Хозяйка поместья Лонгрей (том 1) - читать бесплатно онлайн полную версию книги автора Ляна Зелинская (самиздат)

Книга 1. Трамонтана*

Часть 1. Лонгрей

Глава 1. Священный дуб

В этот раз записку Лилиан прислала бабуля.

Обычно старая мона Лонгрей своим вниманием внучку не баловала. За всё время её обучения в пансионе прислала едва ли две записки: первую про то, что помер хозяин Старой Ивы и надо передать письмо городскому нотариусу, а вторую — что надо купить в аптеке в Ровердо карминной соли. Ни тебе приветствия, ни прощания, только задание и всё по делу. Делами внучки бабуля тоже особо не интересовалась. Учится — и ладно. А будет плохо учиться, так пусть святые сестры, не жалея, всыплют ей розог, чтобы выбить дурь, за то им золотом плачено. И всех посланий от неё были только хозяйственные списки: что купить да передать в Лонгрей с почтовой каретой.

Но в этот раз записку привёз Лу́ка — их кучер, а значит, дело было важное, и, быстро развернув сложенный вчетверо листок бумаги, Лилиан прочла:

«Будь третьего дня в Лонгрее, надо сходить к дубу. Послала за тобой Лу́ку, проследи, чтобы он купил три мотка белых шёлковых ниток и то, что по списку приложила София. Да смотри, чтобы он не таскался по тавернам и ярмаркам, не пил вина, а поутру сразу выехал домой».

Почерк был аккуратный и убористый, явно не бабулин. Буквы моны Лонгрей по большей части напоминали следы цапли, что прошлась по илистой отмели в поисках лягушек — ничего не разобрать. Видимо, в этот раз текст под диктовку писала София — жена Франко, старшего брата Лилиан, мерзкая интриганка и зловредная заносчивая гадина, что поселилась в Лонгрее прошлой осенью и сразу же вообразила себя хозяйкой. Вот уж у той почерк был загляденье — бисерный и аккуратный, с завитками на заглавных буквах. К записке прилагалось ещё письмо от отца к директрисе пансиона, с просьбой отпустить дочь домой.

Лилиан повертела в руках записку и развернула второй листок, на котором тем же почерком был выведен список дел: что купить у скорняка, что в аптеке, что в бакалейной лавке, а в самом низу перечня бабулиных покупок значились кружева, два отреза ткани, шёлковые чулки, шпильки, пудра, склянка духов и даже румяна. Ну, ясное дело, София не дура, знала, что бабуля до конца списка не дочитает, вот и вписала туда кое-что для себя. А так бы старая мона Лонгрей вычеркнула половину, а за румяна ещё бы и выволочку устроила — мыслимое ли это дело замужней женщине на первом году брака мазаться румянами?!

— Обойдёшься без румян, — с усмешкой буркнула Лилиан, спрятав записку в карман и отдавая список Лу́ке.

А сама подумала: с чего бы это бабуля так срочно вызвала её в Лонгрей? Ради гадания у дуба? Вот уж смешно!

Хотя нет, не смешно. К этой семейной традиции старая мона Лонгрей относилась крайне серьёзно. Впервые бабуля отвела Лилиан к священному семейному древу, когда ей исполнилось четыре года. То весеннее утро было туманным и сырым, и там, где рос Мо́рно — большой седой дуб в священной роще Лонгрея, казалось загадочно, сумрачно и немного страшно. Но больше, конечно, любопытно, потому что настоящая встреча с дубом у Лилиан была впервые.

Она до сих пор помнила запах прелой листвы, влаги и сырого камня. Ручей, сбегавший по уступам, шумел глухо — туман поглотил все звуки. Тропка петляла меж валунов, покрытых зелёным бархатом мха и медными бляхами лишайников, а цепкие ветви ежевики, словно верные стражи, охраняли вход в священную рощу. И Лилиан, одетая по такому случаю в новое платье и туфли, ступала осторожно, зная, каким коварным может быть влажный мох и валуны в тумане. Сбитые колени и локти были тому многократным подтверждением.

В то утро они с бабулей торжественно вошли в узкий проход под каменной аркой, и вот он — Мо́рно, огромный кряжистый великан, раскинувший узловатые руки-ветви. Священный дуб клана Лонгрей. Его листья с одной стороны отливали матовой зеленью, а с другой их покрывал серый нежный пушок, и, как гласила легенда, когда Морно сердился, он становился седым. Сердился он или нет, но иногда дуб поворачивал листовые пластинки так, что становился серебристо-серым, и почему это происходит, в Лонгрее не знал никто. Ну, кроме бабули, конечно. Но этой тайны она раскрывать Лилиан не собиралась. Мала ещё совсем дочка Сильвестра Лонгрея, чтобы рассказывать ей о древней мудрости.

— Сядь, Лила, — бабуля указала ей на один из камней, рядом со стволом, и подошла к дереву.

А Лилиан сложила руки на коленях и задрала голову, рассматривая таящегося в сумраке исполина. Но в то утро разглядеть ничего было нельзя. Ствол дуба уходил куда-то в густое облако, и казалось, что здесь под ветвями совсем темно, а туман гуще и плотнее, и похож на яблочное пюре, взбитое с яичным белком, какое в замке делают к празднику.

В гадании не оказалось ничего страшного, да и волнующего тоже. Мона Лонгрей отставила свою палку и, положив руки на изрезанную бороздами кору дерева, закрыла глаза. И в этот миг она будто стала частью старого дуба — её морщинистые руки исчезли на фоне покрытой рытвинами коры, и тёмное платье из чёрной шерсти слилось со стволом, а абсолютно седые волосы с туманом. Лилиан на мгновенье показалось, что бабуля просто растворилась в этом дубе и влажной тишине весеннего утра. И она стояла долго, так долго, что Лилиан успело надоесть сидение на холодном камне. Она потихоньку сползла на мягкий мох и принялась собирать в руку тёмные шляпки от желудей.

Дуб по весне просыпается позже всех. А уж Морно распускался даже позже остальных дубов в округе. Вот и сейчас он стоял мрачный и голый, внушая своим видом страх и трепет. Но Лилиан его не боялась. С того момента, когда она увидела Морно впервые, Лилиан так и не смогла поверить в то, во что верит каждый в Трамантии: что дуб живой и у него есть душа, что он слышит тебя и это он проводник людских мыслей с земли на небо.

Он — просто старое дерево, что дерево вообще может слышать?

— Ну-ка, дай мне руку, — мона Лонгрей подошла, наклонилась к внучке и, взяв за запястье, вытряхнула из ладони её находки — жёлуди и шляпки.

Они рассыпались на подушку влажного мха и бабуля, шепча что-то себе под нос, трогала их пальцами и переворачивала, будто видела в этой случайной россыпи какие-то знаки.

— Ох, девочка моя, плохо-то как всё, — вздохнула она и погладила Лилиан по голове, — ладно, идём. Попробую отмолиться…

От чего она собиралась отмаливаться, Лилиан не знала. Но с того дня каждый год в день её рождения, вот так же по весне, они приходили сюда в рощу Морно, чтобы повторить этот ритуал. И сколько Лилиан себя помнила, столько бабуля качала головой и шёпотом обещала что-то отмолить, но при этом ничего не рассказывала. А для Лилиан гадание стало просто привычкой, бессмысленным ритуалом, и она давно перестала придавать этому значение.

Бабуля приносила к дубу подарки и о чём-то с ним беседовала, а Лилиан терпеливо ждала, понимая, что всё это лишь причуды старой женщины, которая уходит сюда, быть может просто для того, чтобы побыть одной вдали от суеты замковой жизни.

Но однажды, после очередного весеннего похода к дубу, мона Лонгрей, вернувшись в замок, быстро созвала семейный совет и в тот же день отправила сына в Ровердо за семенами яблонь, груш и саженцами. В замке Лонгрей все недоумевали, что это нашло на старуху, и даже спрашивали у Лилиан шёпотом, что такого случилось в роще. Но в роще не произошло ровным счётом ничего, что отличалось бы от ежегодной традиции гадания.

В тот год бабуля велела засеять склоны Малого Лонгрея семенами и высадила из саженцев несколько рядов будущего сада. Спорить с матерью главы семейства никто, разумеется, не стал. Ну сад и сад, что в этом плохого? Но на следующий год, ровно в такой же весенний день, история с саженцами повторилась, и жителям Лонгрея ничего не оставалось, как пожать плечами на странные причуды бабули. А вот теперь, спустя несколько лет, все склоны Большого и Малого Лонгрея покрылись облаками бело-розовой пены. Сады, наконец, выросли и зацвели.

С дубом мона Лонгрей советовалась по всем важным вопросам и старалась научить этому внучку. Но Лилиан в могучую мудрость семейного древа верить так и не научилась, не слышала в шелесте листьев предсказаний, а в причудливой игре света, пробивавшегося сквозь листья, — знаков судьбы. А со временем тихо его возненавидела, и были у неё на то свои причины.

Когда ей исполнилось двенадцать, мона Бриджитт Лонгрей вернулась из священной рощи и за ужином твёрдо сказала своему сыну:

— Лилу надо отправить в Ровердо, в пансьён. Пусть обучится южному этикету и всяким премудростям общества.

В тот вечер ужин, как обычно, проходил в большом зале замка Лонгрей. За длинным столом собралось всё многочисленное семейство, включая несколько тёток и целый выводок кузин из низовьев реки, осевших в их доме после землетрясения и страшного паводка, который смыл их поместье вместе с тремя деревнями. На противоположном конце стола сидели ещё управляющий и какие-то гости мессира Лонгрея, приехавшие по делам закупки ониксового камня.

Предложение бабули прозвучало настолько неожиданно, что в комнате на мгновенье повисла тишина. Но потом все разом загалдели — кто от возмущения, кто от удивления. Отец с сомнением покачал головой, братья принялись её дразнить, а сама Лилиан только топнула ногой и, насупившись, сказала, что ни за что туда не поедет, уж лучше жабу съесть, чем учиться вместе с бьокками*! Сделалось шумно, все кричали и спорили, и кузина Клара, с детства мечтавшая о городской жизни на юге, принялась истерически рыдать, умоляя, чтобы в «пансьён» взяли непременно её. Но бабуля была неумолима и произнесла, как отрубила:

— Я сказала, что она поедет. Так Мо́рно мне поведал, и нечего тут кудахтать, как куры, и блеять, как овцы. А коли тебе, Лила, хочется жаб поесть, так я велю кухарке к ужину поджарить их с луком да со щавелем, чтоб не так воняли, раз тебе жаркое не угодило. А ты чего сопли распустила? — повернулась она к Кларе. — Тебе, Кларита, всё одно без толку обучение, не дала Царица Гор тебе ума да характера. Да и лицом ты не вышла, что наша коза, бледная немочь. Уж не подумала ли ты часом, что сможешь верховодить в южном доме, бездельничать да шляться по балам? Не в коня корм, так что сиди и помалкивай. А лучше иди вон и учись с сыром управляться да с утиным пером, может, и выйдет из тебя приличная хозяйка поместья. Если оно у тебя будет, конечно, — она ткнула пальцем в одного из внуков и добавила: — А ты чего ржёшь, как голодный мерин на сумку с овсом? Будто самый умный за столом выискался, а сам считать дальше десяти так и не выучился, бестолочь!

Бабуля быстро припомнила каждому его грехи, и на этом бунт был подавлен. Клару, всю в слезах, выставили из обеденного зала, Леонарда послали провожать гостей, Франко — на конюшню, и остальных членов семейства тоже отправили по делам, а протест Лилиан оставили без внимания. Она сопротивлялась, как могла, но сделать ничего было нельзя — бабуля в поместье Лонгрей обладала непререкаемым авторитетом. И раз дуб велел Лилиан ехать в Ровердо в «пансьён», значит, в «пансьён». Хотя откуда дуб вообще мог знать о его существовании?

Хоть бы молния в него попала да разнесла в щепки!

Лилиан сначала угрожала, потом рыдала, потом отказалась от еды, но на бабулю всё это не произвело ровным счётом никакого впечатления. Она только сказала, что если Лилиан не станет есть, то отощает и сделается, как ощипанная курица с синими лапами, и тогда никто на ней не женится, и будет она такой же приживалкой в доме, как тётя Агнес, а так-то может хоть совсем не есть, будет на кухне экономия.

Бабуля никогда не была милосердной с домочадцами.

И Лилиан подумала, что да, голодать оно как-то бессмысленно, ничего этим не докажешь, а нужно быть хитрее. Но с того дня заодно с дубом она возненавидела и бабулю, потому что меньше всего в жизни она желала уезжать куда-нибудь из Лонгрея, а уж тем более к «клятым южанам», как называли их отец.

Несмотря на то, что в замке неделю всё бурлило после этого заявления моны Лонгрей, и поездку в «пансьён» почти никто не одобрил, но отец бабулю послушал. Он съездил в Ровердо, договорился и оплатил учёбу Лилиан, отвалив за это неприличную сумму золотом, потому что в пансион брали только девочек с безупречной репутацией из приличных южных семей и желательно бари*, а не каких-то там диких гроу* с севера.

И хотя городок Тревильяно находился всего лишь на другом берегу Алгавры, а Лонгрей от него через мост, но что поделать — граница проходила по реке, и Лонгрей — это уже была Трамантия, а значит, страна дикарей. Именно так все и думали о Лилиан, когда она впервые переступила порог пансиона Святой Девы Ровердской.

Настоятельница — сестра Марджерис, изучала её долго, как кобылу, которую выставили на продажу. Осмотрела и ногти, и зубы, и волосы, а то вдруг у неё могли быть вши! А потом приказала снять обувь и показать подошвы — мало ли какую грязь она принесла с собой. Лилиан заставили переодеться в неудобное синее платье, нацепить кружевной воротник, накладные манжеты и фартук, а её одежду отдали сёстрам — постирать. Сестра Марджерис с такой брезгливостью подтолкнула ногой её платье, что Лилиан в тот момент и настоятельницу тоже возненавидела. И как потом оказалось, не зря. И дня не проходило в пансионе, чтобы эта жёлчная тощая женщина, похожая на длинную чёрную цаплю в чепце, не приставала к ней по пустякам и не выписывала ей какое-нибудь наказание за плохое поведение: то молитвы читать, то работать в саду, то вытирать пыльные фолианты в библиотеке, а то не брезговала и розгами. А всё из-за того, что сестра Марджерис была против того, чтобы дочь гроу жила с остальными девочками. Но, видимо, отец очень щедро заплатил директрисе, раз та не стала спрашивать на этот счёт мнения настоятельницы.

В пансионе Лилиан так и осталась для всех чужой. Девочки из «приличных» семей с подачи сестры Марджерис старались её избегать. Поначалу они пытались относиться к ней презрительно и даже дразнить долговязую тощую дикарку. В лето перед отправкой в пансион она, и правда, сильно выросла, и платье с высокой талией, из-под которого видны были щиколотки и уродливые башмаки, ужасно ей не подходило. А причёска в две косы, переплетённые сзади у шеи, и короткая чёлка шли ей ещё меньше. Из причёски вечно выбивались несколько прядок и закручивались колечками, и никакие ухищрения не могли заставить их не покидать причёску. И за это ей тоже доставалось. Сестра Марджерис всегда стыдила её за «воронье гнездо на голове» и называла неряхой при других пансионерках. А те рады были стараться — выслуживались перед настоятельницей и тоже дразнили Лилиан.

Ей в вину вменялся и чёрный цвет волос, по их мнению, слишком вульгарный, и загар, и её мягкий горский акцент, и отсутствие манер. Сестра Марджерис решила во что бы то ни стало избавиться от неугодной ученицы и поэтому наказывали Лилиан за всё: за опоздание, за причёску, даже за отсутствие покорности во взгляде, надеясь, что строптивая девчонка не выдержит и сбежит.

Из-за наставлений отца Лилиан первое время всё сносила молча и старалась вести себя покладисто, «чтобы не давать повода думать, что все гроу — дикари». Она выучилась манерам и научилась говорить без акцента, и даже загар свела с помощью кислого молока и петрушки, но прилежность и скромность только поощряла остальных, и придирки не прекращались.

— Потерпи, дочка. Если ты закончишь пансион и получишь розу*, то сможешь сама выбрать себе жениха по сердцу. И я дам тебе отличное приданое, — утешал её отец, когда Лилиан в очередной раз просила его забрать её домой. — Даю тебе слово.

Она тогда кивнула ему и, собрав волю в кулак, продолжала терпеть, пока однажды всё-таки не выдержала — оттаскала одну из пансионерок прямо за рыжие кудри, а остальным ночью вымазала лица сажей из камина, смешанной с гусиным жиром, который она загодя стащила на кухне. А в туфли налила настойки от моли, которая ужасно воняла камфарой, полынью и уксусом. Ею капали в шкафы и сундуки по капле, но Лилиан жадничать не стала — плеснула щедро из кувшинчика.

Когда утром открыли шкафы с обувью, то от этого запаха рыдали все сёстры. За руку Лилиан, конечно, никто не поймали, но сестра Марджерис сразу указала на неё — доказательства ей были не нужны. А на вопрос директрисы, с чего она решила, что это Лилиан, та ответила грозно: «Ну а кто ещё это мог быть?»

Выгнать из пансиона её не выгнали, слишком уж щедро мессир Лонгрей оплачивал её учёбу, но наказали, даже по мнению пансионерок, очень жестоко — выпороли розгами и посадили в подвал. И то, с каким невозмутимым спокойствием Лилиан вытерпела побои, произвело на девочек неизгладимое впечатление. А Лилиан поняла, что ей проще терпеть наказание, чем изображать молчаливую покорность.

Но теперь, наконец-то, все её мучения подходили к концу. Третьего дня ей должно будет исполниться восемнадцать лет, и через две недели учёба в пансионе заканчивалась. И это очень даже удачно, что бабуля прислал за ней Луку сама. В прошлый раз она просила отца о том, чтобы уехать из пансиона на неделю, но он ей отказал. Потом она писала ему трижды, спрашивая разрешения вернуться в Лонгрей ко дню рождения, но он ей так и не ответил. Да и бабуля с какой-то упорной одержимостью каждый раз старалась выпроводить её обратно даже раньше окончания каникул. А уж о том, чтобы погостить дома посреди года и речи не шло. А в последнее посещение Лонгрея отец говорил, что оставит Лилиан в Ровердо на попечении какой-то из дальних родственниц для того, чтобы она походила по балам.

Ходить по балам к семьям «заклятых подруг из пансиона» она вовсе не собиралась, а для того, чтобы попасть в Лонгрей в ближайшее время, у неё была очень веская причина, вернее даже две. Первая — Лилиан решила выйти замуж, и нужно было обсудить это с отцом. А вторая — пришло время помириться с Нико, другом её детства, ведь после замужества в Лонгрей она возвращаться не собиралась.

*Трамонтана − (итал. tramontana — «из-за гор») — холодный северный и северо-восточный ветер в Италии, Испании, Франции, Хорватии. Когда дует трамонтана, небо, как правило, приобретает интенсивный синий цвет.