Хозяйка лешего

В нашей деревне девчонка жила. Юлькой звали. Мать у нее умерла. Осталась Юлька с отцом и двумя младшими братьями. Через год отец женился – баба в хозяйстве нужна. Новая жена – тетка Наталья – хороша оказалась. Добрая, работящая. Детей полюбила, заботилась. Мальчишки-малыши ее тоже полюбили, а вот Юлька – нет. Наталья к ней уж и так, и этак, а Юлька только злее становится: дерзит, перечит, обижает. Наталья не жаловалась, только плакала потихоньку.

Юлька и на отца за вторую женитьбу серчала. А как отец про Натальины слезы выведал, да за то на Юльку накричал, так Юлька его вовсе возненавидела. Стала пропадать из дому. Уйдет на рассвете в школу, потом до вечера у подружек гостит. А когда лето пришло – нанялась почтальоншей (ей уже четырнадцать было, таких летом на работу берут). С утра наберет на почте полную сумку газет с письмами и весь день по дальним деревням разносит. Другие почтальоны на велосипедах ездят, а кто и на мотороллере, но Юлька пешком ходила – специально, чтоб весь день занять и домой только к ночи вернуться.

Но просто из дому пропадать Юльке мало было. Она и еще придумала, как отцу с мачехой навредить. За собой не следила: ходила босая, трёпаная, одета кое-как: в юбке старушечьей, майке не пойми какого цвета, да ношеном отцовском пиджаке. По почтальонской должности Юлька всю округу оббегала, много людей её видело – и все жалели. Ругали отца с мачехой, мол, совсем совесть потеряли: работать девчонку заставляют и даже одёжи сносной не дают! Юльке то в радость было.

Как-то в июле, в самую жару, шла Юлька со своей почтальонской сумкой мимо Сивенского озера и захотелось ей искупаться. Долго не думала: разделась и в воду.

Накупалась, вылезает на берег, – а на её сумке старичок сидит. Виду, вроде, людского, да только – не человек. Росту махонького – с мальчонку лет десяти. Но крепкий и бойкий не по годам. Руки длинные, ноги толстые, пальцы узловатые, словно сосновые корешки. Волосы буйные, трепанные. А борода!.. Седая, пышная и дикая, какой у людей не бывает – во всю грудь до пояса. Глаза синие, хитрые. И одет чудно. Портки домотканые, домотканая же рубаха, лычком подпоясанная. На ногах – лапти (у нас ни холстов дома не ткут, ни лаптей не носят уж лет сто, наверное)!

Юлька сперва смутилась, да не того нрава была, чтобы долго трусить. Опомнилась – и на старика:

- Куда уселся, дед? А ну, слезай, да иди своей дорогой!

- Ты, девонька, пожалуй, помолчи! – старичок отвечает. – И волком глядеть нечего. У меня к тебе дело, и тебе с него больше пользы, чем мне может выйти. Садись-ка, слушай!

Говорил старичок запросто, с хитрецой, с улыбочкой, но была в его голосе сила какая-то, что Юлька тут же, уселась и слушать принялась.

- Тебе, – старичок говорит, – дома худо живется, отца с мачехой ты не любишь, кабы могла – так вовсе б к ним не воротилась. Верно?

- Верно, – Юлька отвечает.

- Славненько! – старичок говорит. – Когда твоя мать померла, ты все хозяйство на себя взяла, братишек растила, домом правила и хозяйкой быть тебе нравилось. Верно?

- Верно, – снова Юлька кивает.

- Славненько! – старичок улыбается. – Я, девонька, лесной леший. Живу один в лесной чаще. Давеча у меня четверо детишек завелось…

- Староват ты, – Юлька говорит, – детей-то заводить.

Старичок подмигнул хитренько.

- У нас, – отвечает, – у лесной нечисти другой счет, не по-людскому. Это у вас парень деток может завести, когда у него еще борода не растет. А нам долгонько ждать приходиться. Сперва поседеть лешему надобно, а уж потом о детишках думать. Ну, не о том речь…

- А о чем? – Юлька спрашивает.

- Вот о чем, – леший отвечает. – У меня дел много, а за детишками глаз, да глаз нужен. Жен у нас не бывает. Одному с лешенятами не справиться. Так что нужна мне в дом хозяйка. Пойдешь?

Юлька опешила. «Что? Как?» – бормочет.

- Да чего тут думать-то? – леший говорит. – Забот у меня хватает, но всяко поменьше, чем у людей. Будешь мое хозяйство править, детишек растить. А я о тебе заботиться стану. Не понравишься – домой уйдешь, только сперва меня предупредить не забудь. Понравится – живи хоть всю жизнь. Неужто думаешь, что у отца с мачехой тебе хуже, чем у меня будет?

Подумала Юлька, подумала – и вдруг решилась. Так она сердцем дома истомилась, что на край света бы ушла. Отцу с Натальей на зло? Себе в утешенье? Того Юлька не знала. Только поглядела на лешего и говорит:

- Согласна.

- Вот и славненько, – леший в ответ. – Скинь вот эти штуки и пошли, – и кажет пальцем на крест юлькин нательный, да на серебряное колечко, что ей мать-покойница подарила. Юлька усомнилась, а леший ей строго:

- К нам с этим нельзя. Но вот тебе мое слово: положи их под камушек, и если решишь уйти от меня – то всегда их здесь найдешь. Детишками моими в том клянусь!

Юлька поверила. Сняла крест, колечко, под камень спрятала. Взял ее леший за руку и говорит:

- Ну, пошли!

Топнул лаптем, и в тот же миг очутились они с Юлькой невесть где, в самой глухой лесной чаще, у лешего на дворе.

Гладит Юлька – крепкий у лешего двор. Невелик, да ладен: изба чистая, забор крепкий, сараи бревенчатые. Стоит двор на лесной поляне, вокруг – чащоба непролазная, а прямо посреди двора над избой – три высоких дерева: сосна, дуб, да береза.

- Вот, – леший говорит, – твое хозяйство. У меня крепко заведено: хозяйкина воля – закон. Что скажешь – все теперь по-твоему будет. А перво-наперво – вот тебе одёжка.

И подает Юльке невесть откуда взявшиеся рубаху, сарафан, да сапожки. Наряд – чего говорить – старинный, такого и бабки наши не носили. Да только красивый: рубаха белая, сверху донизу узорами расшитая. Сарафан красный, украшен мехами, да речным жемчугом. А как оделась Юлька, так прям задохнулась – до того-то легко в новой одёжке, так-то ладно, как и во век не бывало.

Ввел леший Юльку в ворота. Тут как тут и лешенята явились – прибежали, встали, улыбаются и на Юльку смотрят. Числом четверо – два мальчишки, да две девчонки. Крепкие, как пеньки, тоненькие, как молодые березки, гибкие, как ивовые прутики. Во всем, вроде, как человечьи дети, только что волоса больно уж длинные – и у мальцов, и у девчонок до самой земли. И пальцы на руках, на ногах не людские – длинные, шишковатые, с коготочками.

- Вот, девонька, – леший Юльке говорит, – мои детки. Тебе их поручаю. Имен у них покуда нет – малые еще. Расти их как знаешь, только два завета моих помни. Первое – не стриги им волос. А второе – будь с ними строга, да не словом, а делом. За проказы крепко наказывай, но не криком, не укором, а лозой березовой. Помни, у нас, леших, все наоборот, не как у людей. Ваши дети от побоев злобятся, от укора – умнеют. А наши – обратно: укором лешачонка до смерти извести недолго, а от розги нашему брату в юных годах и польза, и наука, и здравие. Поняла ли?

- Поняла, – Юлька отвечает.

- Вот и славненько, – леший говорит.

Зажила Юлька в лесу, и крепко ей такое житье по нраву вышло. Сперва, конечно, дивилась – в хозяйстве у лешего все не по-людски. Вместо коровы в хлеву старая медведица – надобно ее по утрам доить, да медвежьим молоком лешенят поить. Вместо кур – змеи-гадюки: по двору ползают, жучков-червячков глотают, хозяев на жалят, даже шипеть на них не смеют, а по ночам в корзинку яйца мечут. Вместо овец в овчарне волки ленивые. Из шерсти их валенки валяют, из шкуры – шубы шьют, из мяса – щи варят. Огорода возле избы нет, только большущая пасека. И тоже необычная. Придешь за медом, а пчелы не жалят. Соберутся все над одним каким-нибудь ульем, пожужжат, и прочь улетят. Это, значит, они знак подают, из какого улья мед брать.

Ни муки, ни соли у лешего не водится. Хлеб так пекут: натрут желудей дубовых, замесят смолой сосновой, обернут листьями березовыми – и в печь. Юлька как в первый раз хлеб такой увидала – думала, кусочка съесть не сможет. А отведала – так он ей лучше ситника из родного дома пришёлся. И вся стряпня у лешего чудная, с виду – гадкая, на вкус – добрая. Щи из сосновых иголок, да волчьего мяса. Каша из березовой коры. Яешня из змеиных яиц, а где у людей шкварки – тут пиявки жаренные. Заместо чая – медовый взвар с яблоками, заместо воды – сок березовый.

Забот у Юльки хватало. Поутру встать, медведицу подоить, волкам корму задать, яйца змеиные собрать, завтрак сготовить, лешего с лешенятами к столу позвать. Леший поест, хозяйке в благодарность поклонится, и в лес по делам отправится. А Юлька по хозяйству хлопочет, за лешенятами приглядывает. Солнышко на закат пойдет – Юлька ужин состряпает, леший явится, сядут вечерять. После Юлька лешенят на постели из елового лапника спать уложит, сосновыми ветками прикроет, песенку колыбельную споет. Лешенята уснут – Юлька с лешим чай пить станут, разговоры разговаривать, а там – тоже спать пойдут (сама-то Юлька не на колючках еловых спала, а на перине лебяжьей с простынками белыми, да одеялом из куньих шкурок).

Много леший хозяйке своей лесных секретов открыл. Придет Юльке нужда белье стирать – кликнет особым криком, прибегут из леса барсучихи, стащат белье на речку, выстирают, обратно принесут. Захочется Юльке орехов – поцокает языком, прибегут белки, орешков насобирают. Захочется грибков, да ягод – пофыркает – ежи ползут, на колючках грибы-ягоды тащут.

И с лешенятами у Юльки ладилось. Полюбили бесенята хозяйку, сестрицей зовут, льнут к ней, то ласки, то сказки просят. Конечно, проказить лешенята мастера, что говорить! Первый раз, как они Юльку рассердили, та на них по привычке прикрикнула. Вдруг видит – лешенята с лица спали, за печку забились, сидят, дрожат, на глазах худеют и даже плакать не могут. Перепугалась Юлька, что делать, думает? Тут про завет лешего вспомнила. И еще больше испугалась – не по-людски это: лешенята едва живы, а их еще и выпороть. Ну, так ведь и не люди они. Эх, думает Юлька, будь что будет. Наломала лоз березовых:

- А ну, - говорит лешенятам, - вылазьте, подымайте волоса, да ложитесь на лавку.

Лешенята вылезли, Юлька их посекла – и вот диво. Под лозой лешенята поплакали, а встали – так все обиды забыли, стали опять веселые, да ласковые. Чудное оно, бесовское племя. Леший их разберет! С той поры Юлька уж не раздумывала: как что не по ней – так на лавку и весь разговор.

А и не одна была Юльке работа у лешего на дворе. Была и потеха. К лесному хозяину частенько всякие гости захаживали: кикиморы, русалки с водяными, полевики, чернавки, ведьмы, всякая иная лесная, да полевая, да подземная нечисть. И все народ любезный, соседственный. Поставит Юлька угощение: пиво из мухоморов, вино из бузины, бражку из болотной тины. Затеют гости беседы, потом – песни поют, пляски пляшут, игры разыгрывают – весело! Юльку лесная нечисть привечала – шутка ль, хозяйка у самого лешего! Подарки ей нашивали. А с парой русалок, да с ведьмочкой из Горелой деревни, да с молодой полевицей-златовлаской завелось у Юльки душевное подружество, которого в прежней жизни с девчонками-товарками не бывало.

Так вот и жила Юлька. День за днем – месяц. Месяц к месяцу – год. За летом – зима, за зимой – лето. Юлька годам счету не вела, однако ж со временем приметила: лета идут, а она как была четырнадцатилетней девчонкой, так ей все и остается. Заметила – удивилась, спросила у лешего. А тот отвечает:

- У нас, хозяюшка, времени свой счет, не как у людей. Люди у времени рабы, время над ними властно. Хочешь – не хочешь, а в свой черед подрастай, взрослей, а там – и старься. У нас наоборот: не время нам, мы времени хозяева. Пока ты сама того не захочешь – из своих лет не выйдешь. Любо тебе быть девчонкой – вот ты ей и остаешься. Надоест, захочешь повзрослеть – так и повзрослеешь. Захочешь постареть – состаришься. Одно помни: назад пути нет, старухе девчонкой не сделаться.

С той поры Юлька не удивлялась.

Конечно, нечисть временем своим правит, однако ж, не во всем. Детишки и у бесов в свой черед растут. Так и лешенята, каких Юлька пестовала, росли-росли, и пришел им срок взрослыми лешими становиться. Правда, и тут у них все наперекосяк. С виду детишки не менялись. Как были малыми, когда Юлька пришла, такими и остались. Однако ж, настал день такой, когда леший на одного сынка своего поглядел и сказал:

- Вот ты и вырос. Пойдем-ка завтра со мной в лес.

Поутру ушли леший с лешененком. Три дня и три ночи их не было. А на четвертый день поутру выносит Юлька из хлева ведро медвежьего молока, и видит: входят во двор леший, а с ним – мужик молодой. Справный мужик, хоть и ростом невелик: лицом чистый, в стане крепкий, в груди широкий. Волосы буйные, торчком. Бородка курчавая. Одет только чудно – почитай, что голый, только срамота березовым корьем прикрыта.

Тут и мужик Юльку увидал. Подошел к ней, на колени пал, лбом о землю ударился. Стал ее за науку и заботу благодарить. А леший прям так весь и сияет, глядит на мужика – едва не лопается от гордости, и Юльке говорит:

- Вот, мать, какого молодца вырастила! Теперича он леший – всем лешим на зависть. Мне, старику, утешение.

Поняла тут Юлька, что мужик молодой – один из ее лешенят. Что за три дня он из мальца в дядьку вымахал. Признала, обрадовалась. Даже слезу обронила. После хлопотать принялась. Справила молодому мужику портки, рубаху, шапку, армяк, зипун. А лапти, да валенки с тулупчиком тот, тем временем, сам себе построил. Оделся как полагается, стал еще краше. Ввечеру собралась в гости вся окрестная нечисть – нового беса величать, Юльку с лешим за сына их чествовать. Славно погуляли!

Поутру собрал молодой леший котомку, заткнул за пояс топор, взял в руки палку, поклонился отцу с Юлькой в землю и пошел со двора, как у леших водится – свое место в лесу искать, своим хозяйством обзаводиться. Юлька с лешим взгрустнули, да потом ничего. Молодец как устроился, навещал их частенько, и завсегда – с гостинцами.

Долго ль, коротко ль, а пришел срок и второму сыну. Ушел он с отцом на три дня, воротился мужиком, благодарствовал Юльку и своё место искать отправился. Зима прошла, весной сменилась, лето наступило. Сели раз Юлька с лешим и двумя его дочками завтракать. Леший жареную лягушку прикусил, на дочку одну поглядел, да вдруг и говорит:

- А вот, малая, и твоя пора пришла. Гм… Гм…

И призадумался.

Ждала Юлька, что леший дочку в лес уведет. Ан, нет – леший один ушел. Вернулся невеселый. И на другой день. На третий уж совсем грустный – ужинать не пошел, сел во дворе на лавочке, кряхтит, вздыхает. Юлька девчонок-лешененок накормила, спать уложила. Там и сама легла. Тут входит в избу леший тихонечко, к Юльке на краешек постели садится.

- Слышь, хозяюшка, спишь ли? – спрашивает.

- Нет, не сплю, - Юлька отвечает.

- Вишь, хозяюшка, - леший говорит, - пора нашей дочке взрослеть, лешачихой становиться.

- Ну, что ж, - Юлька отвечает. – Пора так пора.

- Оно-то так, - леший говорит. – Да вот беда. Детишки наши покуда они малые – так они что есть, что их нет. Родятся они из шишек еловых и хоть бегают, да разговаривают – жизни в них, на самом деле, нету.

Юлька испугалась, а леший дальше.

- Лешему, чтобы взаправду живым сделаться, у человека жизни взять надо.

- Это как? – Юлька спрашивает.

- Да толком-то, - леший отвечает, - никто не знает. Однако ж надобно живого человека в лес заманить, три дня плутать заставить, а на третью ночь в полночь надобно его с ребетенком моим лицо к лицу повстречать. Вот тут-то дело и сделается: малой у человека жизни возьмет и настоящим лешим сделается.

Призадумалась Юлька. А после спрашивает:

- А с человеком тем что будет?

Леший вздохнул и рукой махнул:

- Да чего с ним быть-то может, с человеком? Ничего с ним худого не сделается. Другая у меня беда.

- Какая же? – Юлька спрашивает.

- Ох, хозяюшка, - леший головой качает, - беда та, что у меня девчонки народились. У нас, леших, бабы в большую редкость, почитай, что и вовсе их нет – одни мужики. Вот, даже и твой род люди: о леших вы все слышали, а о лешачихах – нет, даже слова такого «лешачиха» не выдумали.

По обычаю, человека для лешененка в лес родитель заманить должен. Мужика заблудить – это мне делать нечего, всегда пожалуйста. А вот бабу или девчонку – не получается. Нет у нас, леших, над бабами власти! Я вот три дня и так, и этак – ничего не выходит. Стыд сказать: сегодня девчушку четырех лет от роду одну на опушке приметил – и ту заблудить не сумел.

- Как же так? – Юлька спрашивает.

- Да вот так вот, - леший отвечает. – Вашу сестру, бабу, только баба в лес заманить может. И ничего тут не поделаешь. А потому, хозяюшка, пришел я к тебе челом бить: помоги старику. Замани в лес какую-нибудь женщину, поставь перед моей доченькой, а не то она, бедная, так пустой еловой шишечкой на всю жизнь и останется.

В другое время Юлька, может быть, сперва и подумала бы. Да только здорово она в лесу одичала, сама уж почти нечистью стала. Так что, ни о чем она не думала, а взяла и спросила лешего:

- Как же мне женщину заманивать?

- Ну, то дело не хитрое, - леший отвечает. – Ужо я тебе все растолкую…

На следующее утро встала Юлька до свету, разбудила девченку-лешенёнку, взяла ее за руку, в другую руку котомку взяла, какую ей леший с вечера собрал, и пошла в лес. Долго Юлька с лешененкой бродили, наконец сыскали, чего хотели. Нашли живую бабу.

Баба та Клавкой звалась и была в нашей деревне самая распоследняя дура. Ничего она не работала, ни мужа, ни детишек у нее не было. Собирала в лесу грибы, продавала на станции, а что денег получала – водку покупала, да пьянствовала. Все её чурались, одни босяки-пьяницы со станции с ней важивались.

Вот эта-то Клавка-пьяница как раз по грибы в лес пошла, да на свою беду хозяйке лешего и попалась. Юлька сперва усомнилась – ладно ли у такой пропащей бабы для лешенёнки жизни брать? Вынула туесок с зачарованной смолой, заглянула в него, увидала лешего. Рассказала, кого нашла, а старик и обрадовался:

- Оно, - говорит, - самое распрекрасное дело! По-нашему, чем хуже человек, тем лучше у него жизни забирать.

Тогда достала Юлька рожок из соснового корешка вырезанный и стала на нем наигрывать. Льется песенка – тихая, зачарованная. Клавка-дура ее не слышит, а песенка ею уж овладела, в чащу потянула. Тянется Клавка за грибом, а уже другой показывается, за ним третий. Пьяница за ними шаг, да шаг, да все в чащу и в чащу, и не чует, дура, что корзинка-то у нее все пустая: сколько ни положит туда грибов, столько их и исчезнет. Забыла Клавка о времени, а когда опомнилась – уж темнеет. Испугалась, поняла, что заблудилась. Принялась «Ау» кричать. Тут рожок по-иному заиграл – словно бы человеческим голосом Клавке откликается. Та на голос идет, и не ведает, что еще глубже в чащобу забирается.

Юлька с девчонкой-лешенёнкой развеселились. Дуют в рожок по очереди, путают бабу-бедолагу пуще прежнего. Всю ночь ее гоняли, пока Клавка не обессилела и под елку спать не улеглась. А Юлька с бесенёнкой ничуть не устали – давай хихикать, да пляски плясать. Услыхали их карлы подземные, вылезли тоже веселиться. До самого восхода вместе чудили. А как солнышко показалось – Юлька с лешенёнкой снова за рожок взялись.

Гоняли они Клавку три дня. Баба совсем уж отчаялась, от голода обессилела, еле ноги переставляет. На третий вечер рано спать легла. Спит крепко, не видит, не слышит ничего. А Юлька с лешенёнкой за кустами ждут.

Накатило время на полночь.

- Ну, - говорит Юлька девчонке, - иди!

Вылезла лешенёнка из кустов, уселась прямо против Клавки. А Юлька вытащила из котомки гремучий бубен и как полночь сравнялась, вдарила в него со всей силы. Ухнул бубен на весь лес. Клавка-дура проснулась, вскочила и прямо глаза в глаза с лешенёнкой встретилась. Завопила баба со страху, да тут же и осеклась. Лешенёнка на нее как зверюшка дикая кинулась, когтями вцепилась, волосами с ног до головы опутала – и не увидишь, что делает.

Юлька перепугалась, отпрянула. Опомнилась – а дело уж кончено. Стоит посреди поляны баба-лешачиха, красивая, белая, дикая. А у ног ее Клавка лежит. Мертвая…

У Юльки сердце оборвалось. Словно она опамятовала. Словно прежней, человечьей девчонкой сделалась, как поняла, чего натворила: что живую душу человеческую ради лесной нечисти погубила. Обмерла Юлька. А баба-лешачиха ничего, только застыдилась. Надрала острыми когтями бересты, прикрылась, а после к Юльке. Кланяется ей в ноги, мамой зовет, благодарствует сердечно. Юлька не слышит, не помнит. Смотрит в шалые глаза лешей, и не видит. Лешачиха ее за руку взяла, домой повела.

Леший их встретил, зарыдал от радости. Так-то дочке обрадовался, так-то Юльку благодарил, что и не приметил, старый, что хозяйку его будто подменили. Так ничего и не замечал, ни вечером, когда нечисть на гулянку пришла, ни поутру, когда дочку своей доли искать провожали.

Только на третий день почуял леший, что с Юлькой неладно.

- Ай, - говорит, - хозяюшка! Чего пригорюнилась?

Юлька лишь плечами дернула. Взял ее леший за руку, в глаза заглянул.

- Э-э.., - говорит, - да никак тебе бабы жаль, у которой моя дочка жизнь забрала?

Молчит Юлька, но по глазам все видно. Потрепал ее леший по плечу и говорит:

- Не жалей ты бабы, хозяюшка. Неча ее жалеть! Вам, людям, душа дана бессмертная. Так что смерти вам страшиться нечего, смерть для вас – радость. В этом мире вы гости, а дом ваш – на небесах, куда души ваши после смерти отлетают. В смерти для вас счастье, в жизни – мука. Чем скорее от сего временного жития к вечному небесному отойдете – тем для вас лучше.

Душе той бабы ни ты, ни дочка моя не навредили. Только помогли из тела пропащей пьяницы освободиться. А взяла моя дочка у нее только силу жизни, ту, что душу с телом связывает. В вас, людях, эта сила лишь недолго живет: от рожденья до кончины. А в дочке моей, как во всякой лесной нечисти, будет держаться столько, сколько сама дочка захочет, хоть бы и вечно. Так что, видишь, как все славно вышло? И душу Клавкину освободили, и силу жизни ее на земле сохранили. Разве ж плохо?

Зачаровал леший девчонку своими речами, все мысли у нее перепутались. Только одно и спросила:

- А с телом ее что будет?

- Как что? – леший удивляется. – Его уже волки съели. А волков, как нужда придет, мы с тобой съедим.

Вот как был хитер старик-леший! Наговорил бедной Юльке вроде как одной чистой правды, да только так всю правду повернул, что ложь и гибель получаются. Верно, что у людей душа бессмертная, и верно, что дом наш на небесах. Только вот не сказал леший, что должно людям свой срок на земле сполна отживать. Не сказал, что другого жизни лишить – самое верное дело, чтоб свою собственную душу погубить. Вольно или невольно, своими руками, али чужими – но кто у другого жизнь отнимет, ох, как нелегко ему будет свою собственную душу спасти.

Так-то вот. Впрочем, чего с лешего-то возьмешь? У них, у лесной нечисти, душ нет, так они ничего о душе и не понимают, только что языком плетут. Вот и наш леший ничего не понял, что у Юльки на душе твориться. Лег спать спокойно, утром позавтракал и в лес ушел.

А Юлька всю ночь глаз сомкнуть не могла. Все думала, да мучалась. Былую жизнь свою вспоминала, матушку-покойницу, братишек, отца, Наталью-мачеху. И стало ей горько до смерти. Поняла, что озлилась на весь свет за то, что матушка у нее умерла. А разве гоже за то злиться? Люди в свой срок потому и умирают, что приходит пора их душам в родной дом – на небеса – возвращаться. Озлилась, задурила, отца обидела, мачеху мучила. И куда ее, Юльку, та злость завела? К лесной нечисти. К лешему в служанки. Помогать ему, бесу, людей губить.

Поняла это Юлька и заплакала, а пока плакала – вспомнила, что с самой материной смерти ни единой слезинки не уронила. Стало быть душа ее злобой была задушена, потому как какой человек слез не знает – в том душа спит, а то и померла уже вовсе.

Проплакала Юлька полночи, утром слезы утерла, проводила лешего в лес, встала во дворе и долго-долго стояла. Тут к ней последняя девчонка-лешечёнка приластиться прибежала. Поглядела на нее Юлька и думает – а ведь и ради этой бесовки какого-то человека жизни лишат. Станет проказливая девчонка взрослой лешачихой, будет век за веком людей губить.

«Ну, - Юлька думает, - нет уж! Троих леших я вырастила, три человека, значит, по моей вине умерли. А четвертому – не бывать. Убью лешачонку! В ней, ведь, ни души нет, ни жизни. Она, ведь, всего-навсего шишечка еловая.»

Набрала Юлька воздуху, чтоб лешачёнку выбранить – знала же, что криком ее убить легче легкого. Рот открыла – а крикнуть не может. Жалко девчоночку. Хоть она и нечисть лесная, хоть всего-навсего шишечка еловая, а все зачем-то по земле бегает. Не Юлька ее родила – не ей и со свету сживать.

Вздохнула Юлька горестно, и вдруг опомнилась. Есть же средство, как и лешачёнку не губить, и людей от нее спасти.

- Эй, - зовет Юлька девчонку, - поди-ка сюда.

Прибежала лешачёнка. Взяла Юлька ножницы, волосы ей коротко, как мальчишке, обрезала, и коготки на руках, на ногах подстригла. Лешачёнка смеется:

- Ой, щекотно! Ой, весело! Ой, как легко стало! Спасибо, сестрица!

И проказничать убежала. А Юлька вспомнила, что леший своих детей стричь запретил, и вроде как поняла почему: без волос и когтей лешенята на человека напасть и жизнь у него забрать не могут.

Вот, постригла Юлька лешенёнку и решилась домой идти. Вышла со двора и побрела через лес.

Долго шла. Три дня, а то и четыре. Измучилась, заплутала. Думала, так и сгинет в лесу, как Клавка-пьяница. Да однажды поутру нежданно-негаданно на берег Сивенского озера вышла, прямо туда, где она впервые с лешим повстречалась.

Заглянула под камушек, а там крестик и колечко – материн подарок – лежат. Обрадовалась, надела поскорее. И стало ей легко и радостно, как давным-давно не было. И так ей домой захотелось, к отцу, к братишкам, даже к Наталье-мачехе, что бросилась она бегом во весь дух.

Прибежала в деревню, забегает на свой двор – видит, какой-то мужик с сединой на затылке, с двумя здоровенными парнями крышу ладит. Обмерла Юлька.

- Батюшка! – зовет. Обернулся мужик – и правда, отец Юлькин, только постарел малость. Увидал дочку – сомлел, чуть в обморок не упал. Парни его подхватили. Глядит Юлька – и узнает: братья. Только когда ж они так выросли-то?

Да, чудно! Девять лет Юльки дома не было – во как! Она-то девчонкой осталась, а для остальных время обыкновенно текло. Вот и вышло, что братья, каких Юлька малыми ребятишками оставила, теперь старше нее оказались. Ну, ладно.

Зажила Юлька снова по-человечески. И словно проснулась. Каждый день ей в радость, каждая ночь в сласть. С отцом помирилась, перед Натальей повинилась, да те на радостях дурного и не помнили. Все ладно. Три недели прошло.

Юльке теперь особенно в охотку честной людской труд стал. Медведиц доить, волков чесать, да хлеб из смолы месить у лешего обрыдло до смерти. Словно она не девчонка, а матерая баба, вставала Юлька до свету и сразу – по хозяйству, а то в поле. И какой бы труд ни был – смеется, да улыбается.

В третью неделю, в пятницу, копнили сено. Сена немного было, работа не из тяжелых. Пошли на нее молодые – парни, девки, а Юлька – впереди всех. Весело работали, к полудню дело справили, стали уж сговариваться на озеро купаться идти. Вдруг Юлька побелела, охнула и пальцем на дорогу показала. Обернулись ребята – а там леший стоит и на Юльку смотрит. Застыли все, удивились. А леший и говорит:

- Вот как, значит, хозяюшка… Надоел я тебе, стало быть…

Юлька со страху слова сказать не может.

- А скажи-ка девонька, - леший спрашивает, - какой у нас с тобой уговор был? Позабыла? Да нет, не позабыла, однако ж я напомню. Уговорились мы, что ты во всякий день, во всякий час по своей воле уйти могла, да только наперед меня предупредить обещалась. Что ж ты, девонька, супротив уговору-то? Разве я тебя обманывал?

Молчит Юлька.

- А еще завет у меня к тебе был, - леший говорит. – Детишек моих не стричь. Почто ж ты дочке моей волоса обрезала? Али я тебя обидел чем?

Молчит Юлька.

- Стало быть, - говорит леший, - уговор ты нарушила, завет не исполнила. За это, уж не серчай, я тебя, девонька, накажу. Быть тебе отныне четырнадцатилетней девчонкой до тех пор, пока у моей дочки волосы не отрастут и не придет ей пора живой лешачихой становиться. А за то, что уговор нарушила – быть тебе немой до конца твоих дней!

Тут леший лаптем топнул и пропал. А Юлька в тот же час онемела. Слова сказать не может, самым тонким писком не пискнет.

Как леший сказал – так и вышло. Юлька немою осталась. Ее уж и к докторам водили, и к травникам, даже к колдунье одной – ничего не помогло. И девчонкой Юлька осталась. Годы идут, а ей как было четырнадцать, так и есть. Братья ее переженились, детишек развели. Отец с мачехой стареть начали. Двенадцать лет минуло.

Однажды ввечеру по осени возвращался Юлькин любимый брат с работы. Глядит – а Юлька на околице деревни стоит, насторожилась и в лес смотрит. Подошел брат.

- Что с тобой, Юленька? – спрашивает.

Ничего не ответила Юлька, только приласкалась к брату, да домой ушла. Но с того дня стала сама не своя. Все что-то томиться, все что-то тревожится, все словно ждет чего-нибудь. И дождалась. Как-то в октябре, как раз первый заморозок ночью прошелся, Юлька спозаранку из дома ушла. А вечером брат ее любимый письмецо нашел. Вот что в нем было написано:

«Прощай братец, родненький, больше уж не увидимся. Родителям я правды не сказала: один раз от них по своей воле уходила, много они с того тосковали. Пусть хоть не знают, что и во второй раз я от них своей волей ушла, теперь уж навеки. Пусть думают, что я за клюквой пошла, и меня волки загрызли, так им легче будет. Тебе одному, братец родненький, правду скажу, чтоб остался на свете человек помолиться за мою грешную душу.

Я, братец, давеча почувствовала, что взрослеть начала. А значит, у дочки лешего волосы отросли и скоро ей время придёт лешачихой становиться. Стало быть, день близится, когда она человека погубит.

Стала я тогда лес слушать – кто с лешим жил, тот уж этому не разучится. Нынче поутру услыхала – лешачиха на охоту вышла. Я эту лешачиху растила, я ради сестры ее человека погубила. Прощенья мне за то не найти, одного хочу – чтобы больше по моей вине люди не пропадали. Потому, ухожу нынче в лес, дамся там лешачихе, пусть в лицо мне заглянет и жизнь мою заберет.

Три дня вы меня не ищите – все равно не найдете. А на четвертый, как я уж умру, так попробуйте, может и сыщите мои косточки. Коли найдете – не откажи, братец родненький, похорони их рядом с матушкой.

Вот тебе, братушка, вся моя правда. Прощай, помолись за меня и не забудь непутевую сестру твою, Юльку.»

Волю сестрину брат выполнил, о письме ее родителям не сказал. Но всю деревню на ноги поднял, повел людей в лес Юльку искать. Три дня искали – ничего, а на четвертый день, в самой глухой чаще нашли белые косточки, волками оглоданные. Был там еще крестик нательный, да колечко серебряное. По ним и узнали, что косточки те – все что от Юльки осталось.

Конечно, хоть и слыхали люди про лешего (а иные и видали), хоть и знали, что Юлька двадцать один год четырнадцатилетней девчонкой прожила, а тому, что Юльку лешачиха убила, что Юлька за других свою жизнь отдала – не поверили. Дивились только, от чего на соседней березе вся береста ободрана, а возле Юлькиных косточек – рожок из соснового корешка валяется.

Подивились, поплакали, да забыли. Косточки Юлькины рядом с матерью на кладбище похоронили. Там она и лежит, а на могилке ее с ранней весны до поздней осени цветочки цветут: белые-белые, как первый снег, и чистые-чистые, как девичьи слезы…