Хранители Порога. Том 1: Пепел Прошлого

Двадцать лет назад в тихом пригороде прогремел взрыв.

Элиасу тогда было шесть. Он не помнил сам момент взрыва — память стерла его, как стирают что-то слишком большое и страшное, не помещающееся в человеческий разум. Зато он навсегда запомнил жар. Не огонь — именно жар, липкий и всепроникающий, словно сам воздух вдруг решил сжечь лёгкие изнутри.

И крик.

Крик матери был коротким, оборванным — как если бы кто-то резко выдернул шнур из розетки. Этот звук потом много лет возвращался к Элиасу по ночам. Он всегда начинался одинаково и всегда заканчивался слишком рано.

Он лежал на полу своей комнаты и смотрел в потолок. На нём плясали тени — неровные, дрожащие, будто живые. Тогда он подумал, что это просто игра света. Сейчас он знал: это был огонь.

— Эл! — кто-то кричал совсем рядом.

Руки схватили его под мышки и потащили. Мир качнулся. Потолок исчез. В глаза ударил дым. Горький, колкий, он вцепился в слизистую, раздражая слёзы и заставляя ребёнка задыхаться в сухом кашле. Это был Сайлас. Старший брат был весь в копоти, глаза слезились, а губы дрожали — но не от страха. Он что-то говорил, снова и снова, будто заклинание:

— Всё хорошо. Я тебя держу. Я с тобой. Не закрывай глаза, Эл. Слышишь? Не закрывай.

Элиас ощущал тепло брата, как будто оно было единственной точкой опоры в этом хаосе. Пламя лизало стены комнаты, оставляя за собой пахнущие смолой волны дыма. Руки Сайласа были липкими от копоти, но они держали его крепко, и это давало иллюзию безопасности.

Дом рушился вокруг них. Скрип потолка напоминал звук, с которым кто-то огромный ходит по деревянным костям, затем последовал глухой треск. Пол дрожал под ногами, и Элиас почувствовал, как под ковром что-то хрустит и ломается. Горький запах жжёной ткани и расплавленного пластика бил в нос, мешая сделать вдох. Ребенок закашлялся, но Сайлас лишь сильнее прижал его к себе, шепча:

— Почти дошли… почти…

Они вывалились в ночной воздух. Он был холодным и резким, будто пощёчина. Трава под спиной оказалась мокрой и пахла землёй, лесной глиной и водой, оставшейся после недавнего дождя. Элиас вдохнул полной грудью — смесь дыма, горелого дерева и свежей земли. Он никогда прежде не чувствовал такого одновременно сладкого и удушающего запаха.

Дом горел. Пламя вырывалось из окон, облизывая стены жадно и беззастенчиво. Стёкла лопались с сухими хлопками, и каждый такой звук отдавался эхом в груди, будто маленькие взрывы повторяли крики, запертые внутри. Где-то в глубине здания что-то рухнуло — глухо, окончательно, и Элиас ощутил странную пустоту, словно кто-то вырвал кусок мира прямо у него из-под ног.

На лужайке стоял отец. Артур Стоун не кричал и не суетился. Он просто стоял, чуть согнувшись, будто на него вдруг навалился невидимый груз. Его руки, сжатые в кулаки, казались тяжёлыми, как свинцовые гири. В свете догорающего дома его тень казалась бесконечно длинной, дотягиваясь до самых ног Элиаса.

Мальчик перевел взгляд на его правую ладонь. Жетон. Сейчас, когда пламя чуть утихло, металл в руке Артура не блестел. Он был матовым, тусклым, как застывшая старая кровь. Элиас успел заметить на нем гравировку: круг, который перечеркивала неровная, рваная линия, напоминающая след от когтя. От жетона исходил холод — такой сильный, что воздух вокруг кулака отца слегка дрожал, создавая едва заметное марево.

— Папа… — тихо сказал Сайлас.

Артур не ответил сразу. Его пальцы медленно сжались вокруг жетона так сильно, что костяшки побелели.

— Она не умерла, — наконец произнёс он. Голос был ровным. Слишком ровным для человека, у которого только что сгорела вся жизнь. — Её забрали.

Элиас тогда не понял этих слов. Он подумал, что отец просто не хочет говорить правду. Но ночная тишина, последовавшая за этой фразой, была настолько тяжёлой, что мальчик впервые ощутил: мир больше не будет прежним. В ту ночь отец сказал не утешение. Он сказал приговор.

— В машину. Оба, — приказал Артур. Голос отца был чужим. В нем не осталось той мягкости, с которой он обычно читал сказки перед сном. Это был голос командира, отдающего приказ на поле боя.

Они сели в старый масл-кар, который отец называл просто «железом». Сайлас прижал Элиаса к себе на заднем сиденье. Машина сорвалась с места, взвизгнув покрышками по влажному асфальту. Элиас обернулся и прижался лбом к холодному стеклу. В зеркале заднего вида он видел, как их дом — их уютный мир с запахом маминых пирогов и скрипучими половицами — превращается в крошечную оранжевую точку в ночи. А потом точка исчезла за поворотом. Осталась только темнота шоссе и тяжелое, прерывистое дыхание отца за рулем.

Первый мотель назывался «Звездный путь», но в нем не было ничего звездного. Запах хлорки, дешевого освежителя с ароматом «горная свежесть» и старого табака впитался в обои так глубоко, что казался частью самой постройки. Артур не лег спать. Он запер дверь на три замка, два из которых прикрутил сам, достав их из походной сумки. Затем он плотно задернул шторы и поставил на подоконник стакан с водой, в которую бросил щепотку соли.

— Зачем это, папа? — прошептал Элиас, кутаясь в колючее казенное одеяло.

Отец обернулся. Его лицо в полумраке казалось высеченным из камня.

— Чтобы вода знала, когда придет гость, — ответил он. — А теперь — игра.

Это была их первая игра в «безопасность».

— Сайлас, сколько выходов в этой комнате? — спросил Артур.

— Один. Дверь, — быстро ответил старший брат.

— Ошибка, — отрезал отец. — Окно в ванной, вентиляционная решетка над кроватью и само окно в комнате. Никогда не считай только двери. Стены — это лишь декорация. Порог может открыться где угодно.

Затем он заставил их запоминать звуки.

— Слушайте, — шептал он, выключая свет. — Слышите шаги в коридоре? Считайте секунды между ударами подошв о линолеум. Человек идет ровно. То, что ищет нас, идет иначе. У него нет веса, но есть намерение. Оно не наступает на пол, оно давит на пространство.

Элиас лежал, вслушиваясь в тишину мотеля. Стены были тонкими, и он слышал, как в соседнем номере работает телевизор, как капает кран в ванной. Но среди этих обычных звуков он начал различать нечто иное. Шорох. Тихий, едва уловимый, будто кто-то проводил сухой ладонью по обоям прямо над его головой. Он поднял глаза. Тени на потолке больше не были случайными пятнами от уличных фонарей. Они сгущались в углах, медленно перетекая из одной формы в другую.

— Они здесь? — спросил он, и его голос дрогнул.

Артур подошел к кровати. Он не обнял сына. Он просто положил руку на его лоб. Рука была ледяной — отец все еще сжимал жетон.

— Они всегда здесь, Эл. С того момента, как зажглось пламя, ты стал для них маяком. Мы будем бежать, пока ты не научишься гасить этот свет. Или пока не научишься выжигать им глаза.

В ту ночь Элиасу приснилась мать. Она стояла в центре их сгоревшей гостиной. На ней было то же платье, что и в тот вечер, но оно не горело. Оно состояло из серого дыма. Она протягивала к нему руки, и вместо слов из её рта вылетал холодный ветер.

— Элиас… — шептала она. — Закрой... порог...

Он проснулся от собственного крика. В комнате было темно. Отец сидел у окна, глядя в щель между шторами. В его руке тускло мерцал жетон, и Элиасу показалось, что на мгновение по стенам пробежала синяя искра.

С тех пор жизнь превратилась в бесконечные переезды: дешёвые мотели, никогда нераспакованные чемоданы, постоянная тревога. Элиас помнил запах старых ковров и дешёвого мыла, звук скрипящих лестниц и двери, которые никогда не закрывались плотно. Отец учил их не только стрелять. Он учил их чувствовать изменения в давлении воздуха, учил отличать запах озона перед грозой от запаха озона, который появляется при разрыве реальности.

— Ваша мать была Хранителем, — сказал он однажды, чистя карабин в одном из лесных домиков. — Она была щитом. Теперь щита нет. Вы — мечи. И если вы затупитесь — Порог поглотит этот мир так же быстро, как наш дом.

Элиас смотрел на свои маленькие ладони, испачканные в оружейном масле. Он не хотел быть мечом. Он хотел вернуться в тот день, когда самым страшным в его жизни была двойка за контрольную или разбитая коленка. Память о матери была размыта и ярка одновременно: он видел её силуэт у окна, улыбку, которая не достигала глаз, руки, которые всегда знали, что делать. В этот момент маленький Элиас понял, что потеря не имеет формы. Она — это просто пустота, которая тянется следом за тобой, куда бы ты ни пошёл.

Он помнил, как однажды на кухне мотеля пытался разжечь свечу, но её пламя дернулось, как будто его собственная тревога была внутри огня. Дым щекотал нос, глаза слезились, и Элиас впервые почувствовал вкус паники на языке — горький и острый, как железо. Тени на потолке больше не плясали. Они просто ждали, наблюдали, скользили по стенам, как чёрные потоки чего-то живого, чего нельзя было тронуть.

Двадцать лет спустя, сидя в кафе Бостона, Элиас все еще чувствовал этот холод. Он смотрел на чашку кофе, и когда по поверхности воды пробежала легкая рябь, хотя в зале не было сквозняка, он понял: тишина заканчивается. Гости, о которых предупреждал отец, наконец-то нашли его адрес. Мальчик, который когда-то лежал на полу горящего дома, вырос. Но он всё ещё чувствовал запах дыма и мокрой травы, который впился в него навсегда.

Мир был местом, где свет и тьма соседствовали слишком близко. И теперь Элиас Стоун знал: его время на Пороге пришло.