Хранитель

Деда Потапа в деревне Вешенки не очень-то жаловали. Вечно хмурый, заросший по самые брови густой курчавой бородой, он только и делал, что с утра и до позднего вечера сидел у своей избы, опершись подбородком на чёрную суковатую палку, ворчал на текущую мимо суетливую жизнь, да курил едкие вонючие папиросы. Колючие маленькие глазки так и впивались в лица проходящих мимо, пробирая дрожью до самого нутра.

Никто особо не вслушивался в то, что он бурчал себе под нос, но сама интонация, язвительная и грубая, заставляла ускорять шаги, а особо суеверные даже крестились и плевали через левое плечо, скрывшись из-под молота тяжёлого взгляда.

Вешенки считались краем хорошим, удачливым. Когда в других деревнях случался неурожай и голод, здесь лишь чуть туже затягивали кушаки. Коровы не хворали, дети и женщины не мерли родами. Даже собаки выглядели более сытыми и лощеными, чем у соседей. Может, поэтому мать Егорки и вернулась сюда, когда его отец надорвался в городе, на верфях. Три дня пометался в лихорадке, да и отдал Богу душу. Женщина промаялась с месяц, а когда денег совсем не стало, сбежала обратно под материнское крыло. К тому времени Егор уже полгода как хворал - худел, кашлял, а недавно еще и кровью харкать начал.

Мальчишке в деревне сразу не понравилось. Бабка его оказалась старухой неулыбчивой, да еще и нрава крутого: чуть что не по ней, могла и хворостиной вдоль хребта приложить и обругать по-матерному. Работы на Егорку свалились непривычные: утром надо было вставать затемно и сразу в скотник. Порой до самого обеда улизнуть не удавалось. Да еще мамка жалеть перестала, все бабке поддакивала. Но самое досадное, что с соседской ребятней не заладилось. Городского, вечно перхающего худющего пацана тут же начали задирать. Бить не били, но дразнились обидно и в игры свои не принимали.

Тот день выдался на редкость знойным и душным. Егор так измаялся за утро, что бабка сжалилась и отпустила его раньше обычного - на речку сгонять, окунуться. После холодной воды стало хуже. Мальчик брел домой, с трудом переставляя ноги. Как назло у самой околицы он столкнулся с ватагой ребятни. Они окружили его и загоготали, приплясывая: "Сопля городская!", "Червяк чахоточный!". Кто-то даже толкнул, правда, несильно. Но болезному и этого хватило, чтобы покачнуться и с трудом устоять на ногах. Мальчик обреченно зажмурился и опустил голову…

Внезапно крики смолкли. Их сменил топот босых ступней по пыльной дороге, а потом - тишина. Подняв голову, Егор упёрся взглядом в тёмную сгорбленную фигуру. Дед Потап стоял в двух шагах, опираясь на свою палку. Несмотря на летний зной, старик кутался в драный ватник. Он был похож на старую больную ворону, а от взора пристальных глаз стало неуютно и жутко. Ноздри раздувались, как будто он принюхивался к мальчугану. Старик сделал шаг, и жёлтые скрюченные пальцы больно сомкнулись на запястье Егора.

– Ты чей? Не Меланьи ли внук? Ась?.. Что молчишь, болезный? Наш ты, аль не наш?

Мальчик быстро-быстро закивал.

– Наш, значится. Вешенский. Приехал, значится, - пальцы разжались. – Ну, ступай, ступай. Неча тебе тута блажить. Мамке с бабкой, здрасте от меня передай.

Егорку не пришлось долго уговаривать: дед еще не договорил, а он уже мчался прочь. Спустя два десятка шагов силы оставили его. Егор с трудом доковылял до дома и тут же рухнул в постель. Он проспал остаток дня и вечер. Липкие больные сны заставляли метаться и жалобно всхлипывать.

В середине ночи Егор проснулся. Ему было совсем плохо. Кашель так и рвался наружу, все нутро выворачивал, голова кружилась, не хватало воздуха. Мальчик сполз с кровати и по стеночке побрел на улицу. Сквозь горячий туман, застилающий разум, до него донеслись голоса матери с бабкой из соседней комнаты.

– Зачем ты так с ним? Почему с утра до ночи гоняешь? Не видишь, что ли: он совсем плох…

– Тебе что доктор в городе говорил? Месяц ему давал. А здесь он уже два, и еще живехонек. Труд да близость к земле родной. Авось, и выздоровеет.

– Да не жилец он, мать. Ты же знаешь. Месяц ли, два, три - все одно. Хуже ему становится, - женщина всхлипнула.

Дальше Егор слушать не стал. Вывалился на крыльцо, опустился на ступени, обхватив коленки руками. От ночной прохлады стало чуть легче. Но вот внутри все сжалось в тугой комок отчаяния. Это ведь про него они говорили. Это он - не жилец и доходяга… Словно вторя его мыслям, откуда-то из глубин сада раздалось жалобное поскуливание. Мальчик вгляделся в ночную темень.

Худой облезлый пёс стоял под яблоней. Увидев, что на него обратили внимание, он затрусил к Егору, хромая на все четыре лапы. Надо было бы испугаться, бежать домой - зверюга могла оказаться бешеной или просто голодной и злющей, но мальчику было настолько все безразлично, что он лишь смотрел на приближавшуюся собаку.

Пёс подошёл вплотную. И вдруг прыгнул, опустив лапы на грудь и опрокидывая на крыльцо. Было совсем не больно, только тяжело. Над лицом нависла брыластая морда, с клыков на щеку капнула слюна. Пахло от пса неожиданно приятно - сухими травами и диким мёдом. Горячий влажный язык лизнул мальчика в лоб, и еще раз, затем в нос, а когда Егорка закрыл глаза, стал вылизывать веки. Это было приятно. От каждого горячего и мокрого прикосновения становилось чуть легче дышать. Расхотелось кашлять, и сонная тяжесть сковала голову теплым обручем.

Пёс долго облизывал мальчика. Особенно тщательно - макушку и грудь. Когда он закончил, Егорка спал, счастливо улыбаясь своим сновидениям. Пришлось повыть, схоронившись за кустами смородины. Только когда вышедшая прогонять «шелудивого кобеля» бабка наткнулась на внука и, охая и причитая, занесла мальчика в дом, пёс посчитал что дело сделано.

Он очень устал, пока бежал до покосившейся старенькой избы на краю деревни. Отряхнулся у порога, замер на миг… и вот уже дед Потап зашёл внутрь, притворив за собой скрипучую дверь.

Летняя ночь была душной, но в маленькой комнатке потрескивала печка. Дед присел перед ней и распахнул дверцу. Оранжевое пламя изгибалось и пританцовывало. Жар ласково коснулся морщин старика, разглаживая их. Потап открыл рот, и стайка чёрных бабочек вырвалось вместе с дыханием. Огонь с довольным урчанием поглотил их всех до единой и тут же потух.

Завтра мальчику Егору станет гораздо лучше, а еще через неделю от страшной болезни не останется и следа. Бабка Меланья будет всем говорить, что помог ее рецепт здоровья - молитвы и труд до седьмого пота на родной земле. При этой мысли старик улыбнулся.

Светало. Хранитель, сидя у своей избушки, смотрел на просыпающуюся деревню. Он был уже очень стар. В таком возрасте давно пора отправиться на покой. Когда-то он был человеком, как все. Родился и прожил здесь всю жизнь и так привязался к этому месту и людям, что, когда пришло его время, не смог умереть. Остался оберегать и хранить, отводить беды. Впереди смутное красное время и страшные войны. Нужно, чтобы голод не коснулся этих дворов, чтобы жены дождались своих мужей, а матери сыновей. Что бы женщины рожали, а коровы доились. А дети озорничали и носились, как чумовые.

Вздохнув, дед Потап, достал из пачки последнюю мятую папиросу и закурил, бормоча под нос что-то язвительно-недовольное.