Хозяйка маяка

Когда Лангри впервые увидела маяк, шёл нудный зимний дождь.

Она стояла на пристани, кутаясь в совершенно неуместную в этой сырости беличью шубку, и смотрела, как серая вода облизывает сваи широкими масляными языками. Чайки орали так, словно их режут заживо. Их крики смешивались с шорохом дождя, с плеском волн, с далёким низким гудением горна, оповещающим рыбаков, и от всего этого рождалась настолько безнадёжная промозглая тоска, что хотелось зажмуриться и немедленно провалиться сквозь землю.

Чемодан, поставленный носильщиком прямо в лужу, уже, кажется, промок снизу и теперь обиженно молчал — не хлюпал, не скрипел, только тяжко вздыхал прорезиненными боками. В переноске тоскливо, на одной ноте, выл Бобс, измученный долгой дорогой. Вой этот был таким же безнадёжным, как крики чаек, как сам дождь, как всё вокруг. Вздохнув, Лангри опустилась на корточки, просунула палец сквозь решётку переноски и почесала кота за ухом. Бобс на мгновение замолк, лизнул её палец шершавым языком — и заплакал снова, с удвоенной силой.

— Там, — повторил провожатый, тыча пальцем в белёсую муть за косой, — ваш маяк.

Лангри проследила за его пальцем. Ничего не увидела, кроме косых струй и низкого неба, которое набухло влагой и вот-вот грозило лопнуть по шву.

«Безопасный мир, — подумала она. — Как Тирс и хотел. Тихий, спокойный, надёжный. Невыносимый...»

Провожатый — сухой, смуглый старик с лицом, сморщенным, как грецкий орех, — зябко повёл плечами и спрятал руки в карманы прорезиненной куртки.

— Дед ваш, Эрхар, царство ему Хранящей Матери, хорошим был смотрителем. Последние лет пятьдесят один управлялся. Мы уж думали, он бессмертный, ей-богу. — Старик хмыкнул. — Ан нет, все туда уйдём.

Лангри молчала.

Она ещё не решила, что чувствует по поводу деда, о существовании которого узнала неделю назад из письма нотариуса. Отец никогда о нём не говорил. Ни разу. Как и бабушка Эрса, которая на деле приходилась Лангри двоюродной бабкой (и сестрой тому самому Эрхару), но была роднее родной. Ни отца, ни мамы, ни бабули Эрсы уже не было в живых. Лангри давно осиротела и привыкла во всём полагаться на себя.

А теперь, выходит, всё это время у неё был дед. А у деда — маяк. И пятьдесят лет одиночества, и покровительство Хранящей, и — вот это всё.

И самое главное — маяк находился в тихом мире, куда не долетают вести о больших войнах. Где не призывают магов, потому что магия тут не особо-то и водится. Где можно просто жить, не оглядываясь через плечо.

Тирс был прав. Она признавала это — с трудом, упрямо стискивая зубы, но признавала. Здесь действительно безопасно. А ещё — уныло, сыро, ветрено и неуютно до ознобной дрожи.

— Проводите меня, пожалуйста, — проговорила Лангри, не сводя глаз со стылых волн.

Старик посмотрел на неё с любопытством, но не стал уточнять куда. И так понятно было. Здесь заканчивались все дороги. Легко подхватив чемодан, словно тот весил не больше пуховой подушки, он зашагал по скользким доскам к старой лодке.

— Устраивайтесь поудобнее, барышня. Не ближний свет.

Лодка приторно воняла рыбьей смертью.

Лангри втиснулась на узкую скамью, подобрав полы шубки, и всю дорогу смотрела, как весла режут свинцовую воду. Бобс устало ныл, игнорируя любые попытки его утешить. Старик грёб молча, только посапывал носом. На его лицо то и дело летели тяжёлые капли.

Маяк возник внезапно.

Только что впереди была сплошная стена дождя — и вдруг серая хмарь расступилась, выпуская из рукава тёмную обомшелую башню. Она высилась на краю скалистого мыса, вросшая по самое основание. Казалось, она была здесь от основания века, проросла из земли в первые дни творения, как корявый каменный зуб. Узкие окна-бойницы смотрели на море слепо и безучастно.

Лангри почему-то стало зябко даже под густым беличьим мехом.

— Красивый маяк, — сказал старик, проследив за её взглядом. — Дед ваш за ним следил, как за дитём малым. Каждую весну белил. Фонарь чистил. Линзы протирал шёлковым платком, представляете? — Он покачал головой, и в этом жесте Лангри почудилась нежность. — А уж как он свет зажигал... Говорят, за сорок вёрст видно было. Суда с полпути возвращались, думали — берег.

— А сейчас? — спросила Лангри.

Старик помолчал, потом нехотя ответил:

— А сейчас не зажигает никто.

Дом при маяке оказался небольшим, но двухэтажным, сложенным из дикого камня, с черепичной крышей, на которой мхи устроили себе целое государство. Серые, бурые, рыжеватые пятна лишайников расползались по скатам, как проступающие сквозь кожу старика пигментные пятна. Кое-где из-под мха выглядывали дранки — гнилые, трухлявые, готовые рассыпаться от первого же прикосновения.

Внутри пахло сыростью и мышами. Запах этот был плотным, практически осязаемым — он облеплял лицо, забивался в ноздри, оседал на языке горьковатой застарелой пылью. В неработающих напольных часах тосковало чужое время — маятник замер на полувзмахе, гири опустились до самого пола, и только циферблат с выцветшими римскими цифрами тускло поблёскивал в полумраке, словно незакрытый глаз давно усопшего циклопа.

Лангри вошла, и тишина упала на неё, как рысь-крадница, ломая хребет воли.

Она стояла в маленькой прихожей, вцепившись в ручку своей сумочки, и слушала, как капает где-то на кухне. Кап. Кап. Кап. Размеренно, неумолимо, словно метроном. Будто сердце у маяка всё-таки было — только билось очень-очень медленно. Будто дом считал время до её прихода и теперь проверял, та ли она, кого он ждал.

Бобс, выпущенный из переноски, уже ходил по комнатам, пружиня лапы, — бесшумный, настороженный. Он обнюхивал углы, время от времени чихал — злобно, но заинтересованно, трогал лапой рассохшиеся плинтусы, замирал перед тёмными дверными проёмами, вслушиваясь в то, чего Лангри не могла слышать. Кот уже чувствовал этот дом лучше неё. И, кажется, пока не делал выводов..

Провожатый, что вёз её через пролив, занёс чемодан, оглядел засиженное мухами зеркало и крякнул от досады. Насекомые лежали на подзеркальнике горстками серого мусора. Старик дунул на них, прах взметнулся в воздух, закружился в косом луче света, просочившемся сквозь грязное окно.

— Ну, — сказал он, вытирая руку о штанину. — Осваивайтесь, барышня. Дом крепкий, хоть и старый. Переживёт ещё и меня, и вас. Пойду я. Дел невпроворот.

— Постойте. — Лангри обернулась. — Как вас зовут?

Старик усмехнулся в усы:

— Тобиасом кличут. Пятьдесят лет тут рыбачу, все меня знают. А вы, значит, Эрхарова внучка.

— Внучка, — эхом отозвалась Лангри.

— Ну, бывайте. — Тобиас шагнул к порогу, но задержался. — Вы это... кумушек местных не слушайте. Маяк не проклятый. Он просто старый. И одинокий. А душа живая в нём по сю пору теплится.

Дверь закрылась. Шаги стихли.

Лангри осталась одна.

Она высоко задрала голову, загоняя обратно подступившие слёзы — и не разревелась.

Даже когда обошла первый этаж и нашла в буфете иссохший до пергаментной кожи мышиный трупик, лежащий на стопке выцветших салфеток. Даже когда поднялась на второй и обнаружила, что кровать застелена свежим бельём — кто-то позаботился, видимо, тот же Тобиас, — но поверх одеяла лежит выцветшая фотография в деревянной рамке.

Она не разревелась, когда поняла, что на фотографии — дед.

Молодой ещё, с копной выгоревших на солнце волос и глазами, которые смотрели прямо в душу. Он стоял на этом самом маяке, привалившись плечом к каменной кладке, и улыбался не в объектив, а куда-то в сторону, будто только что увидел кого-то очень родного.

Лангри долго смотрела на него, потом перевернула фотографию. На обороте выцветшими чернилами было выведено: «Эрхар и Айлин. Первое лето. Она сказала „да“».

Айлин. Значит, вот как звали бабушку...

Лангри поставила фотографию на подоконник, лицевой стороной к стеклу. Думать сейчас ещё и о новообретённой бабушке было совершенно невыносимо.

Через час, на кухне, когда полезла в верхний шкафчик за чашкой, она обнаружила аккуратный, перевязанный бечёвкой свёрток. В свёртке оказались дневники: пять толстых тетрадей в коленкоровых обложках, исписанные бисерным почерком.

Первая запись датировалась шестидесятилетней давностью.

«Сегодня я впервые зажёг свет сам. Отец стоял за спиной и молчал. Я думал, он похвалит. Но он только положил руку мне на плечо — тяжёлую, горячую — и сказал: „Запомни этот день, Эрхар. Сегодня ты стал смотрителем. Не служителем, нет. Смотрителем. Маяк — это не служба, это жизнь“. Я тогда не понял. Теперь, кажется, начинаю понимать».

Лангри захлопнула тетрадь.

И наконец-то дала волю слезам.

У неё ушло три дня на то, чтобы более-менее освоиться.

Она вымела мышиные «клады» из всех углов, выбросила засохшие припасы из буфета, отскребла плиту от многолетнего нагара и даже отыскала в чулане ведро с ржавым пятном на боку, которое при ближайшем рассмотрении выглядело очень… странно. Что это, возможно, кровь, а тем более чья она — Лангри предпочла не думать.

Кофе обнаружился в жестяной банке с надписью «Арабика, лучший сорт». Судя по затхлому запаху и слежавшемуся в комья виду он был ровесником первой дневниковой записи. Пришлось высыпать.

На второй день она попыталась применить магию.

Бесполезно.

Конечно, Лангри знала, что в этом мире магия работает иначе. Ей объясняли — и нотариус, и Тобиас, и та суетливая женщина в местной управе, которая оформляла наследство. Но знать и чувствовать — разные вещи.

Она стояла посреди кухни, сжимая в пальцах привезённый с собой простейший бытовой артефакт — искровик, предназначенный для розжига печи, — и смотрела, как тускнеет едва затеплившийся огонёк. Он не хотел разгораться. Воздух здесь был слишком плотным для её магии, слишком чужим. Искровик кашлянул, выпустил струйку вонючего дыма и уснул.

Лангри попробовала разбудить его ещё раз. Даже тусклой искры не вышло.

Она молча положила артефакт на стол, достала из чемодана коробку спичек, чиркнула — и печь загорелась с третьей попытки.

— Вот так, — сказала она самой себе. — Мы теперь не маги, дорогая. Мы теперь просто люди.

Это оказалось труднее, чем она думала.

К концу третьего дня руки ныли, спина затекла, ногти обломались, а на указательном пальце распухла заноза — Лангри умудрилась загнать её, отдирая засаленную обивку с кухонного стула. Она сидела на полу, при свете керосиновой лампы, и пыталась подцепить занозу иголкой. Игла скользила. Пальцы не слушались.

— Ну почему, — прошептала Лангри в тишину, — почему никто не сказал, что это так… унизительно?

Ответа она не ждала, понятно. Тирс её отсюда не услышал бы, хоть обкричись. Просто устала.

Никто не предупредил её, что жизнь обычного человека — это бесконечная череда мелких дотошных сложностей. Что спички отсыревают. Что пол моется не по щелчку пальцев, а согнувшись в три погибели, с тряпкой в застывших от холодной воды пальцах. Что еду нужно не заказывать у фей-доставщиц, а покупать на рынке, тащить в двух сумках, а потом чистить, резать, варить.

Что заноза — это не повод для использования целительского артефакта. Да и нет их здесь, таких артефактов. Заноза — это иголка, дрожащие руки и слёзы от бессилия.

Лангри всё-таки вытащила её. Прикусила губу, надавила — и вытащила. Кровь выступила капелькой, упала на колено, впиталась в ткань юбки тёмным пятном.

Она замотала палец носовым платком и пошла домывать пол.

В доме пахло уже не сыростью и мышами, а мыльной пеной и чуть-чуть — хвоей. Лангри нашла в сарае старый веник из наломанных еловых лап, сварила их в кастрюле и вымыла полы этим душистым отваром. Бабушка Эрса так всегда делала: «Чтобы дом не тосковал».

Дом, кажется, не тосковал. Он присматривался.

Это было странное чувство — будто маяк не просто каменная башня с лампой, а живое существо. Оно молчало, не проявляло себя, но Лангри то и дело ловила себя на том, что оглядывается через плечо, прислушивается, ждёт чего-то. Скрипа половиц за спиной. Движения воздуха. Тени, мелькнувшей в углу.

Ничего не было.

Или было, но пряталось.

На четвёртый день Лангри собралась с духом и поднялась на маяк.

Винтовая лестница вела наверх долго, целую вечность. Ступени поскрипывали под ногами, перила холодили ладонь, а воздух с каждым пролётом становился всё плотнее и гуще. К тому моменту, как она добралась до фонарной комнаты, в ушах звенело.

Лангри толкнула дверь и вошла.

Фонарь был огромен.

Он занимал почти всё помещение — сложная конструкция из меди, стекла и тысяч мелких деталей, похожая на гигантский цветок с лепестками-линзами. Сейчас лепестки были сложены, лампа темна, и только тусклый свет из окон падал на потускневший металл.

Лангри обошла фонарь кругом. Провела пальцем по медной пластине, покрытой патиной.

И замерла.

В самом низу, почти у пола, крепилась небольшая коробка с рычажком и стеклянным окошком. Сквозь толстое мутное стекло угадывались шестерёнки, пружины, какие-то колёсики.

Автоматический регулятор.

Лангри не была технически сильным магом даже в своём мире, а здесь её сила и вовсе спала беспробудным сном. Но она десять лет прожила с бабушкой Эрсой и насмотрелась на артефакты всякого разбора. Она умела отличать рабочий механизм от мёртвого.

Этот был определённо мёртв.

Шестерёнки застыли, пружина ослабла, стекло треснуло в углу. Кто-то — возможно, сам дед — пытался его починить: под коробкой лежала смятая тряпица и жестяная маслёнка с остатками загустевшего масла.

Не успел. Или не смог.

Лангри села на холодный каменный пол, скрестив ноги, и долго смотрела на регулятор.

— Значит, так, — сказала она наконец. — Я не технический маг. Я никогда не умела чинить артефакты, только пользоваться готовыми. Бабушка говорила, что у меня руки не из того места растут для тонкой работы. И вообще, я чтица. Моё дело — видеть изнанку живого.

Она помолчала.

— Но бабушки давно нет. И магии у меня здесь нет. И вообще никого нет, кроме меня и тебя.

Маяк молчал. Лангри вытерла маслёнку тряпицей, завернула её бережно и убрала в карман.

— Разберёмся, — сказала она. — Куда мы денемся.

Прошла неделя с тех пор, как Лангри поселилась на маяке.

Неделя сырости, ветра, бесконечных попыток растопить печь и тоскливого осознания, что её жизнь теперь состоит из того, о чём она раньше даже не задумывалась. Спички. Вода из колодца. Занозы. Мыши, которые нагло игнорировали присутствие Бобса и шуршали за обоями по ночам.

И деньги.

Лангри пересчитала содержимое кошелька в третий раз за утро. Цифры не менялись — их было ровно столько, чтобы прожить ещё месяц, если экономить. А экономить приходилось на всём. На молоке и яйцах (рыбу Тобиас отдавал практически даром). На дровах, которые она собирала сама на берегу. На свечах, которые теперь жгла только по вечерам, и то не больше часа.

Но маяк требовал вложений. Линзы нуждались в чистке специальными составами, механизм регулятора — в ремонте и смазке, которую нельзя было купить за медяки. И маги... Для работы с маяком нужно было нанимать магов, и уж они-то, конечно, захотят не просто благодарности, а нормальной оплаты.

Лангри сидела на кухне, смотрела на шубку, висевшую на спинке стула, и вздыхала.

Беличья шубка была её гордостью. Эксклюзивная модель, шитая у самой Сейли — лучшей портнихи во всём Междумирье. Мягкий серебристо-серый мех с тёмными подпалинами на воротнике, узкий крой, подчёркивающий талию, потайные карманы, вышитые шёлком... Лангри помнила, как впервые надела её — вышла на улицу, и прохожие оборачивались. Не потому, что шубка была вызывающей, а потому, что в ней было что-то... исключительное. Дорогое. Созданное именно для неё, Лангри.

Здесь, в этом промозглом мире, шубка смотрелась как неуместная шутка. Лангри надела её дней пять назад, когда Тобиас повёз её в город по делам, и поймала на себе такие удивлённые взгляды, что больше не повторяла. Шубка была слишком тонкой для здешних ветров. Слишком нарядной для здешней грязи. Слишком... другой.

— Ох, барышня, — сказал вчера Тобиас, когда Лангри в отчаянии показала ему шубку и спросила, есть ли в городке кто-то, кто мог бы её купить. — Вы хоть представляете, сколько она стоит?

— Представляю, — вздохнула Лангри. — Поэтому и спрашиваю.

Тобиас почесал затылок.

— Так-то есть одна... скупщица. Приезжает несколько раз в году. Берёт всё — от редкой рыбы до драгоценностей. Если кому и нужна такая роскошь, то только ей.

— Где её найти?

— А вот это, барышня, вопрос. Она сама является, когда захочет. Но, говорят, останавливается всегда у вдовы Лунд. Можете спросить.

Лангри кивнула и в тот же день отправилась знакомиться с вдовой.

Та оказалась сухонькой старушкой с неожиданно молодыми глазами — ярко-зелёными, чуть мерцающими в полумраке прихожей.

— А, Лангри, — сказала она, открывая дверь. — Заходите, барышня. Чайник уже вскипел.

Лангри опешила.

— Вы меня знаете?

— Кто ж вас не знает, — усмехнулась вдова. — Новая хозяйка маяка. Эрхарова внучка. Тобиас про вас всё уши прожужжал

Она усадила Лангри за стол, налила чаю с мятой, выставила апельсиновое печенье.

— Скупщица? — переспросила она, выслушав Лангри. — Есть такая. Онга её зовут. Странная женщина, скажу я вам. Из дальних краёв, из-за Леса. Но вещи привозит диковинные, и платит щедро.

— Когда она будет?

— А кто ж её знает, — пожала плечами вдова. — Может, завтра, может, через месяц. Она как ветер — сама приходит, сама уходит. Но я передам, если увижу. Скажу, что есть товар.

Лангри оставила шубку у вдовы — на всякий случай, вдруг скупщица нагрянет, пока её не будет. Возвращалась на маяк с тяжёлым чувством потери. Шубка была частью её прошлой жизни — той, где она была уважаемой магиней, чтицей судеб, женщиной с независимым достатком и безупречным вкусом.

Здесь она была просто Лангри, хозяйка полуживого маяка, которая училась топить печь и не плакать от бессилия.

— Ничего, — сказала она Бобсу, который встретил её на пороге требовательным мяуканьем. — Обойдусь.

Бобс посмотрел на неё с выражением «ты-то обойдёшься, а меня кто кормить будет?» и потопал к миске.

Онга появилась через три дня.

Лангри как раз заканчивала прибирать двор, когда Тобиас причалил к берегу и замахал руками:

— Барышня! Едет! Та самая, про которую я говорил!

Лангри отшвырнула уличную метлу, кинулась в дом, наскоро переоделась и побежала к лодке.

Вдова Лунд встретила их на пороге своего дома. Рядом с ней стояла женщина, при взгляде на которую у Лангри перехватило дыхание.

Она была... странная. Очевидно не местная. Высокая, тонкая, с длиннейшими медно-рыжими волосами, собранными в тугую косу. Одежда на ней была из тёмной, тонко выделанной кожи, скроенной и сшитой с таким изяществом, что сразу становилось ясно — каждая вещь стоит целое состояние. Глаза — светлые, прозрачные, смотрели внимательно и чуть насмешливо, будто видели собеседника насквозь.

— Онга, — представила вдова. — А это Лангри, хозяйка маяка.

— Хозяйка маяка, — повторила Онга. Голос у неё оказался низким, чуть хрипловатым, с незнакомым певучим акцентом. — Редкое дело. Молодая женщина, одна, на краю света.

— Жизнь заставила, — сухо ответила Лангри.

— Жизнь всегда заставляет, — усмехнулась Онга. — Меня в своё время тоже... заставила. И я не жалею, всё только к лучшему обернулось. Но к делу. Мне сказали, у вас есть товар. Покажете?

Лангри кивнула. Вдова провела их в дом, достала шубку из шкафа, где бережно хранила её все эти дни.

Онга взяла вещь в руки — осторожно, почти благоговейно. Провела пальцами по меху, по швам, по вышитым карманам. Перевернула, осмотрела подкладку. Понюхала.

— Сейли шила, — сказала она наконец. — Я знаю её работы. Дорогая вещь. Очень дорогая.

— Я знаю, — сказала Лангри. — Поэтому и продаю.

Онга подняла на неё искристые глаза.

— Не жалко?

— Жалко, — честно ответила Лангри. — Но на ремонт маяка нужны деньги. А шубка тут всё равно бесполезна.

Онга кивнула, будто ожидала именно такого ответа.

— Хорошо, — сказала она. — Я дам вам за неё столько, сколько она стоит. Ни медяком меньше.

Она опустила шубку на колени, но не спешила убирать её в сумку. Молчала, смотрела на Лангри изучающе.

— Вы здесь одна? Совсем одна?

— Не совсем. — Лангри почему-то смутилась под этим прозрачным взглядом. — Кот есть.

— Кот, — эхом отозвалась Онга. — Это хорошо. Живая душа, и видит изнанку.

Она помолчала, поглаживая мех длинными тонкими пальцами. На безымянном пальце левой руки горело ярким изумрудом платиновое кольцо. Работу элитных гномьих ювелиров было видно даже без пробы.

Заметив взгляд Лангри, Онга повернула кольцо камнем внутрь.

— А маг у вас есть? На маяке?

— Нет. — Лангри вздохнула. — Пока никто не приходил.

— И не придут. — Онга бросила на неё проницательный взгляд. — Позвать нужно. Маяк своего выберет.

— Это как же?

— Маги, которые нужны маяку, — сказала Онга негромко, — они прячутся. В лесах, в горах, в портовых трущобах. Бегут от войны, от прошлого, от самих себя. Вот их и надо позвать.

— Как?

Онга пожала плечами — изящно, словно начинала танец.

— По-разному можно. Где — магией, а где и просто — написать на бумаге обычными словами. Я бы начала со второго варианта.

Она встала, закинула шубку на плечо. Достала из кожаного кошеля монеты — увесистые, тёмного серебра, с незнакомой чеканкой. Отсчитала ровно столько, сколько просила Лангри, и добавила ещё несколько сверху.

— Это лишнее, — сказала Лангри.

— Это не лишнее, — возразила Онга. — Это для маяка. Свет ничем не оценить. Берите. Вы найдёте, кому передать это «лишнее».

Лангри поняла, что её не переупрямить, и взяла.

— Удачи, сестра, — добавила Онга уже в дверях и вышла под серое небо. Лангри смотрела ей вслед, пока высокая фигура в тёмной коже не растворилась в тумане.

— Странная женщина, — сказала вдова Лунд, убирая не пригодившиеся чайные чашки. — Но дело говорит.

Вечером того же дня Лангри написала объявление.

«Требуется маг для регулярного обслуживания магического маяка. Обязанности: ежемесячная подзарядка артефакта, поддержание линз в рабочем состоянии, взаимодействие с местными духами (по согласованию). Оплата сдельная, обсуждается лично. Жильё не предоставляется. Обращаться к Лангри, смотрительнице маяка, в любое время до заката».

Она перечитала написанное, поморщилась, зачеркнула «смотрительнице» и вывела сверху: «Хозяйке маяка».

Потом подумала и приписала в самом конце: «Маги без опыта работы — просьба не беспокоить. Маги с опытом, но скверным характером — тоже».

Утром она отнесла объявление Тобиасу, и тот, кряхтя, пообещал пристроить его на доске у пристани.

— А что, — сказал он, пряча усмешку в усы, — заявка правильная. К вам, поди, многие захотят.

— Пусть сначала подтвердят квалификацию, — буркнула Лангри.

— Подтвердят, — вдруг серьёзно сказал Тобиас. — Вы не думайте, барышня, что тут одни рыбаки да туманы. Всякое бывало. И маги приезжали. И духи, бывало, из моря выходили. Дед ваш со всеми ладил.

— А я — нет, — тихо сказала Лангри. — Я не дед.

Тобиас посмотрел на неё долгим мудрым взглядом.

— Это ничего, — сказал он. — Вы пока поживите. Маяк таких, как вы, просто так не отпускает.

И ушёл, не дожидаясь ответа.

Лангри осталась стоять на пристани, глядя, как ветер гоняет мелкую рябь по воде. Старый дедов бушлат грел спину. Сквозь тяжёлые тучи по каплям просачивался мутный солнечный свет.

Где-то далеко, в другом мире, Тирс сейчас, наверное, снова кого-то спасает. Или готовится к бою. Или просто смотрит на небо и думает, правильно ли поступил, отослав её в эту глухомань.

Лангри не знала. И, честно говоря, сейчас это было неважно.

Она здесь. Маяк здесь. А всё остальное — потом.

Она развернулась и пошла обратно, к каменной башне на краю мыса. Ветер дул в спину, подталкивал, будто торопил.

«Маяк таких, как вы, просто так не отпускает».

— Посмотрим, — упрямо шепнула Лангри. — Посмотрим.