Хозяйка

- Привезла-привезла-привезла! - молодка в белой рубахе и цветастой юбке - на мне такая же, любуется обновкой - коралловыми на конский волос низанными бусами.

Она кладет сухую теплую ладонь мне на живот и замирает.

- Мальчик!

Звонкий голос разносится над Козьим, запутывается в кронах деревьев, отражается от холмов и возвращается ко мне.

- Ма-а-альчиик!!!!

- Наветуют на тебя, -- вполголоса обранивает молодка постарше и горестно вздыхает.

А я и знаю, что наветуют. Сжимаю рукой медный крестик. Дома свечки жгу каждый день, лампадка горит перед Семистрельной, молитвы утренние и вечерние читаются наизусть.

Они собираются вокруг - все...

Та, что постарше, закусывает ткань платка.

- Знак нам подай, только. Взглядом поведи, ножкой топни! ...крестик сними...от! Чай, сама чуешь - не отказаться тебе от силы, наша ты, кровь от крови, плоть от плоти...

Молчат болотницы, ждут...

В любой момент человеку показаться могут - не русалки, не лешаки, не полуденицы. Снегурки тож могут... да человеку силы нет рядом быть. Я болотниц лучше всех местных люблю. Тепло на болоте у них, хорошо, не топко. Плавает остров травяной над озером, а глубины его не измерить никому.

Алый закат над Девориным горит. Нету там нынче схимниц -- не к кому за защитой идти.

- Не откажи... - молит старшая... с Истошной горы. Голос ручейком журчит, успокаивает, веки межит. Да только не усыпить им меня.

- Хозяйка!

Младшие в горелки играть задумали -- глупые девки. Молодые... косы только шлепают. Шикает на них старшая.

- Всего-то и сделать тебе нужно чуток. Малость самою, -- уговаривает старшая. Молчу я. - Все под рукой твоей будем, не откажи!

-- Помогите!!! - Дикий крик, страшный. - Помоги-ите-е!!!!!!!!!

- Все мы уже сделали, малость тебе осталось, Хозяюшка. Напои землю, прими ее под руку свою!

"Она" цепляется за корни и не может выползти. Трава обламывается под рукой, и она уходит под воду. Мостки сброшены, и две юные болотницы давят ей на плечи. В глазах плещется ужас, а девки хохочут.

- Не мучай ее, Хозяйка!

Я накидываю на себя крест - бесполезно. Не схимница, не монахиня -- себя только оберечь могу крестным знамением. Жаль, скит на Деворине извели.

Девки бегать перестали. Солнце к деревьям клонится. Алый закат по небу расплывается. Ножик достаю я.

Холодеет у болотниц кровь. Сядет солнце, кикиморы проснутся. Не люблю я их - точь в точь зомбаки из ужастиков. Нудеть будут, пугать попробуют, не пнешь пока - не успокоятся. Ага, мне только сейчас с моим пузом за ними гонять. Кровь, значит, вам невинная нужна, землю, значит, напоить?

Я снимаю крестик.

Я распахиваю себе запястье и начинаю шептать.

Быстро кровь у беременных свертывается. А мне ее отворить надобно.

Молодка в бусах падает мне в ноги и рыдает.

- Хозяйка, не нужно...

Что значит "не нужно"?

Моя земля, и кровь моя, тоже.

Старшая смотрит сурово. Вольны родители в детях своих - в жизни их и смерти.
Травы встают гуще, деревья клонятся к земле. Молодая болотница плачет. Я останавливаю кровь.

- Отпустите ее!

Болотницы исчезают, а я протягиваю «утопленнице" руку.

Она падает на мох и дрожит. Я жду. Солнце закатывается за кроны деревьев, но не темно пока еще.

- Вон все!

Тишина вокруг. Будто и не на болоте среди леса мы, а в городском квартале.

- У вас кровь, -- шепчет спасенная, указывая на руку.

- А, осокой порезалась, - машу я рукой...

- Доченька! - я открываю глаза и неяркое, уже предосеннее солнце скользит по лицу. Крестик находится под топчаном.

Мой сын появляется на свет под первый октябрьский снег. В час, когда начинаются роды, совершенно нелепо, в первой же на первом льду аварии, гибнет очень хороший человек. Тело, сплетенное с металлом в жуткую химеру...

Алое на белом.

... И даже плакать нельзя... Ничего нельзя!

Боль спасение - я, наконец, имею право...

- Что, что ты так кричишь? - быстрый шёпот врача, ломают ампулы, кислород!

- Просто боль...

.... Жаль, что так недолго, жаль - не скажешь...

- Да, я забыла, -- доктор обмякает, а после ругается, сообразив, что подносит руку ко лбу, не сняв перчатку...

Алое на белом...

Первое омовение младенца -- в крови...

Я не воркую над новорожденным, как мои соседки. Я отворачиваюсь к стене, прижимаю к себе сына и молчу.

...Не отпускать -- даже во сне...

На третью ночь я, наконец, поднимаюсь на Истошную гору, и наконец, опускаю ребенка в воду.

"Он" уходит, упокоенный.

На сороковины Отец Александр шепчет надо мной молитву, мажет маслом и отпускает грехи.

Я выздоравливаю долго... почти два года.

Потом ставлю на полку глиняную фигурку девушки в национальном костюме...

...боязливое почтение...

Глаза моего сына цвета густого травяного настоя

...Хозяйка...