткрытого рта тонкой нитью свисала мутная, желтоватая слюна.

Перед самой виселицей стояли судья, староста и толстый помещик.

— Эй, ты! — крикнул ему староста. — Как ты там себя называл?

— Достаньте кто-нибудь эту тряпку у него изо рта!

Емельян обвел взглядом эшафот, качающихся мертвецов, онемевшее сонмище и горбатые обыденные храмы. Он расправил плечи, и в его голосе, вопреки всему, прорезалась ледяная сталь:

— Я — Петр Федорович. Я — Государь ваш истинный.

По толпе пробежал шуршащий шепот, подобный шуму колосьев перед бурей.

— Неужто сам? Неужто Петр Федорович? — передавали из уст в уста. — Где ж он скрывался, батюшка, столько лет?

Из первого ряда, грубо оттолкнув плечом дородную бабу, выступил старый мужик в засаленном кафтане. Голос его дрожал от волнения, но разлетался над площадью, как набат:

— Опомнитесь! Царь перед вами! Надо бы отпустить государя, грех на душу не берите!

Судья брезгливо отмахнулся:

— Да какой он царь? Брешет всё смутьян! Вешай, чего замер! — последняя фраза была обращена к палачу.

— А ты на царские знаки глянь! — усмехнулся Емельян. — Вели своему палачу рубаху рвануть, прежде чем петлю затягивать. Узришь отметины царские, тогда и лай, пес!

Пугачев стоял неподвижно, глядя в толпу тяжелым, немигающим взором. Судья растерянно кивнул палачу, и тот грубо дернул ворот холщовой рубахи. Ткань с треском лопнула. На груди и плечах Емельяна багровели странные, рваные рубцы.

Рокот в толпе превратился в рёв. Люди падали на колени и крестились.

— Отпустить! Отпустить царя-батюшку! — неслось со всех сторон.

— Но тогда... тогда Хозяин ржи осерчает! — закричал судья. Его зубы застучали так громко, что казалось, сейчас раскрошатся и высыплются изо рта — Хозяину это не понравится! Он ждет жатвы! Он голоден!

— К черту Хозяина! — взревела толпа. — Это ж царь наш истинный! Для Хозяина новую жертву найдем, а государя не отдадим!

Судья побледнел, глядя на озверевшую чернь. Дрожащей рукой он подал знак, и палач нехотя снял петлю с шеи Емельяна. Затем ножом разрезал веревку, связывавшую руки, и освобожденный медленно потер затекшие запястья

— Фузею, — негромко сказал Емельян.

— Принесите его ружье! — скомандовал судья.

Когда оружие принесли, Емельян в последний раз посмотрел на раскачивающиеся тела повешенных и сквозь толпу пошел прочь из проклятого села. Люди расступались, давая ему дорогу. Кто-то падал перед ним на колени, другие в исступлении пытались дотронуться до края его заскорузлого армяка, шепча: «Царь... истинный царь».

Емельян подошел к заколоченному сараю. Сейчас он увидел что это вовсе не дом а небольшой овин.

— Отпирайте, — скомандовал он, указывая на прибитые доски.

— Царь-батюшка, не надо... помилуй, — застонал староста, пятясь и крестясь дрожащей рукой. — Там ведь... ОНО там. Не тревожь Хозяина!

— Отпирайте, я сказал! — грозно прикрикнул Емельян.

Люди послушно принялись отдирать доски. Когда работа была окончена, Емельян толкнул ногой дверь, обнажая черную, безмолвную щель, из которой потянуло могильным холодом и густым запахом горькой ржи.

Емельян шагнул внутрь, в вязкую тьму.

— Эй, вы! — голос его прозвучал глухо, словно придавленный удушливым запахом прелой соломы.

Тишина.

— Выходите! Вы свободны!

В ответ послышался только сухой, шуршащий шорох из дальнего угла, будто сотни невидимых насекомых разом зашевелили лапками под слоем соломы.

— Батюшка, — послышался шепот сзади. — Здесь живых нет. Здесь только мертвецы.

— Но я слышал голос… женский голос, — Емельян обернулся.

За ним стоял тот самый мужик, что громче всех протестовал против казни.

— И мы слышали, батюшка. Потому и заколотили овин наглухо. Он служил нам мертвецкой. Мы сюда сносили покойных, пока земля на погосте не оттает, чтобы справить им яму. Но однажды из сарая стали доноситься голоса, а кто внутрь заглядывал, видел, как трупы шевелятся, будто тянутся к свету…

Мужик судорожно перекрестился.

— Здесь поселился Хозяин Ржи. Он был голоден, и мы стали подкармливать его своими мертвецами. Мы заключили с ним сделку: мы насытим его утробу грешными душами, а он изопьет черную кровь земли, и поля вновь заколосятся налитым золотом урожаем, и ведьмина корча навсегда оставит земли наши. Мы заколотили овин, а вокруг него возвели обыденные храмы, чтобы нечисть не смогла переступить порог. А новых покойников стали носить в другой сарай, вон в тот…

Мужик указал рукой на уже знакомую Емельяну чернеющую на окраине постройку.

— Сделку, говоришь? — задумчиво процедил сквозь зубы Емельян. Он снова посмотрел в непроглядную тьму сарая и решительно двинулся навстречу затаившемуся в углу шороху.

РАСПЛАТА

Ночью деревня казалась самой обычной. Только было слишком тихо — деревня была оставлена. Казаки решили, что люди в спешке покинули село, едва прослышав, что идет пугачевское войско. Но утром, когда Емельян вышел из избы в окоченевший, заваленный снегом двор и увидел купола покосившихся обыденных церквей, он понял, где находится.

Еще ночью его терзало липкое, гнетущее предчувствие, что здесь нельзя задерживаться. Но казаки валились с ног от усталости, а разведчики доложили, что впереди — стоит заброшенное село. Наперекор зудящей внутри него тревоге, Пугачев распорядился становиться на привал.

Теперь, при свете холодного солнца, он видел правду: деревня была отдана на растерзание тишине уже очень давно.

Емельян медленно прошел по заваленной сугробами улице вдоль покосившихся, почерневших от сырости заборов. На площади, посреди ветхих, затянутых бурой плесенью храмов, обступивших старый овин, по-прежнему стоял наспех сколоченный эшафот. На нем всё так же покачивались два истлевших до костей мертвеца в гнилом тряпье, чьи пустые глазницы, казалось, следили за каждым шагом атамана.

Несмотря на крики казаков и суету войска, Емельяна не покидало ощущение, что он здесь совсем один. Один в этом проклятом селе, где он когда-то заключил сделку с Хозяином Ржи. Доски овина заскрипели под порывом ледяного ветра, и Емельян догадался: пришел час платить по счетам.

По глубокому снегу он дошел до запертой двери овина и с натугой рывком распахнул её. Дверь отворилась с громким, надсадным скрипом, который эхом раскатился над мертвым селом. В глубине сарая сипло завывал ветер. Емельян вперился взглядом в темноту. Сквозь рассохшиеся бревна пробивались тусклые полоски света, едва обнажая зловещее нутро логова Хозяина Ржи.

Кругом были разбросаны истлевшие останки некогда жителей этого гиблого села — подношения для Хозяина Ржи. Емельян шагнул внутрь.

Истлевшие останки дрогнули и судорожно забились, будто охваченные лихорадкой. С них посыпалась серая пыль и сухая шелуха спорыньи, заполняя затхлое чрево сарая едким, дурманящим облаком. Всё кругом зашипело, зашуршало, заскрежетало. В удушливой полутьме Емельяну почудилось, будто кости стали сползаться в одну кучу, громоздясь друг на друга, пока посреди овина не вырос костяной холм в человеческий рост, вибрирующий от утробного, гнилого дрожания.

В висках застучала кровь, а воздух стал горьким и густым, как деготь. Глаза Емельяна застилала багровая пелена. В надрывном гуле завывающего ветра и сухом скрежете шевелящихся костей он разобрал отчетливый, похожий на шелест соломы шепот:

— Побыл царем... пора и честь знать.

Пугачев тряхнул головой, пытаясь сбросить наваждение, но пол под ногами качнулся, точно палуба в шторм. Был ли это голос Хозяина Ржи или лишь лихорадочный бред, порожденный ядовитой пылью ведьминой корчи, он уже не понимал.

В это время в избе неподалеку внезапно проснулся сотник Иван. Он распахнул глаза и в немом ужасе уставился в потолок, обливаясь холодным потом. Тяжелое, рваное дыхание казака нарушило застывшую тишину горницы.

— Что с тобой, Ваня? — глухо спросил старый казак, сидевший у окна и неспешно куривший трубку.

— Ко мне во сне мужик явился... Федором назвался. Страшный, весь в серой пыли, — прохрипел Иван, вытирая лоб дрожащей рукой. — Сказал он мне, что восстание наше захлебнется в крови. А Емельян... Емельян заложил нас всех Хозяину Ржи. Что оно такое — Бог весть, но до крови покойников оно жадное, и нашей крови не побрезгует... Когда мертвых перестали хоронить, изголодавший Хозяин Ржи в отместку извел весь урожай и поднялся из земной утробы на поверхность утолять голод. Емельян теперь до конца пойдет и в землю нас положит, лишь бы долг свой перед этой тварью выкупить. Погубит он нас, помяни мое слово…

Казак у окна ничего не ответил, лишь выпустил густое облако горького дыма.

Снаружи, со стороны старого овина, донесся протяжный, надрывный скрип дверей, будто само село испустило последний вздох. Иван зажмурился, чувствуя, как на зубах скрипит принесенная ветром черная пыль, а под полом, в самой глубине земли, начинает ворочаться что-то огромное и вечно голодное.