Хроматика тишины

Краска ложилась на холст не цветом, а звуком. Вернее, его полным отсутствием.
Свинцово-серая вода впитывала в себя все шумы мира — шелест шин на мокром асфальте за окном, мерное тиканье часов, даже собственное дыхание Люси Арден. Она стояла перед мольбертом в центре комнаты, которая больше походила на склад теней, и методично, почти механически, смешивала на палитре черный с ультрамарином. Должна была получиться глубина. Бездна. Тишина в материальном виде.

Это была не та живопись, которой она зарабатывала на жизнь. Для денег были яркие, дружелюбные иллюстрации для детских приложений: летающие коты в шляпах, улыбающиеся планеты. Работа, которую она выполняла на своем цифровом планшете в углу, при холодном свете монитора. Это же — на холсте, маслом, при единственной тусклой лампе, — было чем-то иным. Исповедью. Экзорцизмом. Проклятием.

Последний мазок. Река была закончена. Теперь к ней нужно было добавить то, от чего сжималось горло.

Она окунула тонкую кисть в алый кадмий. Рука дрогнула, оставив на палитре кровавую каплю.

Всего лишь форма, — строго напомнила себе Люси. Всего лишь композиция. Ты художник. Тебе подвластны формы.

Но это была ложь. Формы подчинялись ей. Сюжет — нет.

Она закрыла глаза, и картина всплыла из памяти с болезненной четкостью, какой не обладала ни одна реальность. Сон. Нет, не сон. Видение. Оно приходило не сквозь дремоту, а проваливалось внутрь, как обвал, оставляя после пробуждения чувство, будто ее насильно удерживали под водой.

Черная, зеркальная гладь. Отражение фонарного столба, растянутое в бесконечную желтую нить. Каменная арка моста, уходящая в темноту. И он. Один-единственный, нелепый, вызывающий предмет, плывущий по течению: красный зонт. Не раскрытый, а сложенный, с ярко-белой, слишком новой ручкой. Он плыл неторопливо, величаво, как похоронная ладья. И от него исходила такая всепоглощающая тоска, что Люси проснулась с криком, зажатым в подушке, и с ощущением ледяной воды на коже.

Теперь этот зонт нужно было изобразить.

Кисть коснулась холста. Алый штрих в серой пустоте. Он выглядел как рана.

Люси отступила на шаг, вытирая ладонь о потертые джинсы. Картина была готова. И, как всегда после финального мазка, на нее накатила волна полного опустошения. Она отдала сон холсту. Вытолкнула его из себя. Теперь он был здесь, запертый в слоях краски и лака. Может быть, это сработает. Может, на этот раз это будет просто картина.

Глухой удар телефона о деревянный пол заставил ее вздрогнуть. Она неосознанно отшвырнула его от мольберта, когда начинала работать. Теперь экран светился, показывая новостной пушик. Обычно она игнорировала их. Но сейчас что-то заставило ее наклониться и поднять устройство.

«ПРОПАЛА СТУДЕНТКА: ПОЛИЦИЯ ИЩЕТ СВИДЕТЕЛЕЙ».

Люси застыла. Пальцем, запачканным в синей краске, она ткнула в заголовок.

Фотография. Улыбающаяся девушка с каре. Текст: «Клара Мэннинг, 21 год, в последний раз была замечена в районе набережной Грейс-Крик вечером в среду…»

Вечером в среду. Ночь со среды на четверг. Ночь, когда ей приснился красный зонт.

Люси медленно, словно в замедленной съемке, подняла голову и посмотрела на картину. На алый штрих на черной воде. Потом перевела взгляд на экран. На статью. На место — «набережная Грейс-Крик».

Она знала это место. Старый арочный мост через Грейс-Крик был там. Тот самый мост.

В желудке застыл ком ледяной тяжести. Воздух из комнаты ушел, ее легкие горели. Это не было совпадением. Совпадения так не работают. Совпадения не оставляют во рту вкус железа и страха.

Два года. Целых два года тишины. После инцидента с пожаром в школе ее брата (она нарисовала дым из окон за неделю, но не поняла, не связала), после шепота за спиной в колледже («эта Арден, она ведь немного не в себе, правда?»), после того как она запирала сны в картины и молилась, чтобы они остались там — наступила хрупкая, измученная передышка. Она думала, что это кончилось. Что ее разум, наконец, сдался и оставил ее в покое.

Она ошибалась. Это вернулось. И первым же сигналом была трагедия.

Люси бросила телефон на диван, как будто он обжигал. Ей нужно было сделать что-то. Выпить воды. Умыться. Стереть с пальцев краску. Но ноги не слушались. Она стояла, прикованная к двум образам: цифровому — на экране, и материальному — на холсте. Они перекликались, усиливая друг друга, создавая жуткую, неопровержимую гармонию.

Внезапно ее взгляд упал на палитру. На кроваво-алую каплю, упавшую с кисти. И голос бабушки, приглушенный временем и болезнью, прошелестел в памяти: «Краска — это не предупреждение, Люси. Это приглашение к разговору».

«Какой разговор, Ирис? — прошептала Люси в гулкую тишину комнаты. — С кем? С рекой? С несчастьем?»

Предупреждение опоздало. Девушка уже пропала. Картина стала не предзнаменованием, а надгробием. Эпитафией, написанной ее собственной рукой еще до того, как была совершена трагедия.

Люси резко накинула на себя черный оверсайз-кардиган, пытаясь спрятаться в его складках. Она подошла к холсту и, не глядя, набросила на него старую простыню. Спрятать. Забыть. Но она знала — это бесполезно. Образ уже жил в ней. И теперь к нему привязалась чужая жизнь.

Она потушила лампу. Комната погрузилась в темноту, но красный зонт продолжал гореть у нее перед глазами, яркий и неумолимый, как сигнальная ракета в ночи. Сигнал бедствия, который послала она сама и который так и не сумела расшифровать.

За окном городской шум наконец прорвался сквозь стекло — сирена где-то вдалеке, бессмысленная и протяжная. Люси обхватила себя руками. Тишина в комнате была больше не пустой. Она была густой, липкой и окрашенной в цвет свежей крови. И где-то в этой новой, ужасной тишине, начался отсчет. Отсчет до следующего сна.