Хозяин в тени

- 1 -

Дом - двухэтажный, с потемневшим от времени скрипучим крыльцом и палисадником, где выживали одичавшие бабушкины розы, душащие своими колючими шипами все на своем пути как тернии - достался парнишке Николасу по наследству. Бабушка с дедушкой, тихие и порядочные люди, прожили в нём всю жизнь. Сначала не стало дедушки. Николас не был на его похоронах. У него тогда не было возможности приезжать к ним, и бабушка рассказала ему про его смерть только на девятый день после похорон, когда позвала его к себе. Через несколько месяцев не стало и ее.

После их ухода в доме остался запах старого дерева, воска для полов. Для Николаса, городского парнишки, уставшего от шума соседей за стенкой, это было спасением. Тишина здесь казалась не пустой, а насыщенной, в которой можно было исцелиться. Первые недели он наслаждался ей, как дорогим вином.

Но потом тишина начала меняться. В ней появились... Вкрапления.

Сначала это было почти незаметные звуки. Поздним вечером, когда он читал в гостиной, из угла комнаты, где стоял дедушкин массивный книжный шкаф, донёсся тихий, сухой шорох - будто страницы старой книги перелистывались сами собой. Николас оторвался от чтения и прислушался. Тишина. Он пожал плечами

- Дом старый, - подумал парнишка, - дерево дышит.

Скрипы половиц, шуршание в стенах, дуновения. Все это было похоже на обычные звуки старого дома, повидавшего время. Но очень быстро их природа изменилась

В одну из ночей Николаса разбудил звук на чердаке. Топот, но не громкий, а чёткое, ритмичное цок-цок-цок, словно кто-то на очень высоких, тонких каблуках делал три осторожных шага от края к центру, а затем беззвучно замирал. Сердце Николаса бешено заколотилось. Он лежал, уставившись в потолок, пока звук не повторился через долгих пятнадцать минут. Утром он, вооружившись фонарём, исследовал пыльное пространство под крышей. Ничего, кроме старых сундуков и пожелтевших газет.

- Грызуны, - уверял он себя, хотя где-то в глубине души знал, что ни одна крыса не ходит таким шагом.

Следом была еще одна ночь, которая заставила парнишку занервничать. Он ворочался в дубовой кровати, когда из-за закрытой двери, донёсся тихий отвратительный чавк, будто кто-то наступил старым мокрым после дождя порванным ботинком с давно размякшей от времени подошвой. Звук был таким мерзким, что у Николаса свело желудок. Он не спал до утра, вцепившись в одеяло, чувствуя, как холодный пот стекает по позвоночнику.

Пронзительный ужас стал стал охватывать парнишку. Николас начал вздрагивать от собственной тени, а сон стал похож на тревожную дремоту, не дающую отдыха. Каждый неожиданный звук заставлял его вздрагивать, он начал ходить по дому, включив свет везде, даже днём. Ему приходилось прислушиваться к молчанию, которое теперь казалось обманчивым, подозрительным. Порой звуки становились абсурдными. Он слышал шаги прямо у себя под кроватью, хруст костей в прикроватной тумбочке или журчание воды в шкафу.

Но дни шли. Страх сменился чем-то худшим - оцепеневшим привыканием. Нервы Николаса потихоньку начинали сдаваться. Ему казалось, что ничего ужасного и вовсе не происходило. Скрип половиц, который звучал как треск костей, стал просто звуком. Шуршание в стенах, будто там, внутри, ползали кишащие клубки чего-то волосатого - фоновым шумом. Звуки не прекращались, но и не усиливались. Они просто были частью этого дома.

Николасу было проще убедить себя в том, что это просто звуки старого здания, чем собрать свои вещи и уехать обратно в свою городскую тесную квартиру. Его дом был населен, пусть и незримыми, шумными соседями. Он свыкся. Он даже начал чувствовать себя их хозяином, хранителем этих тихих, безобидных тайн.

Эта иллюзия контроля была его самой большой ошибкой. Потому что он привык к звукам. Он совсем забыл спросить себя, что или кто может их издавать. И что будет, если их создатель наконец решит показаться.

- 2 -

Сколько парнишка Николас себя помнит, в доме всегда происходили странные вещи, которые доводилось слышать только ему. Сейчас он знал, что находится в доме совсем один, и не может даже на кошку свалить непонятные звуки, доносящиеся с кухни. Слышался треск, царапанье, что-то вроде храпения, будто задыхается старый астматик.

Парень не стал обращать на это внимание и, прикрыв до щелчка замка дверь, надел наушники обратно. Его мирные разговоры с собеседником по компьютеру продолжались ровно до того момента, пока друг не прервался.

- Что у тебя там происходит? - спросил голос по ту сторону монитора.

С непониманием Николас снял наушники. Голос собеседника и музыка на фоне уже не мешали ему слышать нечеловеческий стоны все с той же кухни.

Он вскочил и в ярости от прерванной беседы открыл на распашку дверь со своей комнаты. Раньше все это было обыденным, ведь он все это только слышал. Сегодня же, пройдя по коридору в свободном от двери проеме кухни он увидел два огонька, которые располагались выше него минимум на голову. Тусклых, жёлто-серых, словно тлеющие угольки в пепле. Они не светили — они поглощали остатки света вокруг себя.

Рука парнишки потянулась к выключателю. Ладонь скользнула по холодной пластмассовой пластине. Звук щелчка. Свет вспыхнул, но не обычным ярким люминесцентным белым сиянием. Это был тусклый свет, словно один маленький диод со всех встроенных ламп в потолок отчаянно пытался осветить эту комнату.

Но этого света хватило, чтобы увидеть "Его". Нечто. Существо, которое было воплощенным парадоксом. Оно стояло, неестественно выгнувшись, так как оно не вмещалось в свой полный рост в высоту кухни. Оно было худое, жилистое. Мышечные волокна виднелись через кожу как и его суставы. Его серая кожа, казалась сухой и потрескавшейся, как грязь на дне высохшего пруда.

Но главным была голова. Непропорционально огромная она венчала тонкую шею существа. Лицо, если его можно было так назвать, состояло из тех двух огоньков - крошечных, глубоко утопленных черных глаз-бусинок, которые, как оказалось, лишь отражали свет своей пустотой. И рта. Щели. Огромная щели, занимавшей нижнюю половину лица. Слегка приоткрытыв ее, оно улыбалось. Показывало свои мелкие мерзкие зубы, слипшиеся от тёмной слизи. Из этой щели, должно быть, и вырывался тот гортанный стон.

Ярость Николаса испарилась, оставив после себя чистый, сковывающий ужас. Его сердце замерло, остановилось. Душа на мгновение покинула тело, и Николас продолжал смотреть на происходящее с какой-то третьей стороны. Он не мог пошевелиться, будто его кости стали ватными, а воздух превратился в густой кисель.

А существо тем временем не двигалось, не дышало. Оно просто стояло, наблюдало. И в его неподвижности была страшная, нечеловеческая уверенность. Его глаза не выражали ни злобы, ни голода. Они просто смотрели на него так, как человек смотрит на паука на стене - без интереса, лишь отмечая факт его существования.

В этот миг Николас понял. Все звуки - скрипы, храпы, царапанья - обрели своего автора. Это был не призрак. Это был хозяин. Стены, пол, сама темнота кухни - всё казалось лишь продолжением его тощего, ужасающего тела. Они были его голосом, его дыханием, его движением. Николас жил не в доме с призраком. Он жил внутри этого существа. И теперь, наконец, хозяин решил показать гостю свое настоящее лицо.

- Это не тот домовой, про которого рассказывали мне Бабушка и Дедушка. Это не домовой… не домовой… не домовой… - продолжал твердить себе Николас, пока его не осенило, - Недомовой…

Так он назовет его потом, когда будет пытаться рассказать обо всем.

По телу пополз холод, не снаружи, а изнутри. От этого холода его начало трясти мелкой, противной дрожью, но сдвинуться с места он так и не смог. Страх был таким тяжёлым и густым, что хотелось не кричать, а стонать, но даже на стон не было воздуха. Он просто стоял и понимал, что даже если он закроет глаза или убежит, этот взгляд теперь будет всегда: где-то сбоку, в самом уголке зрения, в каждой тени, которая покажется слишком длинной. Встреча длилась секунды, но ощутил он, что провалился в них навсегда.

После встречи страх не исчез. Он перерос в холодное, тяжелое знание. Николас больше не боялся Недомового. Он осознал его. Это было похоже на понимание того, что ты живешь на дне океана: ты не видишь чудовищ в темноте каждую секунду, но ты чувствуешь их давление на каждом сантиметре своей кожи. Движения Николаса стали плавными, почти лишенными человеческой суеты. Он стал тем, кто боялся резким жестом привлечь лишнее внимание, разговаривал шёпотом, даже когда был один, потому что громкий звук казался теперь грубым вторжением в установившийся порядок вещей в этом доме. Его взгляд, некогда прямой и осознанный, теперь постоянно скользил по углам, по линиям потолка, по узким пространствам между мебелью. Но не в поисках, а в подтверждении. Он знал, что оно может быть везде.

И оно было...

Тогда был единственный раз, когда Николас видел его целиком. Но он видел его части, его признаки, которые стали теперь абсолютно ясными. Тени, которые не совпадали. Его собственная тень на стене иногда имела второй, более тонкий и длинный контур, будто кто-то невероятно худой стоял вплотную за его спиной, и сливался с ним. Движение на периферии зрения. Не просто мельтешение, а чёткое, плавное скольжение чего-то высокого и узкого за дверным косяком, в соседней комнате. Когда он поворачивал голову, то там ничего не было. Только, возможно, едва уловимое покачивание дверцы шкафа, которую только что мягко прикрыли.

По утрам в воздухе витал сладковато-гнилостный запах, как от мокрой, слежавшейся листвы в глубокой яме. Запах старой древесины и чего-то органического, что медленно разлагалось в темноте. После того как они увидели друг друга, устанавливались новые правила сосуществования. Николас был не жертвой, а скорее… становился смотрителем. Его задача была - знать. Признавать. Не мешать.

Николас начал вести себя соответственно. Перестал хлопать дверьми. Ставил чашку на стол без стука. По вечерам мог оставить на табурете в коридоре кусок хлеба или печенье - не как подношение, а как молчаливый знак признания: «Я знаю, что ты здесь. Это - твоё». На утро еда всегда исчезала, оставляя после себя лишь крошки и легкий, едва видимый липкий след.

- 3 -

Прошли годы. Николас не сбежал. Он остался. Не из-за храбрости, а потому что понял, что бежать бесполезно. Недомовой был не призраком в конкретном месте. Он был самим состоянием таких домов, их тёмная, сырая сущность. Он переезжает не с вещами, а с пониманием. И теперь это понимание было в Николасе навсегда.

Вскоре он женился на спокойной, никому не любопытной женщине. Она родила ему детей. Он приучил семью к тишине. Со временем из крепкого парня Николас превращался в тощую, ссутулившуюся тень. Весь он был будто вытянут, высушен изнутри постоянным, невидимым напряжением. Его руки стали длинными и жилистыми, с крупными суставами, движения медленными и экономными. Стал тише, пустотнее. Жизнь в нём текла ровно и глухо, как вода в заросшей трубе.

И в нём появилась своя, человеческая мерзость. Он стал брезгливым и подозрительным, ненавидел людей, смотрел на них пустым, оценивающим взглядом, словно что-то проверяя. От него пахло не потом, а затхлостью закрытых комнат, старой штукатуркой и сладковатым запахом лекарств, которых он не принимал. Он стал похож на жука-короеда, медленно, но верно превращающего дерево в труху.

Дети выросли. Считая отца отстраненным, человеком «не от мира сего», они разъехались. После и его жены не стало. Он остался один. Всё вернулось на круги своя. Не знаю любил ли он свою семью и жалел ли, что вновь остался один.

Никто не знает, что случилось тогда. Даже я сам. Могу лишь сказать, что Николас очень изменился с того момента, как и сам дом. Я знаю эту историю, потому что он был моим соседом. И однажды сидя на скамейке у этого самого дома Николас рассказал мне всё. Не для того, чтобы напугать. А как предостережение. Его голос был ровным, без дрожи.

- Он никуда не делся, - сказал Николас, глядя на потемневшую стену и положив на нее руку. - Он просто ждёт. Меня он уже изучил. Все показал. Всему научил. Теперь я как старая и совсем не интересующая его мебель, которая должна покинуть это место. А следующих… следующих будет изучать заново. Им будет страшнее. Они готовы не будут… Но мне пора приготовиться к другим…

Потом Николас словно исчез. Дом должен был отойти городу, так как дети не хотели вступать в наследство. Но что-то в этой истории не давало мне покоя. И вот вчера вечером, заваривая чай у себя на кухне, я услышал не просто звук. Я услышал тишину. Ту самую, густую, высасывающую звуки тишину, о которой говорил Николас. И когда она рассеялась, из-за двери в прихожую донёсся тихий, четкий цок - будто кто-то причмокнул высохшим, длинным языком. Я замер.

- Я не пойду проверять. Я уже всё понял, - подумал я.

Теперь я хочу начать собирать вещи. Так, на всякий случай. Нужно быть готовым бежать. Николас не убежал, потому что понимал, что это уже не решит проблему. Он лишь стал её частью. Я же не хочу превращаться в тощую, уставшую тень, которая начнет пугать соседей одним своим видом. Я не хочу изучать правила сожительства. Я не хочу быть готовым к тому, к чему готовился Николас. Потому что я знаю, что это будет не дружелюбное знакомство. Оно начинается не со стука в дверь. Оно начинается с тихого шороха в стене, который уже не списать на дом, и с запаха, витающего в прихожей. Но не моего. Запах присутствия Николаса - старой древесины, сырой земли и… пустоты.