Храм Плача (Интергейт 2230 н.э.)

Смарт-ретикулум вопиёт о пощаде, семафорит на сетчатку алармистскими пиктограммами, дескать, хватит пялиться, спалишь ведь... Интегральный галлюцинаторий в первую голову трясётся за сохранность собственных белковых цепей, нежели за моё зрение. Но, если уж вред равнозначен как для этой примочки, так и для радужки, то зачтём сей демарш за нежную заботу и о моём здоровье в том числе. Спасибо, в общем-то, вовремя: посреди ночи не придётся нервно вытряхивать песок из-под век, и поутру с раскрасневшейся опухшей физиономией не понадобится носиться сломя голову по незнакомому посёлку в поисках аптеки, где ещё не факт найти те самые капли, что умеют лечить от глупости. Будь на моём месте Санька, от меня бы и схлопотала подзатыльник как раз таки за это… «Конфликт поколений» выйти мог. И получила б на своё «вот, я в твои годы…» фирменный отлуп почти в стихах: «Простой обратной экстраполяцией того, что будучи в возрасте своих детей, родители не были столь легкомысленными как их дети сейчас, а сплошь рациональными и непогрешимыми, можно заключить, что кроманьонцы все как один с лёгкостью решали в уме дифференциальные уравнения, а неандертальцы, так те и вовсе построили ракету, да коллективно свалили на Нибиру»… Впрочем, чего лукавить – почти дословная её цитата.

Эх, кто б знал, как же я соскучилась по этому своему «младшему поколению».

А я – что? Да, заворожило просто. Так и тянет, что ту моль до лампочки, высмотреть пятна на диске. И, если получилось, то сомневаешься потом, они ли это, на самом деле, или то просто эффект, типа изжелта зелёных кругов, которые потом долго не получается сморгнуть, когда вроде бы уже никуда не смотришь. Инфракрасный, да и не только, ожог схлопотать – раз плюнуть: скромно, тихо и незаметно. Псих к нам ближе (он здесь, в этой части двойной системы, за центральное светило), неспешно сползает по небесной дуге к горизонту, походящему на зубья пилы. Угловой размер – лишь треть Солнца с Земли, но на закате кажется достаточно крупным, чтобы обращать внимание на метаморфозы в фотосфере. Пока спокоен: кромки ровные, как тарелочка, махры протуберанцев видны лишь едва-едва. Смотрит своим красноватым демоническим взглядом, да льёт тусклый свет на заснеженные долины и чёрные макушки хребтов. Вспыхнуть может в любую минуту – плевать ему, как обычно, на прогноз об обратном. С подобными ему звёздами всегда так, и спецы с «метеостанции» в прогнозах своих чаще ошибаются, чем угадывают. И ни один из них, хоть режь, не признается, что их пророческие отчёты сродни прозрениям гадалки, высунувшей нос из чашки, некогда наполненной кофе, изрядно сдобренным коньяком. Ну да, всё, что там налипло на её дне, именуется не иначе как «наука» – попробуй, молви хоть слово поперёк.

Пейзаж под крылом – горные пики, хребты, наросты ледников. Бушующее море расплавленного камня в один-единственный момент замёрзло вместе со всеми его гребнями, обвалами и бурунами – должно быть так выглядел процесс горообразования на Латоне. Вообще, зрелище внизу насыщенное весьма. Стартовав с аэродрома Новых Помпеев (или Помпеев Вторых, если так благозвучней – они, на самом деле, едва не втрое старше тех, которые земные, классические, «первые» и «старые») из южной области Лавового Моря Штейнберга, самолёт четыре часа как в пути. Двигаясь на северо-запад, мы успели перемахнуть экватор, вычерченный замыкающимся самим на себя Ошейником - хребтом, примерно таким, как горы Толедо на Япете, только ростом пониже. Полюбовались с высоты на Чёртову Пропасть – каменную ступень от горизонта до горизонта с отвесным обрывом километров десяти высотой, образованным на линии, где в какую-то из геологических эпох, одна литосферная плита наползла на другую. Следом за ней прочертили инверсионный след над бескрайней вширь пологой выемкой Долины Тея.

Древних образований здесь нет вообще. Несколько миллионов лет для рельефа Латоны – уже солидно. Острые как ножи гребни, пики и иглы вершин, угловатые отвесные стены, не тронутые выветриванием практически совсем. Чёрные, как уголь, как ночная тень, с рыжеватыми мазками окисленного железа или контрастно-белыми росчерками снега, где он умудрился зацепиться за склоны (о как! – чувство эстетики ко мне возвращается – сон в дороге был, всё же, полезен). Альпинисты были бы счастливы, только не слышала, чтобы эти горы кто-то рискнул покорить. Может, каком-то в будущем, когда станет проще с инфраструктурой и логистикой, да людей будет побольше нынешнего. Нескоро, в общем.

Закат, чей растянутый во времени эпизод я наблюдаю сейчас в стекляшке иллюминатора – хоть картины рисуй. Подползающее к краю дня местное солнце разливает по острым макушкам расплавленную сталь, а оба ярких пятна гало, что зажглись в мириадах взвешенных в атмосфере льдинок, ею же красят снежные склоны по правую и левую руку. Размашистый рубиновый росчерк в половину лимба обнимает дугой кромку горизонта, выше него дисперсия озонового слоя акварелью мешает спектр с бирюзой, ещё выше – с сиренью, которая потом плавно растворяется в черноте зенита. Оттуда с высоты на тебя беззастенчиво пялятся звёзды, которым совершенно плевать хотелось на то, что до самого заката-то ещё целых три часа. Здешнее небо всегда представляется огромным куполом особенно отчётливо – в нём есть глубина и объём.

Бортовая локалка постоянно подгружает в мой уником маршрутную карту – изолинии высот и жёлтый пунктир нашего пути. Ненавязчиво, впрочем, иначе б «скипнула», и все дела. Финишная прямая. Машина самую малость не добирает до звукового барьера: атмосфера плотная и показатель Маха километров на сто выше относительно земного, но всё равно кажется, что еле ползём. Или, может полёт меня просто утомил… Та горная страна, что раскинулась сейчас от края до края света, носит название Химал Канис. Собачьи Горы, так вроде…

Поясница поднывает. Который уже час в позе телеграфистки. Спинку назад не очень-то откинешь – кресло позади занимает изрядной комплекции мужик из вахтовой бригады, думаю, ему и без меня тесно. Владельцы самолёта добавили в салон сидений, да утрамбовали их так, что садясь, едва ноги протиснешь – как раз, чтобы вместить весёлую команду рабочих. Приглушённые гипербарической атмосферой, будто в заснеженном лесу, на периодическое сопение рециркуляции накладываются скрипы, щелчки ремней, всевозможная возня. Да перемежаются они со звуковой дорожкой из дружных смешков и неустанной мужской болтовни.

Сквозь это сопровождение пытаюсь о чём-то думать.

О том, в каких делах надо будет поставить последнюю точку уже по завершении «паломничества». Не об одухотворённой или интересной их стороне, а о самой надоедливой и примитивной, без которой никак – об отчётах и прочей канцелярской возне, которую оставила на самый последний день. Но это самые бестолковые из любых возможных размышлений – в голове ничего не придёт в порядок в этой тесной обстановке.

…о том, что вернувшись в Помпеи-2 надо не забыть в лихорадке предотъездных сборов, забрать в мастерской «сувениры». Внешняя сеть, наконец, проснулась – как раз приходит уведомление, дескать всё готово с этим моим заказом. Для матери такие подарки, просто из вежливости, поскольку она скорее сделает вид, будто ей интересна вся эта безделица: её страсть – цветы, но здесь с ними полный облом. А Санька, пожалуй, обрадуется. Реплики, конечно, но всё-таки… Вывозить артефакты чеуков в частном порядке не разрешается. Любая находка – неоспоримая собственность «ПанИндустрии», будь то осколок кирпича с мостовой или кусок штукатурки, о чём в любом договоре писано заглавными буквами. Но никто не возражает, если в случае согласования заказать для себя копию какой-нибудь мелочи. Копир по модели из-под квантового сканера сварганит предмет с точностью, близкой к ста процентам. Вплоть до химического состава; разве что, отличия будут по радиоуглероду, да обязательно в структуру окажется вшит идентификатор, который лишит смысла идею оттащить изделие на аукцион и попытаться толкнуть его там как оригинал…

…о том, почему, собственно, Латона, а не Феба, раз уж последняя значилась женой Коя? Потому что Феба – спутник Сатурна, и астрономы не так давно одумались, да решили избегать с раздачей имён небесным объектам излишних накладок, каких в Солнечной системе вагон и маленькая тележка?

О чём угодно, в общем, только не о решении стратегических и тактических задач на фронтах пресной бытовухи – сбегать туда, забрать вот это, созвониться с тем-то и вон той ещё, не забыть о чьём-то дне рождения и прикинуть список дел на ближайшие выходные. Но, я сейчас не дома, и избавлена от присущей одинаковым будням одинаковой возни. Какая же прелесть, порой, эта выездная работа. Правда, земной год вне дома (точнее, ожидается даже, год и три месяца, если всё сложить, вместе с половиной года из которых не в Солнечной системе) – пожалуй, перебор. Сегодня сто шестьдесят четвёртый день (земной, тот, который по двадцать четыре часа), как подошвы моих ботинок коснулись холодной почвы Латоны. Самая продолжительная командировка в моей жизни, однако (тут положено присвистнуть).

Самолёт кренится, выписывая широкую дугу над долиной. Надеюсь разглядеть Храм, но лётчик, будто нарочно исполняет вираж так, чтобы сооружение никоим образом не попало ни в один из иллюминаторов. Идём на снижение. Ожидаю, что манёвр будет долгим, однако всё заканчивается на удивление «почти сразу». Под брюхом транспорта только-только лениво полз ландшафт из снега и скал, и вот, на тебе: по обе стороны проносятся здания посёлка встроенные в занесённые позёмкой геометрические узоры улиц. И белесый прямоугольник с контрастной разметкой «приземлиться здесь» – тут как тут. Гондолы двигателей поворачивают соплами книзу, по их кромкам короткой сварочной дугой пробегает призрачно-голубой нимб ионизации, и машина пружинит на своих суставчатых тараканьих ножках, коснувшись площадки.

Жирная, влипшая брюхом в литосферу, гусеница терминала прибытия. Сияющие зеркальные ленты остекления вдоль его стен. И здоровые арочные ангары едкой оранжевой окраски с исполненными белым эмблемой и урбанистическими литерами «ПанИндустрия» во всю высоту и ширь по обшивке, что их можно разглядеть, наверно, даже с орбиты. Всё это по правую руку загромождает иллюминатор снаружи. Морозное дыхание пробегает по салону едва край откидного трапа касается площадки. Не встаю пока с кресла, чтобы не мешать в проходе, пока технари всей командой покидают салон. Потом уж только стаскиваю с полки над головой свою куртку. Много возни, когда в неё влезаешь – толстая, рассчитанная на естественную теплоизоляцию даже в лютый мороз, электроконтур в ней идёт только дополнением. Подарок от «фирмы», полученный по прибытии; аббревиатура ИВСА отражающей термопечатью светит чуть ли не во всю спину. Свободной рукой натягиваю на голову капюшон с меховой оторочкой. Выгляжу, наверно, как эскимос. Закидываю рюкзак на плечо только одной лямкой. За маской туда не лезу, хотя по всем инструкциям положено. «Намордник» в сиюминутном случае, скорее следование букве, нежели жизненная необходимость. Ничего не случится, если преодолеть не особо протяжённую дистанцию без него.

Дышится – прелесть. Сразу вспоминаешь о хрустально-прозрачном куске льда, чистом ручье и поющих птичках. Птички, правда, сомневаюсь, что долго протянут.

Природная атмосфера – шестьдесят пять процентов кислорода при повышенном на треть давлении. Идеальные параметры, чтобы отравление схлопотать было проще всего. Если разгуливать без ничего и дышать полной грудью: минут за десять – самое оно. Случаи, когда окрылённые кислородной эйфорией люди отправлялись бродить под открытым небом, сами плохо соображая куда, всё-таки были, и результат тому не всегда оказывался радостным. Даже я успела побывать тому свидетелем. Лучше не злоупотреблять, чтобы не позабыть о соблюдении правил в дальнейшем. К тому ж, не следует забывать, что чистый кислород в долго- и среднесрочной перспективе, вообще-то, канцерогенен.

И со спичками, конечно, осторожней надо…

Никаких переходных рукавов или вагонеток для пассажиров нет и в помине. До зала прибытия через аэродром идти пешком по ребристому серому бетону в кильватере бодрой мужской компании. Ближайшие три часа эти люди переждут, не отходя далеко; может, засядут в кафетерии на то время, пока самолёт дозаправится, да получит разрешение продолжить курс к экватору до «Нулевой параллели», откуда челноки стартуют «наверх». Мне пока в другую сторону.

На ходу верчусь по сторонам, надеясь разглядеть пейзаж вокруг, но всё загорожено строениями. Макушки хребта заскакивают в зону моего обзора неряшливой клиповой нарезкой.

Минус одиннадцать – светит табло на главном фасаде возле шлюза, почти лето на курорте. Мороз покалывает лицо даже немного приятно, но пальцы без перчаток подмерзают почти сразу. Прячу руки в карманы.

Зал прибытия слишком большой для здешних мест. Пустота, прямо чувствуется физически, шаги грохочут, отражаясь реверберацией от всех возможных твёрдых поверхностей., Продуманные так, чтобы немного прогнать из композиции унылый утилитаризм оттенки серого, сияющий хром прямых дизайнерских углов и линий, стекло, подсветка с потолка, голограммы со списками рейсов… Останавливаюсь посередине, оглядываюсь вокруг в поисках знакомой фигуры. Меня, вроде как, должны встретить.

Ага, разинь варежку пошире, дорогуша… Ни тебе сообщений, дескать, извини, не получилось, ни даже ответа на твой звонок.

Что ж, не маленькая, найду дорогу – путеводитель в помощь. У противоположных матово-стеклянных ворот перед выходом всё-таки лезу в рюкзак за маской. Полчаса под открытым небом провести, так или иначе, придётся – а это уже долго.

В общем, привет, Оазис-Аргент.