Храбрый Викинг

Если кого и ненавидел Василий Пустышкин, то это крыс. К ним он чувствовал не просто раздражение — это была глубокая, выстраданная годами борьбы неприязнь. Крысы воровали зерно, грызли мешки, портили корма и, главное, плодились с такой скоростью, что ловушки и яды перестали справляться. Василий перепробовал всё — от кошек(которые были ленивыми и предпочитали спать на печи) до ультразвуковых отпугивателей(которые, видимо, развлекали крыс, но не прогоняли). Война шла с переменным успехом, но Пустышкин не сдавался. Не его кредо.

В тот день фермер пошёл в старый сарай, где хранил краски и холсты — мастерскую, как он её называл. Нужно было проверить, не протекло ли где после дождей. Открыв дверь, он услышал странный звук — не писк, а скорее хриплое, отчаянное шипение. Василий поднял голову и увидел на балке под крышей крысу.

Крупный, матёрый самец, с блестящей серо-коричневой шерстью и длинным щетинистым хвостом. Но что-то в нём было не так. Крыс сидел, прижавшись к балке, и смотрел вниз, туда, где по полу метались другие крысы — штук пять, помельче, агрессивные, с горящими глазами. Они пытались забраться на балку, но та была слишком высоко. Крупный крыс наверху был ранен — задняя нога неестественно подвернута, волочилась, и на шерсти запеклась кровь.

— Ах вы твари, — выдохнул Пустышкин, поняв, что происходит. — Своих же жрать собрались?

Крысы внизу, завидев человека, с визгом разбежались по углам, но не исчезли — затаились, ждали. Раненый на балке не двинулся с места. Он смотрел на Пустышкина своими чёрными бусинками глаз. Не боялся. Была только усталость и, кажется, принятие. Он словно говорил: «Делай что хочешь. Всё равно мне конец. Лучше от тебя, чем от своих».

Пустышкин замер. Рука сама потянулась к лежавшей у входа палке — прибить, и дело с концом. Крыса — враг, вредитель, разносчик заразы. Но что-то остановило его. Может быть, этот взгляд. Может быть, мысль о том, что даже в мире крыс есть свои законы, своя жестокость, и этот — проигравший в битве, отверженный, обречённый был лучше, чем каннибалы.

— Чёрт с тобой, — сказал Пустышкин и опустил палку.

Фермер принёс из дома старую клетку, ту, что раньше использовал для перевозки птиц. Поставил на пол, открыл дверцу. Крыс на балке следил за ним настороженно, но не двигался. Тогда Василий взял длинную палку, осторожно подтолкнул крыса, заставляя его спуститься. Животное, хромая, кое-как сползло по стене и, ковыляя, направилось прямо в клетку. Само. Словно понимало, что это — единственный шанс.

Пустышкин захлопнул дверцу. Крысы в углах зашевелились, но подойти не решились.

Дома Пустышкин осмотрел раненого. Нога была прокушена почти до кости — видимо, в драке с сородичами. Василий промыл рану, наложил мазь, замотал бинтом. Крыс терпел, не дёргался, только вздрагивал, когда щипало. Потом Пустышкин насыпал в миску зерна, налил воды. Крыс поел, попил и забился в угол клетки, свернувшись клубком.

— Ну и как мне тебя называть? — спросил Василий, глядя на него. — Крыс ты и есть крыс. Родич тех, кого я травлю каждый день.

Но Василий задумался. Крыса, по латыни Rattus norvegicus — крыса норвежская. Норвежцы… викинги. Те тоже были воинами, тоже сражались, и тоже иногда проигрывали. Но гордо стояли над врагами.

— Будешь Викингом, — решил Пустышкин. — Храбрый Викинг. Раз уж выжил.

Викинг(а крыс явно признал имя — поднял голову и посмотрел на хозяина) остался жить в мастерской. Клетку держали открытой — он мог уйти, но не уходил. Видимо, понял, что здесь безопасно, что кормят и не обижают. Нога заживала медленно, но верно. Через месяц Викинг уже бегал по мастерской, забирался на полки с красками, изучал холсты, но всегда возвращался в свою клетку. И главное — он признавал в Пустышкине старшего. Когда Василий входил, крыс замирал, смотрел, и, если хозяин не звал, не приближался. А если звал — подбегал, позволял взять себя на руки, почесать за ухом.

— Странная ты тварь, — говорил Пустышкин. — Вроде крыса, а вроде и не крыса. С характером.

Самое удивительное открытие ждало фермера через пару недель. Пустышкин заметил, что в мастерской перестали появляться другие крысы. Ни одной. Ни шороха, ни погрызов, ни следов. Викинг, обжившись, метил территорию, и его запах, запах крупного матёрого самца, отпугивал сородичей. Крысы обходили мастерскую стороной. Боялись.

— Вот это да, — восхитился Пустышкин. — Ты, выходит, охранник? Защищаешь мои краски от своих же?

Викинг, сидевший на стопке холстов, дёрнул ухом, словно подтверждая.

С тех пор Пустышкин продолжал войну с крысами везде, кроме мастерской. Там царил Викинг. Он ел немного, не пакостил, не грыз ничего ценного, и, кажется, даже понимал, когда Василий пишет картины. Забирался на подоконник, садился на задние лапки и смотрел, как движется кисть. Иногда, если Пустышкин задумывался, крыс тихо пищал, будто напоминая: «Я здесь, работай дальше».

Однажды, вдохновлённый этим странным сожительством, Василий решил написать портрет. Зверочеловека — Викинга. Таким, каким он его видел: воин, победивший смерть, изгнанник, нашедший дом. На холсте появился крупный крыс с блестящей шерстью и шрамом на задней ноге. Он сидел вполоборота, настороженный, но спокойный, готовый к любой опасности. На голове был шлем с рогами. Фоном Пустышкин сделал размытые очертания корабля викингов — намёк на происхождение имени.

Картина получилась неожиданно сильной. Даже Асмаловский, увидев её, присвистнул:

— Это кто ж у тебя такой? Неужели тот самый крыс?

— Тот самый, — с гордостью ответил Пустышкин. — Викинг. Храбрый Викинг.

— Красивый вышел, — признал егерь. — И взгляд умный. Прямо как у человека.

Викинг, услышав своё имя, подбежал к Асмаловскому, обнюхал его сапоги и, не найдя угрозы, удалился обратно на подоконник.

— А ведь он тебя уважает, — заметил Асмаловский. — Не боится, а уважает. Это редкость для крыс.

— Для диких — да, — согласился Пустышкин. — А этот не дикий уже. Он свой.

Картина «Викинг» заняла почётное место в мастерской, над столом, где Василий смешивал краски. А сам Викинг прожил у него ещё два года - неслыханно дого для взрослой крысы. Он так и не стал ручным в привычном смысле — не просился на руки, не играл, но всегда был рядом. Когда Пустышкин работал, крыс сидел на своём подоконнике и смотрел. Когда Василий уезжал, Викинг встречал его у двери, появляясь из-за холстов, будто проверяя, всё ли в порядке.

Иногда, глядя на него, Пустышкин думал о том, как странно устроен мир. Он ненавидел крыс, травил их, ставил ловушки, считал врагами. Но одного, самого храброго, самого несчастного, пожалел. И тот ответил преданностью и защитой. И теперь в мастерской висит портрет — крыса в образе викинга, напоминание о том, что даже в самом маленьком и, казалось бы, враждебном существе можно найти друга, если не торопиться с палкой.

— Храбрый Викинг, — говорил Пустышкин, заходя в мастерскую. — Ну что, как дела?

И крыс дёргал ухом. Всё было хорошо.