Хозяйка поместья Лонгрей (том 2)

Первое время после театральной премьеры жизнь в особняке на виа Белладжио тянулась однообразно.

Лилиан съездила в новый дом, и он даже ей понравился. Там было гораздо больше места: просторная терраса и свой собственный сад. А ещё два отдельных входа, и это частично позволяло практически не сталкиваться с Сильвией. Но проблемы окончательно не решало, потому что после дня премьеры сестра мужа стала вести себя просто невыносимо. Её раздражение и презрение переросли в ядовитую ненависть. При этом в присутствии брата она вела себя вполне прилично, стараясь изображать заботливую хозяйку, а пока его не было, опускалась до того, чтобы делать мелкие пакости вроде «случайно» оброненной золы на туфли или ведра с грязной водой, «забытого» под дверью.

Однажды Лилиан застала её в их спальне роющейся в ящике для белья, где она якобы искала рубашку Виктора. В тот день они очень сильно поругались, и Лилиан впервые высказала всё, что думает, и была удивлена тем, как повела себя Сильвия. Она будто даже обрадовалась возможности ответить, вздёрнула подбородок и, помянув происхождение Лилиан, произнесла с какой-то ехидной улыбочкой:

— Ничего. Я потерплю. Ты тут всё равно ненадолго.

С этими словами Сильвия удалилась, и что означал её ответ, можно было только догадываться, но Лилиан ощутила — ничего хорошего. В тот же день она сожгла письма Клары в кухонной печи, а свой дневник спрятала на чердаке под большими стопками старых газет и выкроек давным-давно вышедших из моды платьев. Среди пыли, паутины, сломанных стульев, старых игрушек, дырявых кастрюль и прочих абсолютно бесполезных вещей Сильвия вряд ли станет их искать. На чердак никто не ходил уже лет сто, и это было, пожалуй, единственное укромное место в доме. Можно было бы и не вести дневник, но для Лилиан он стал единственной отдушиной, практически единственным способом выговориться, пусть даже и просто на бумаге.

Лилиан поговорила с Виктором, сказав, что видела, как Сильвия роется в её комоде, но он ответил, что знает об этом — сестра сама ему рассказала, и в этом нет ничего такого — она всего лишь искала его рубашку, чтобы снять с неё выкройку. А на вопрос, почему его сестра не спросила у неё разрешения, Виктор ответил, что Лилиан в этот момент была в лавке мэтра Эспозито.

Сильвия оказалась вовсе не глупой женщиной и умела вертеть своим братом так, что даже возражения Лилиан он парировал заранее подготовленными аргументами сестры. А жалобы Лилиан выглядели на этом фоне как глупое недовольство всем и вся в доме, в то время как Сильвия заботилась о благополучии семьи не покладая рук. Ну и в самом деле, не рассказывать же мужу о «забытом» под дверью ведре с водой?

К обустройству нового особняка Сильвия никого не подпускала, придумывая всевозможные причины, чтобы не дать Лилиан внести свою лепту. То в коляске не было места, то нужно было отвезти куда-то тётушек, то коробки или что-то ещё в таком же духе, лишь бы не брать невестку с собой. Не говоря уже о том, чтобы обсудить покупки в новый дом.

Лилиан попыталась завести об этом разговор с Виктором, но по его взгляду поняла, что всё это его лишь раздражает. Он хоть и хотел, чтобы между Лилиан и его сестрой было взаимопонимание, но абсолютно не хотел поставить Сильвию на место. Более того, он стал всё больше времени проводить в гарнизоне, стараясь всеми силами избегать семейных разговоров за столом.

И это только подтолкнуло Лилиан к тому, чтобы ещё больше проводить времени в лавке старого мэтра. Она осваивала один за другим его рецепты, слушала рассказы о светской жизни и приготовлении ликёров, и за это время они настолько подружились, что однажды он даже пригласил её посмотреть, как именно их готовят. И хотя это было неприлично и против всяких правил, но Лилиан сказала, что с удовольствием съездит и посмотрит на этот процесс. На тот момент обстановка в её собственном доме стала настолько невыносимой, что какой-нибудь скандал был ей даже на руку. Может, тогда Виктор поймёт, что у него всё-таки есть жена.

Они с маэстро отправились в его коляске в пригород Алерты, где находился его особняк и собственная винокурня. Там Лилиан впервые увидела, как из виноградного вина производят более крепкий напиток и как мэтр настаивает его на лимонах, миндале или миртовых ягодах.

Винокурня занимала совсем маленькое помещение, и эти ликёры мэтр затем использовал в кондитерской, чтобы пропитывать ими бисквиты или делать кремы. Он показал ей весь процесс и даже дал попробовать из ложечки новый ликёр, настоянный на специях, который он придумал для зимних бисквитов.

Лилиан так подробно расспрашивала его обо всех стадиях процесса, что пожилой мэтр даже прослезился, подарил ей маленькую бутылочку ликёра и сказал, что его собственный сын не хочет столько знать о семейном деле, как синьора Д’Аоста. Микеле лишь исполнитель, делает то, что скажет ему отец, и нет в нём того жадного любопытства ко всему, которое есть у Лилиан.

И, слушая похвалу мэтра, она вдруг подумала, что вот было бы здорово, если бы она могла сама определять, чем ей заниматься. Как Адела, например, которая решила, что будет шить платья, бросила свой дом и деспота-отчима и с маленьким швейным набором отправилась в столицу. И не пропала. Да, конечно, она должна работать, но она сама себе хозяйка, и это лучше, чем жить в мире глупых правил высшего света с его ненавистью, интригами и этикетом.

К Аделе Лилиан вскоре съездила в гости. После театральной премьеры и того фурора, который произвело красное платье, у портнихи появилось много прямых заказов, минуя магазин. Поэтому она сразу же повесила над своей комнаткой, которую снимала в старом доме на виа Дориатти, вывеску и подняла стоимость пошива в два раза. И через неделю после премьеры у неё вся зима уже была расписана заказами, а маленькая комнатка завалена под потолок отрезами ткани и выкройками. Но для Лилиан она, разумеется, обещала найти местечко в любое время, если той вдруг вздумается сшить себе новый наряд.

Попутно она рассказала все свежие сплетни, одной из которых была новость о том, что синьора Алигретти беременна, а Винченца Руджери вовсю намекает своим подругам, что весной состоится её помолвка, и с кем бы вы думали? Разумеется, с синьором Рафаэлем Андретти.

А ещё поставщик тканей в торговом доме в порту сказал Аделе по секрету, что ему поступил большой заказ на синее сукно, марлю и лён для армии. И это значит, что очень скоро начнётся война.

Лилиан почти каждый день покупала газеты, чтобы быть в курсе событий, но там все новости были только о подготовке города к юбилею короля. О том, какие гости приедут, сколько закупили фонариков, лент и цветов, по каким улицам пройдёт праздничное шествие, где будет парадный смотр гвардии и залп из пушек. Обещали карнавал, фейерверк и ярмарки в течение целой недели. А о Трамантии почти ничего не писали. Письма из дома тоже не приходили, никого, кто мог бы рассказать из первых уст, что там творится, в окружении Лилиан не было.

Жара ушла совсем, пожелтели и опали листья, отзвенели журавлиные стаи, и ночи становились всё холоднее и холоднее. Новый дом был почти готов, и, оказавшись в нём за два дня до переезда, Лилиан невольно задумалась о том, откуда у Сильвии деньги на его обустройство? Понятно, что мебель осталась от семьи Андретти, но всё остальное? Портьеры, ковры, новая посуда…

Когда Лилиан приезжала в новый дом, то всякий раз слышала, как Сильвия рассказывала брату о том, что родственники подарили им какую-нибудь безделицу на новоселье. Но ткань на портьерах была совершенно новой. И, судя по количеству портьер, это получился бы довольно дорогой подарок. В гостиной лежал новый ковёр, салфетки, зеркало, даже каминные щипцы были новыми. Но Виктор лишь кивал, а на вопрос Лилиан о том, неужели у него так много родственников, ответил, что они есть, и это в южных традициях — помогать новосёлам обустройством дома и всякими мелочами.

Но Лилиан хорошо умела считать, и, даже зная цены лишь приблизительно, всё равно поняла, что все эти мелочи должны были обойтись родне Виктора в очень неплохую сумму. Это её удивило и заставило задуматься.

В это же время Сильвия практически перестала брать её с собой в гости, в храм или на благотворительные мероприятия. И если поначалу Лилиан только обрадовалась, то чем дольше это продолжалось, тем больше настораживало. Виктор почти неделю не ночевал дома, ссылаясь на какие-то учения, которые проводятся в гарнизоне, и приезжал лишь, чтобы переодеться. Они перебрасывались ничего не значащими фразами, и он, как показалось Лилиан, старался не смотреть ей в глаза.

В какой-то момент Сильвия вдруг перестала к ней придираться, а лишь стала молча игнорировать, и чутьё подсказывало Лилиан, что в этом нет ничего хорошего, но откуда ждать опасности, она не понимала. Но вскоре всё встало на свои места.

За неделю до королевского юбилея, в один из дней Лилиан вернулась из лавки мэтра Эспозито и застала дома Виктора, который вернулся из гарнизона посреди дня. В гостиной повсюду стояли коробки и мешки — часть вещей готовилась к перевозке в новый дом. Кухарки не было, а горничная уехала с Сильвией. Когда Лилиан вошла, Виктор был в кабинете.

Она заглянула в приоткрытую дверь и, едва увидела лицо мужа, сразу поняла — что-то случилось. Виктор сидел за столом, писал и выглядел усталым и сердитым.

— Что случилось? — спросила Лилиан, подходя к столу.

— Сядь, — он кивнул на стул напротив.

Она медленно опустилась, чувствуя, как где-то под рёбрами зародился клубок нехорошего предчувствия.

Виктор отложил письмо на подоконник, убрал чернильницу и тщательно выровнял углы в стопке чистой бумаги, и Лилиан подумала, что всё это выглядит как подготовка к неприятному разговору. И она не ошиблась.

— Скажи, у тебя есть ко мне хоть какие-нибудь чувства? — спросил он, посмотрев на Лилиан через стол. — Только скажи п-п-правду. П-потому что я читал вот это.

Он достал из ящика связку бумаг, перетянутых лентой — дневник Лилиан — и положил перед ней на стол. И сразу всё стало понятно.

Так вот почему Сильвия так себя вела! Значит, она нашла и прочла её дневник!

Вернее, даже нашла его, скорее всего, Луиза, которая ходила на чердак, чтобы набрать старых газет для упаковки посуды.

— И давно ты знаешь? — спросила Лилиан, кивнув на бумаги.

— Давно.

— И что, ты читал его каждый день, как утреннюю газету? А зачем ты это делал? — спросила Лилиан совершенно спокойно и даже усмехнулась.

Внезапно на неё навалилось странное облегчение. В одно мгновенье отпала необходимость врать и притворяться, и всё встало на свои места. Ей не было стыдно, а лишь неприятно, как в момент, когда из пальца выдергивают нагноившуюся занозу.

— Может, объяснишься? — спросил Виктор, откидываясь на спинку стула и, впервые за эти дни, посмотрел ей прямо в глаза.

— Объясниться? А что из того, что там написано, мне нужно объяснять? — спросила она с горькой усмешкой. — Это мой дневник, и я могу писать туда, что хочу, — добавила она, скрестив на груди руки. — А у твоих невоспитанных сестёр нет права его брать, читать то, что в нём написано, и уж тем более отдавать его тебе. Как и с твоей стороны некрасиво было это читать. Я бы не вела дневник, если бы в этом доме меня не держали в клетке, как какую-то опасную зверушку, не относились ко мне как к прокажённой, а ты хоть иногда бы ко мне прислушивался. Потому что всё, что там написано — правда. И если ты считаешь, что в браке обязательно должна присутствовать Сильвия, то тебе стоило самому сменить веру. Говорят, у хаиссов разрешено многожёнство, а сёстры управляют хозяйством мужа.

Она произнесла это с таким неприкрытым сарказмом, что Виктор даже отвёл взгляд. Они несколько секунд молчали, а затем он снова поправил стопку листов, как будто собираясь с духом.

— Значит, я настолько тебе неп-приятен, как здесь нап-писано? — спросил он, наконец, снова посмотрев на Лилиан.

— Послушай… Я не испытываю к тебе тех чувств, которых бы ты хотел, — произнесла она спокойно и даже мягко. — Я не могу себя заставить их испытывать — мы поженились не по любви, а по стечению вынужденных обстоятельств. Но мы могли бы жить как нормальная семья, и, может быть, чувства появились бы потом, если бы все остальные — Сильвия, Рэйф, все эти клушки-бари, твои родственницы, их подружки, Винченцы Руджери и синьоры Алигретти — не лезли к нам и не указывали, как нам жить и что делать. Я же просила тебя: «Давай уедем». Но ты не можешь бросить эту клятую виноградную гроздь своих обязательств, которые висят на тебе, как клещи на корове! И ладно бы какая-то там Винченца! Я бы потерпела присутствие этой набожной дуры раз в месяц на приёме. Но даже в новый дом, тот, который тебе подарил генерал за то, чтобы я шпионила за своими родными, ты решил притащить Сильвию и сделать её главой нашей семьи. Сильвию, которая разве что со свечкой не стоит у нашей постели! — воскликнула она, не стесняясь в выражениях, и добавила уже тише: — Я не могу так жить. Извини… Может, мне лучше уехать обратно в Лонгрей?

Они снова какое-то время молчали. А потом Виктор встал и, взяв дневник, положил его перед Лилиан.

— Тебе не нужно никуда уезжать. Наш брак с самого начала был ошибкой, Рэйф меня п-предупреждал, а я не п-поверил. Я не думал, что ты не сможешь п-принять наш образ жизни. Но ты не можешь быть южанкой. Или не хочешь, а я не могу тебя заставить. Но обратной дороги у нас всё равно нет, — произнёс он с безысходностью в голосе. — Я думаю, нам лучше какое-то время п-просто п-побыть вдали друг от друга, п-пока всё не оп-пределится. Генерал Андретти п-предложил мне п-перейти к нему в штаб, но я отказался. В корп-пусе генерала Корнелли освободилось одно из командирских мест, я подал п-прошение, и его одобрили. Мне дали кап-питанские п-погоны, и через неделю я уезжаю, сейчас как раз решается этот воп-прос.

— Ты думаешь что-то определится само по себе? Вот так просто? Ты сбежишь, а я останусь здесь? — усмехнулась Лилиан. — С Сильвией?

— Нет. Сильвия уедет в новый дом, а этот останется в твоём расп-поряжении, — ответил Виктор, не глядя на неё. — Так будет лучше для всех.