Хранители дорог

Валера не мог вспомнить момента, когда его жизнь перестала быть прежней. Всё произошло так быстро… Одна мгновенная ошибка на дороге, встречный автомобиль, жесткий лоб в лоб. Его машину разорвало на части, и когда наконец приехала скорая, он уже не чувствовал ног. Врачи потом долго и тщательно собирали по частям его ногу, как сложный пазл, где каждая кость, каждое сухожилие было на счету. Операции длились недели, а боль и бессилие стали постоянными спутниками. Восстановление давалось с огромным трудом, и, казалось, что вместе с телом сломалась и часть души.

Сейчас, сидя на старом диване в своей маленькой комнате, Валера наблюдал за пальцами рук, которые казались чужими и слабыми. В памяти всплывали те минуты, когда всё рухнуло, и страх остаться навсегда прикованным к инвалидной коляске гнетущей тяжестью лежал на душе. Он часто думал, что жизнь закончилась именно в тот день на трассе, когда судьба обрезала его крылья.

Но даже после всего произошедшего музыка была для него чем-то священным. Музыка была его связью с миром, с тем временем, когда он был целым и свободным. И вот именно в этот вечер, пролистывая ленту в Инстаграме, его взгляд упал на яркую рекламу Family Rock Fest. На экране мелькали кадры, толпы людей, сцена, свет и мощь живого концерта.

В центре афиши значилось громкое имя — группа «Кино». Эта новость заставила его задержать взгляд на несколько секунд. Группа, которую он слушал с юности, спустя десятилетия вновь собралась на сцене. Но теперь без Виктора Цоя, их легендарного солиста, погибшего много лет назад в автокатастрофе. Чтобы сохранить память, музыканты использовали оцифрованный голос Цоя, воспроизводя его тексты и мелодии в живом исполнении. Это была попытка воскресить прошлое, не дать ему исчезнуть навсегда.

Для Валеры эти новости были как нож в сердце. Он понимал, что это не то же самое, что живой голос друга, который вдохновлял миллионы. Но в то же время что-то в этом анонсе пробуждало его давно забытые чувства. Как будто мир напоминал, что прошлое не умирает, что оно живёт в музыке, в людях, в дороге.

Цена билета на фестиваль была внушительной, но в его копилке лежала нужная сумма. Эти деньги он собирал долго и упорно, мечтая о новой гитаре, об инструменте, который может быть возвратит ему надежду и силу. Теперь же перед ним стоял выбор: оставить сбережения на гитару или пуститься в путешествие, где всё было ещё неизвестно. В конце концов, можно починить старую гитару! Она неказистая, но не безнадежная. И с ней столько связано… Там нужно заменить всего пару струн и приклеить порожек на четвертом ладу. Это не трудно. Просто руки не доходили. А может быть мечта о новой гитаре мешала вернуться к старому доброму инструменту.

Валера внутренне боролся с собой. Мысли о том, что фестивали — это не для него, что он уже чужой в этом мире, гнули его волю. Ему казалось, что он теперь навсегда будет всего лишь пассажиром на обочине жизни, который уже не сможет догнать свои мечты. Но музыка, звучавшая в рекламе, казалась ему последним маяком, последним приглашением к пути, который ещё мог что-то значить.

Еще одной причиной, которая останавливала Валеру, было расстояние. Family Rock Fest проходил далеко на юго-востоке — на берегу Капчагайского водохранилища, недалеко от Алматы. Место красивое, почти культовое: песчанный берег, сцена у воды, в небе парапланы, тысячи людей вокруг, палатки, флаги, музыка до утра. Всё как он когда-то представлял себе настоящий фестиваль. Только до всего этого было почти две тысячи километров по прямой. А по дорогам — и того больше.

Из Уральска до Капчагая можно было ехать на поезде, можно было с пересадками на автобусах, можно было даже пытаться лететь, но каждый вариант казался неподъёмным. С его ногой долгое сидение превращалось в мучение. Однажды он поехал всего лишь до Атырау… И после этого двое суток не мог нормально встать. Мысль о том, чтобы тащиться на другой край страны, среди толпы, где не будет ни нормального душа, ни кровати, ни возможности просто остаться одному, каждый раз обрубала фантазии на корню.

И все-таки, он не закрывал страницу сайта фестиваля. Подписался на Инстаграм. В голове навязчиво застряла строчка из песни Цоя… Но странный стук зовет в дорогу…

Он не подозревал тогда, что именно этот вечер станет началом его нового пути — дороги, на которой старое и новое, свет и тьма сплетутся в одну историю.

Утро Валеры начиналось одинаково. Поскрипывая пружинами, он медленно садился на край старого дивана, стоявшего у окна, и тянулся за костылём. Хруст в колене, ноющей каждый день, как по расписанию, был уже почти родным. Он опирался на ногу осторожно, словно на чужую, временно выданную в пользование. Несколько простых упражнений, до смешного неуклюжих. Больше для совести, чем для результата. Потянуться. Постоять у стены. Вдох — выдох. День начинался.

Квартира была тесной, в ней пахло пылью и старым деревом. Первый этаж пятиэтажки на улице Маншук Маметовой, неподалёку от вокзала. Когда-то, в прошлой жизни, он жил ближе к центру, на четвёртом этаже, в доме с балконом и хорошим светом. Но после аварии та квартира стала непригодной, так как подниматься без лифта было пыткой. Продал, переехал.

Квартира на первом этаже, но даже это не избавляло от борьбы. Перед входом был стандартный хрущёвский пролёт: семь ступенек. Он знал их наизусть, считал вслух, будто проверяя себя: раз, два, три… Семь — и вот ты дома. Иногда кто-то из соседей помогал, но чаще сам, по чуть-чуть, приставляя костыль, подтягивая ногу.

Он пытался облегчить себе задачу, прикрепив к перилам пластиковую трубу, чтобы рука не соскальзывала. Всё равно было трудно. Но терпимо. Лучше уж эти семь, чем почти семьдесят на четвёртый этаж, как его прежнем доме.

Рядом с рынком Московский у Валеры был киоск. Небольшой, со щербатым навесом и заклеенными изнутри окнами. Когда-то он принимал по десять–двенадцать клиентов в день. Утюги, микроволновки, старые колонки. Всё, что еще можно было оживить. Сейчас, в лучшем случае, один-два человека в неделю. Иногда никто. Технику стали делать иначе: одноразовую, дешёвую. Проще выкинуть, чем чинить. Его работа постепенно теряла смысл, а вместе с ней терял смысл и сам он.

Он уже давно не ходил туда каждый день. Зачем? На пенсию по инвалидности можно было жить, хоть и скромно, без излишеств. Хлеб, чай, крупа, иногда тушёнка. Этого хватало. Клиенты не ждали. Киоск стоял, как декорация, часть пейзажа, выцветший кусочек прошлого. Акимат не трогал его только потому, что жалел. Хотя не только из жалости, конечно. Чиновники знали, что там работает инвалид. В отчетности по социальному обеспечению была лишняя галочка — инвалид трудоустроен.

Когда-то он не жил один. В его старой квартире стояли два стула, два набора чашек и две зубные щётки в стакане. Но после аварии она ушла. Без сцен, без обвинений. Просто сказала, что не выдержит, ни быта, ни больниц, ни его нового взгляда на жизнь. Он и не держал зла. Это было больно, но Валера понимал. Некрасиво, да. Но не подло. С ним тогда было тяжело. Он орал по ночам, срывался без причины, крушил мебель в припадках беспомощности. Даже родители не всегда выдерживали. Но держались. Именно они подняли его обратно, буквально поставили на ноги. Год-полтора прошли в реабилитации, таблетках, уговорах. Потом, как-то вошло в ритм. Всё стало одинаковым. Только постоянные мысли о том дне, когда все изменилось… О дне той страшной аварии.

…Ничего не было. Только пустота.

Иногда эта пустота поднималась изнутри, как пар и приносила с собой другое. Мокрый асфальт, блики встречных фар, тянущийся поворот. Он помнил этот поворот до мелочей. Рядом трасса уходила в поле, серая, как свинец. Дождь только начался. Лёгкая пленка воды на дороге и глупое ощущение, что успеет.

Потом яркий свет. Белый. Мерзкий звук крошащегося металла и пластика… И снова тишина.

Его вырезали из машины почти час. Левую сторону смяло, а его заклинило между дверью и сиденьем. Помнил, как кто-то говорил «живой» и странно обрадовался.

Потом провалы. Вспышки света под веками. Холод пластика. Голоса, шаги, хруст стекла. Комментарий врача уже позже:

— Ты чудом выжил. В рубашке родился…

Первые дни, как в тумане. Всё чесалось, всё болело. Нога в гипсе от бедра до пятки. Горло саднило от трубки. Капельницы, шорох пелёнок, запах антисептика. Кто-то плакал за стенкой. Кто-то звал маму. Он не звал никого.

Он просто дышал. И каждый вдох говорил, что пока ты жив.

Они прожили с женой вместе почти шесть лет. Почти без ссор, почти без планов, просто были рядом. После аварии она поначалу держалась: возила его по врачам, стирала перевязки, училась заталкивать кресло в багажник такси. Даже шутила первое время. А потом вдруг перестала приходить. Один день, второй…

Он звонил, а она не брала трубку. Писал, но без ответа. Через пару недель пришла за вещами. И всё. Исчезла из жизни, как будто её не было.

Почти пять лет спустя он увидел её случайно, на рынке, в другой части города. Она была с ребёнком, мальчиком лет четырёх. Рядом с ней был высокий парень в форме МЧС.

Она прошла в двух шагах, не заметила. Он смотрел ей вслед и пытался уловить хоть что-то: укол, обиду, гнев. Ничего не было. Только пустота.

В целом, он её понимал. Она была молодой, живой, мечтала о поездках, о лёгкости. А ему теперь тяжело даже спуститься за хлебом. Да и сам он уже не тот. Тогда он думал, что на этом всё — любовь, дорога, музыка…

Родителей больше не было. Мать ушла первой. Отец — через полгода. С тех пор он жил один. Тихо, без гостей, без звонков. Одиночество перестало пугать. Оно стало формой существования. Он научился подстраиваться под тишину. Не ждать. Не надеяться. Не просить.

Иногда он просто сидел и смотрел в окно. Не потому что было красиво. Не потому что чего-то ждал. Просто сидел.

Иногда думал: кажется, всё давно прошло — и жизнь, и смысл, и я сам. Осталась только оболочка, в которой иногда включается свет.

Телевизор он не включал. Даже пыль с него не вытирал, так как смысла не было. Смотреть было не на что, да и не хотелось.

По вечерам он не зажигал свет. Не от грусти. От безразличия.

Просто темнота и всё.

Так проходили вечера. Так проходили недели. Так прошли годы.

Он и не ждал уже ничего. Порой даже думал, что прожил свою жизнь. Пусть неудачно, пусть не как хотелось, но всё. Предел. Дальше будет только время, протекающее между чаем и сном.

Он еще не знал, что ошибался.

Он не любил маршрутки. Слишком тесно, слишком дергано, слишком зависимо от чужих тел и запахов. Но они были ниже автобусов, и в них проще было забираться, если кто-то подаст руку. А чаще всего подавали.

С утра он вышел чуть раньше обычного, потому что не спалось. Лето пошло на убыль, приближалась осень и начинала прорастать в город, утро было тусклым и влажным. Валера ковылял к остановке, опираясь на костыль, и думал о том, как много он тратит сил просто на то, чтобы дойти. Как много и как бесполезно.

Его маршрутка уже стояла у тротуара, с табличкой за стеклом и полупустая. Через секунду она уедет, и ждать придётся полчаса, если не больше. Обычно он просто останавливался, с облегчением принимая паузу: не догнал, и ладно. Но сегодня вдруг захотелось иначе.
Не бежать. Это невозможно. Даже просто ускориться было уже подвигом. Но он прибавил шаг. Каждый шаг, как через бетон, как через ноющее сопротивление собственных ног. Он неуверенно махнул рукой, чтобы водитель увидел.

И водитель увидел. И подождал.

Салон встретил обычной смесью ароматов: чьи-то дешёвые духи, старые сиденья, влажные куртки. Он поднялся, опираясь на поручни, и кто-то из пассажиров подал локоть, машинально, по-человечески. Валера сел у окна. Сердце стучало громко и глухо.

Пока ловил дыхание, не сразу понял, что звучит по радио.

— Перемен! — пела колонка над головой. — Требуют наши сердца…

Он застыл. Хотел рассмеяться, но вышло неловкое кривое движение губами.
Серьёзно? Цой? Именно сейчас? Именно эта песня?
Он даже не сразу поверил, что это действительно играет не в его голове, не в каком-то воспоминании, а прямо здесь. В маршрутке, по радио, в 2020-х, среди суеты, с которой у него давно уже ничего общего.

Перемен требуют наши сердца…
Перемен требуют наши глаза…

Он глянул в окно. Город плавал в тумане и бликах. Машины обгоняли маршрутку, мелькали чужие лица, отражения, сигналы светофоров.
Песня, конечно, шла своим ходом, но ощущение было такое, будто весь мир специально подстроился. Как будто это сообщение. Как будто ему кто-то подмигивает: эй, просыпайся. Всё ещё можно.

Он отмахнулся от мысли. Слишком уж пафосно. Слишком будто бы про кино.
Но ощущение осталось.

На остановке, где он вышел, женщина в плаще подала ему руку с улыбкой, словно так и надо. Валера поблагодарил, сдержанно, как обычно. Но внутри было странное чувство: будто всё складывается чуть легче, чем должно.

Совпадение, — подумал он.
Глупо обращать внимание. Но всё же — странно.

После работы он чувствовал себя как-то странно. Не то чтобы плохо, а просто… отстранённо. Как будто всё происходило не с ним. Целый день он копался в старом утюге. Поломка была пустяковая — перегоревший провод, заменить его можно было за двадцать минут. Но он возился почти полтора часа, как будто специально тормозил, боясь завершить. Всё делал медленно, глядя в одну точку, а мысли блуждали где-то в стороне.

На остановке он встал, как обычно, ближе к краю, чтобы не мешать. Подошла маршрутка, не та, на которой он обычно ездил, но номер был знакомый. Сел машинально, показал проездной. Только когда салон уже качнулся на первой кочке, он заметил, что людей совсем немного, да и пейзажи за окном выглядят как-то не так. Но не сразу понял, в чём дело.

Через десять минут стало очевидно: маршрутка едет не в ту сторону. Он поднял глаза, посмотрел в окно. За окном тянулись редкие частные дома, потом потянулась полоса огородов и садов. Дачное товарищество.

— Водитель, можно остановиться? — голос прозвучал тише, чем он хотел.
— Уже почти приехали, — отозвался тот. — Конечная тут рядом. Обратно на мне же поедете?

Он кивнул. Проездной позволял ездить сколько угодно. Хотя и времени теперь уходило больше. Он остался в маршрутке, когда все вышли. Сел у окна, смотрел на выцветшую дорогу. Пыль, полынь, жаркий воздух за стеклом.

И тут увидел что-то странное. Через дорогу стояло низкое здание, возможно, магазинчик или мастерская. Обычная штукатурка, выгоревшая. Но на боковой стене был портрет. Грубо нарисованный, но сразу узнаваемый: Виктор Цой. Чёрные волосы, напряжённый взгляд, губы чуть сжаты. Он как будто смотрел прямо на Валеру.

Валера замер.

Он повёл глазами по улице, словно проверяя, не наваждение ли. На ближайшем столбе была прибита табличка:
Улица Виктора Цоя.

Маршрутка ещё стояла, ждала запоздалых. Водитель жевал что-то, слушал радио.

Валера всё ещё смотрел на портрет. Это было… уже не просто совпадением. За день было уже третье напоминание. Сначала «Перемен» в утренней маршрутке. Потом мужчина в аптеке, случайно бросивший: «Дальше действовать будем мы», словно в лоб. И вот теперь улица. И Цой, рисованный на стене.

Он почти слышал строчку, как эхо: «Смерть стоит того, чтобы жить, а любовь — стоит того, чтобы ждать».

Он провёл пальцем по стеклу. Пыль. Всё как будто намекает. Или… зовёт.

Слишком много совпадений. Слишком близко, слишком прямо.

Он всё ещё сидел на своём месте, на последнем ряду, прислонившись к холодному окну. За стеклом была все таже странная картина: просёлок, крошечные дома с облупленной краской, блеклый забор, чьи-то неубранные яблоки под деревом. И это здание… с жёлтой стеной и грубым, но узнаваемым лицом. Лицом, которое он знал с детства.

Цой.

Краска потрескалась, из глаз потёк чёрный дождь, но черты были узнаваемы. Он смотрел в сторону дороги, прямо в душу Валере, будто уже знал, что тот здесь окажется.

Валера оглянулся: никто, кажется, не заметил его удивления. Пассажиры молча сидели, водитель жевал что-то, уткнувшись в телефон. Всё было обычно. Даже слишком.

А внутри что-то щёлкнуло. Как в старом переключателе. Что-то в нём будто перескочило, сдвинулось. Он не мог объяснить, что именно, но впервые за долгое время его не тянуло просто «вернуться домой и лечь». Было ощущение, будто кто-то только что тронул его за плечо.

Он обернулся снова к окну. Улица Виктора Цоя. И портрет. Как знак. Как подмигивание.

В этот момент водитель, не отрываясь от телефона, лениво бросил в салон:

— Ну что? Поехали?

Обычная фраза. Не к кому-то конкретному. Просто вслух. Сигнал: маршрутка готова ехать обратно.

Но в ушах Валеры эти слова прозвучали странно лично. Не как приглашение, а как вызов.

«Поехали».
Он повторил это слово про себя. Разве не так началось всё, что было настоящим в этой жизни?

Он кивнул, как будто отвечая. Не водителю, а себе. Поехали.

Поездка обратно прошла молча. Он всё ещё не мог отпустить мысль: что это было? Совпадение? Шутка? Или…

Уже дома, лёжа на диване, он пытался заново прокрутить в голове эпизод с маршруткой, с портретом, с этой улицей. И ведь раньше он туда никогда не заезжал. Никогда даже не знал, что в городе есть улица Виктора Цоя. Да что говорить, он ведь случайно сел не в ту маршрутку.

Случайно?

Он встал, открыл ноутбук. Интернет был слабый, но работал. Через несколько минут нашёл то, что искал: карту маршрутов. И правда, тот номер маршрутки не ходил в его район. Как он мог перепутать? Он же много лет ездил по одному и тому же пути…

И тут пришла мысль. В голову, словно струя ледяной воды: А если он не перепутал?

Если это не он сел не туда, а маршрутка приехала за ним?

Он засмеялся. Слишком поэтично. Слишком киношно. Но от этой мысли становилось легче.

Не думая, не анализируя, просто открыл сайт фестиваля. Несколько минут смотрел на экран, будто ожидая, что тот заговорит с ним. Затем купил билет. Самый простой. Без палатки, без еды, без всяких дополнений. Главное — быть там. Это было его первое решение за долгое время, которое не вытекало из рутины и не обслуживало чужие ожидания.

Он нажал на кнопку почты. Среди десятков спама и рассылок было одно сообщение, заголовок которого показался… странно уместным.

FAMILY ROCK FEST ищет героев!
Хотите на фестиваль, но не с кем ехать? Примите участие в акции «Едем с попутчиками!» — расскажите о себе, и, возможно, кто-то возьмёт вас попутчиком!

Он не помнил, чтобы подписывался на такие рассылки. Но письмо было. И заголовок. И музыка. И Цой в голове. И водитель, говорящий: «Ну что? Поехали?»

Он открыл письмо.

Пальцы немного дрожали. Но не от страха. От того, что сердце стучало громко, как не стучало уже давно. Он начал печатать. Немного, небрежно. Просто, как есть.

«Меня зовут Валера. Я живу в Уральске. Хочу попасть на фестиваль, но ехать не с кем. Но если вы всё ещё верите в музыку, то может, кто-то подхватит и меня».

Он перечитал. Улыбнулся. И нажал «отправить».

Он не указал, что на костылях. Не потому что хотел утаить, просто в тот момент это казалось лишним. Он был в подъёме, почти в полёте и не ощущал себя ни больным, ни ограниченным.

Ответы пришли быстро. Пара человек написали в тот же вечер. Один — весёлый студент на старом «Ниссане», второй — парень на матёром джипе, ехал к друзьям и, по его словам, «не против компании, если нормальный человек». Валера отписал обоим, честно рассказал, что у него травма, что он передвигается с помощью костылей, но самостоятелен, билеты есть, палатка не нужна, ему главное доехать. После этого в ответ тишина.

Потом были ещё ответы, новые кандидаты. Каждый раз было то же. Симпатичное начало, заинтересованность, даже предвкушение совместного пути. Но как только он упоминал про костыли, то сразу реакция менялась. Кто-то молчал. Кто-то вежливо объяснял, что «не потянет ответственность». Один написал прямо: «Извини, не готов ехать с инвалидом, слишком большой стресс. Удачи».

Это ранило. Он не показывал виду, никому не жаловался, но с каждым отказом что-то сжималось внутри. Он не злился, но просто отступал. Шаг за шагом теряя веру в эту внезапную мечту.

Когда он отредактировал заявку, указав, что инвалид на костылях, заявки перестали приходить вовсе.

На третий день он всерьёз задумался о поезде. Даже открыл сайт «КТЖ», посмотрел маршруты. Плацкарт на 17-е августа, на субботу, ещё был. Сложно, долго, через полстраны. Но, по крайней мере, без унижений. Без этих «ой, извините». Без необходимости объяснять, что он не груз. Что он тоже человек.

Он уже вводил данные, почти нажал кнопку «оплатить», как пришло уведомление с сайта фестиваля:
«У вас появился попутчик. Валерия, Ульяновск — Алматы. Уточните маршрут и согласуйте детали».

Он смотрел на экран и не сразу понял, что это имя женское.

На следующее утро, в четверг 15 августа, день памяти Виктора Цоя, пришло сообщение в полвосьмого.
«Я из заявки. Вечером заезжаю. Не опаздывай. Не жду».

Без приветствия. Без имени.
Валера перечитал дважды. Не поверил, но сердцем сразу понял: это оно. Та самая поездка. Та самая история. Он ещё не знал, зачем, но знал точно, что не может не ехать.

Выезд завтра. Хоть и вечером, что само по себе странно, но до начала фестиваля еще целая неделя. Даже особо не гоняя, до Алматы можно доехать за три дня. Придется на три-четыре дня где-то устраиваться в Алматы или в Конаеве… Валера решил, что будет решать проблемы по мере их поступления. Сейчас, главное доехать туда. А других вариантов может и не быть.

Он написал в ответ:
«Привет. Я Валера. Всё в силе. Спасибо, что откликнулись».

Пришёл лаконичный ответ:
«Пиши адрес. Примерно в семь вечера буду».

Он машинально добавил:
«Я после травмы. На костылях. Могу сам ходить, вещи свои не тяжёлые. Просто чтобы знала».

Ответ пришёл не сразу. Минут через двадцать:
«Утку за тобой носить не надо?»

Валера усмехнулся.
«Нет. Всё своё ношу сам».

«Значит норм», — пришёл финальный вердикт.

Всё. Ни сантимента, ни сочувствия, ни уточняющих вопросов. Только жёсткий, рабочий ритм. Как будто это не она к нему едет, а он подписался на её условия.

Семь часов вечера стало новой точкой отсчёта. Он ощутил ту лёгкую, почти детскую дрожь, которую не чувствовал уже много лет. Как перед первым экзаменом. Или первым свиданием. Хотя это вроде бы всего лишь поездка.

Он начал собираться. Долго и методично. Не от спешки, а от непривычки.
Вытащил старый рюкзак из шкафа, стряхнул пыль, проверил замки. Положил смену белья, аптечку, документы, плед, батарейку для телефона. Потом вытащил всё обратно, разложил по кровати и перебрал заново, вдруг что-то не то?
Внутренний голос шептал: «Тебе туда не надо».
Но впервые за много месяцев он его не слушал.

Он сходил в магазин, купил орехов, воды, пару шоколадок, влажные салфетки. Отложил удостоверение личности в отдельный карман. Проверил телефон, зарядил оба пауэрбанка.
Поставил чайник, но не стал пить — в горле пересохло не от жажды, а от волнения.

Перед отъездом, словно наперекор всем сомнениям, он достал из шкафа старую гитару. Та самая, что молчала много лет, с того самого дня, как его выбросило с трассы. Одна из колок расшаталась, струны проржавели, звук ушёл. Он не знал, зачем вообще полез к ней. Просто потянулся и не остановился. Почистил, заменил струны, подтянул гриф. Не для кого-то. Просто… чтобы она звучала. И теперь гитара лежала у его ног, и от её присутствия исходило странное спокойствие. Как будто это тоже было частью дороги, пусть не новой, нет. Продолженной.

Он на минуту застыл у окна, глядя, как небо стремительно темнеет. Вечер выдался пасмурный, тучи висели низко, как в уральскую осень. Мелькнула мысль, а может, не стоит сегодня ехать? Всё-таки ночь, трасса, фуры… Может, предложить ей переночевать и выехать с утра? Вдруг она и не против. Мало ли, устанет, захочет отдохнуть…

Он уже представил, как пишет ей об этом, что-то вроде «а может, не будем спешить?» или даже «у меня есть свободная комната». И тут же отмахнулся.

Нет, блин. Это уже будет наглость. Ещё подумает, что намекает. А ведь и так повезло, что согласилась взять с собой, без лишних вопросов, без жалости. Просто как нормального человека. Нечего перегибать. Придумает себе и передумает. А ему что потом, пешком на фестиваль?

Он проверил, не забыл ли зарядку, и закрыл рюкзак. Решено. Едет, как договорились.

Под вечер на улице стало прохладнее. Он вышел на лавку у подъезда, сел и уставился в сторону дороги. Ветер шевелил листья. За горизонтом розовел закат.
Прошло десять минут. Пятнадцать. Тридцать.
И вот приехала она. Сначала блеснула фара, потом аккуратно вкатилась светло-серая машина и остановилась перед домом. Субару. Чистая. Уверенная. Уверенная так, будто знала, куда едет.

Из-за руля вышла девушка в шортах, в футболке, с собранными волосами. Открыла заднюю дверь, даже не поздоровавшись.

— Клади.

— Может в багажник? — предложил Валера.

— Мы больше никого не берем. Так удобнее. Все под рукой.

— Тебе виднее, — согласился Валера.

— Долго собирался?

— С вечера, — неуверенно пошутил он.

Она взглянула быстро, цепко.

— В чехле гитара? Умеешь играть?

— Немного, — подтвердил он.

— Ясно. Сам садишься?

— Конечно.

— Хорошо. Дорога длинная.

Валерия была из тех женщин, которые не производят эффект «вау» на первых секундах, но остаются в памяти. Её лицо не хотелось разглядывать, его хотелось запомнить. Спокойное, сдержанное, почти строгое. Тёмные волосы. Не чёрные, а, скорее, цвета мокрого асфальта, собраны в небрежный пучок, как у врача между операциями. Лоб открытый, взгляд прямой. Не колючий, а просто честный. Такие глаза не прячутся за солнцезащитными очками и не боятся смотреть на людей, будто бы ничего не хотят и ничего не требуют.

Одежда простая: тёмные джинсовые шорты, майка с логотипом какой-то рок-группы, на заднем сиденье валялась куртка с потёртыми локтями. Обувь удобная, явно не для фотосессий, а для дорог. Всё в ней, от ключей на карабине до платинового кольца на среднем пальце, говорило: у неё есть дела. У неё всегда есть дела.

Валера отметил, как уверенно она двигалась. Не спеша, но точно. Ни суеты, ни нарочитой «женской мягкости». Она не играла ни в холодную, ни в милую. Не пыталась понравиться. И именно это сразу располагало. Словно человек сказал: вот я, настоящая. Хочешь — поехали, не хочешь — не мешай.

В голосе Валерии была лёгкая хрипотца, будто от недокуренной сигареты или частого пения. И при этом ясно ощущалось спокойствие. Она не говорила много, не улыбалась просто так, но в интонациях сквозила насмешка, как будто ей известно что-то, что остальным ещё только предстоит понять.

И всё. Валера сел, пристегнулся. Машина тронулась. Мир, в котором он сидел в пыли и молчании, остался где-то за спиной.

Теперь они ехали. И это было всё, что им пока нужно было знать друг о друге.

Без лишних слов, без лишнего смысла. Выехали.

Она уже переключила передачу, и машина плавно выехала на дорогу. Солнце было где-то сзади, ближе к горизонту, но ещё не село. Летний вечер держался на грани. Повеяло теплом, пылью, запахом нагретого асфальта и полыни, вокруг ещё не стихшие городские звуки.

— Мы, кажется, даже не поздоровались, — сказал Валера, чуть повернувшись к ней.

— Точно, — кивнула Валерия, не отрывая взгляда от дороги. — Привет. Валерия.

— Валерий. Но можно просто Валера.

— Валерия и Валера. Почти как дуэт шансона.

— Не люблю шансон… — признался Валера

Она усмехнулась:

— Тут мы с тобой тоже сходимся. Могу уступить тебе «Валя». Не люблю, когда мое имя сокращают.

— Спасибо, но привык, когда ко мне обращаются «Валера».

Проехали перекрёсток, машина свернула к мосту.

На пару секунд повисла лёгкая пауза. За окном начали мелькать редкие дома и фонари.

— Ладно, теперь точно всё. Познакомились.

— Угу, — сказал Валера.

— Ты в первый раз на фест? — спросила она, не отрываясь от дороги.

— Угу. А ты?

— Я третий. До этого была два года подряд. Один раз вчетвером, потом, вдвоём. Сейчас вот одна.

— Ага… Круто.

— Ну, как сказать. По настроению. Бывает и круто, а бывает просто шумно. Зависит.

Повисла пауза. Машина шла плавно, трасса была почти пустой. Слева редкие деревья, справа степь, тянущаяся до горизонта. Где-то вдалеке мелькнул указатель с названием села, но прочитать его он не успел.

— А ты вообще по музыке… что слушаешь? Про шансон понятно. А что еще? — спросила она.

— Да по-всякому. Ну, больше рок. Наш. Иногда старый. Иногда что-то поновее, но чтоб со смыслом.

— Со смыслом — это важно, — коротко отозвалась она. — Я тоже не всё подряд. Мне чтобы атмосфера, ритм. И чтоб не орать просто так.

— Ну да.

— Но, с другой стороны, иногда и покричать надо.

Он чуть улыбнулся. Впервые. Но не слишком заметно.

Дорога становилась тише. Город остался позади. Шоссе было ровным, с новенькой разметкой. Машина шла легко, гулко и ровно. С двух сторон поля, запах полыни становился всё отчётливее, с характерной пряной горчинкой, особенно заметной перед дождём. Валера вдохнул поглубже, будто напитываясь этим воздухом, давно забытым.

— А ты вообще откуда? — спросила она.

— Здесь живу. Всю жизнь.

— И никуда не выбирался?

— Ну… не особо. Был в Атырау. Один раз в Актобе. Это не считается?

Она чуть кивнула, глаза всё так же на трассе.

— Ничего. Всё впереди.

Он не стал отвечать. Внутри будто кто-то шепнул — да, всё только начинается. Хотя казалось, что пока ничего не началось. Просто машина едет по трассе. Просто разговор. Просто девушка, которая его вообще не знает. И всё равно, что-то неуловимо сдвинулось.

Валера повернул голову к окну, посмотрел на уходящую за горизонт степь. Словно в первый раз увидел её так, живую, широкую, терпеливую.

Он узнал это чувство. Оно возвращалось, как запах знакомой улицы из детства, когда открываешь окно после дождя. Эти дороги, мягкий свет фонарей, обочины с растрёпанной травой и темнеющими от времени указателями. Когда-то он ехал здесь сам, за рулём, с рукой на коробке передач и любимыми песнями в колонках. Тогда казалось, что всё впереди, бесконечные километры, остановки, повороты, города. Он был частью дороги.

Теперь он сидел справа, и тело не слушалось его так, как раньше. Но ощущение странным образом было тем же, будто в нём снова оживало что-то забытое. Пугало именно это. Возвращение чувства свободы. Потому что за свободой приходят желания, а за желаниями — разочарования. И всё же страх, что преследовал его последние месяцы, будто остался позади, в Уральске. Здесь, на выезде из города, рядом с человеком, которого он знал меньше часа, его начинал охватывать азарт. Осторожный, как заново обретённая способность мечтать.

Он пока еще не знал, что уже всё изменилось.