Хроники

Когда я был ребёнком, Наруто научил меня, что даже самый слабый может стать кем-то большим. Теперь, спустя годы, я пытаюсь спросить: а что, если "кем-то большим" станет не избранный, а просто тот, кто оказался в нужное время в нужном месте, и не сломался? "Наруто" для меня закончился не на 699 главе, а гораздо позже — когда я понял, что всё ещё в какие-то моменты времени нахожусь мыслях в том мире, придумываю, что стало с второстепенными персонажами, с целыми кланами, с теми, кого Кишимото едва коснулся. Эта вселенная слишком большая, чтобы уместиться в одну судьбу. Поэтому я и не смог просто закрыть материальную версию манги у меня дома. Если вы ждёте 100% канона — скорее всего, будете разочарованы. Если ждёте, что я перепишу оригинал под себя — тоже. Зато если вам интересно, что происходило в мире шиноби до Хаширамы и после Хагоромо, или если бы у руля стояли совсем другие люди — добро пожаловать. Пишите в комментариях, кого бы вы хотели увидеть, какие пробелы канона вас бесят — я читаю всё.

***

Страна Мёда раскинулась на западном континенте, окружённая водой с трёх сторон. Волны бились о скалистые берега, а на суше её земли тесно граничили со страной Волков на севере и страной Болот на востоке. В этих краях царили строгие традиции, где кровь определяла всё: власть, браки, даже право на жизнь. Кагуя появилась на свет без имени рода. Она была одной из сотен безымянных служанок в огромном доме Ооцуцуки — семьи, которая правила страной Мёда уже многие поколения. С самого детства ей внушали: твоё место — в тени, твоя задача — служить без вопросов, твоя жизнь — принадлежит даймё Ооцуцуки, верховному правителю Канзогского полуострова.. Но иногда судьба ломает даже самые крепкие цепи.

Рёта Ооцуцуки был четвёртым сыном главы рода. Он никогда не считался сильным или умным по меркам семьи. Старшие братья уже командовали войсками, вели переговоры и женились на дочерях других знатных домов, укрепляя союзы. Рёта же рос слабым, часто болел, кашлял ночами и выглядел бледнее обычного. Его не брали на охоту, не учили сложным интригам. Зато в нём жила редкая черта — глубокая эмпатия. Он замечал чужую боль, чувствовал её как свою. Именно поэтому Кагуя, назначенная ухаживать за ним, стала для него больше, чем просто служанкой.

Она была чуть старше — на шесть или семь лет. Приносила тёплые отвары из трав, которые собирала в саду за поместьем, сидела у его постели часами. Читала старые свитки: сказания о героях, романы о запретной любви, истории о простых людях, которые побеждали судьбу. Голос у неё был тихий, успокаивающий. Когда Рёте исполнилось десять, он начал просить: "Останься ещё немного, дочитай главу". Она оставалась. К восемнадцати годам всё изменилось, и он заболел лихорадкой, которая ранее была не видана в здешних землях. Во время очередного приступа боли — острой, как удар кинжала в грудь — он схватил её руку. Сжал так сильно, будто держался за жизнь. Глаза его были полны страха и чего-то ещё — мольбы. "Не уходи", — прошептал он.

Это было начало. Любовь родилась не из страсти, а из взаимной жалости. Рёта задыхался под тяжестью ожиданий семьи: будь сильным, будь хитрым, будь достойным крови Ооцуцуки. Кагуя задыхалась под тяжестью своего положения: никто, ничто, тень в коридорах. Они оба были пленниками — он высокой крови, она низкой. Оба знали: эта связь не может длиться вечно. Но продолжали прятаться в заброшенных частях поместья, в старой библиотеке, в саду под луной. После той первой ночи тайные встречи растянулись на полтора года. Каждое прикосновение было одновременно счастьем и страхом.

Когда Кагуя поняла, что беременна, мир сузился до одного ужаса. Она скрывала месяцами: носила свободные одежды, избегала повитух. Наконец не выдержала и рассказала Рёте. Он заплакал — впервые на её памяти. "Я люблю тебя", — сказал он. — "Но отец… он убьёт нас обоих". Через пять месяцев тайна вышла наружу. Слухи разнеслись по слугам, дошли до старших. Рёта бросился к отцу. Упал на колени перед престолом, ударился лбом о холодный камень пола, чуть ли не утыкаясь в босые ноги: "Отец, это моя вина! Я виноват! Отпусти её, накажи меня одного, умоляю!".

Глава рода смотрел на сына с отвращением. Слабость Рёты давно бесила его. Теперь она стала позором. "Ты запятнал кровь Ооцуцуки", — произнёс он. Кагуе вынесли приговор — чёрная свадьба. Древний ритуал очищения: ребёнка вырезают из живой матери, сжигают на костре, чтобы род не пострадал от "грязной" крови. День казни настал. Зал освещали факелы, воздух пах ладаном и страхом. Рёта стоял в углу — бледный, дрожащий, как лист на ветру. Жрец читал молитвы, повитуха раскладывала инструменты: острые ножи, чаши для крови. Когда нож занесли над животом Кагуи, она увидела всё ясно: ребёнка вытащат, бросят в огонь, а её заставят смотреть. В этот миг что-то внутри сломалось окончательно.

Она вырвалась. Убила первой повитуху — перерезала горло тем же ритуальным ножом. Потом жреца — одним ударом в шею. Двух охранников, которые бросились на неё, — быстро, без лишнего шума. Повара, принёсшего угли для костра, — последним. Кровь залила пол, факелы отражались в лужах. Всё произошло за минуты, тихо и страшно. Потом Кагуя подошла к Рёте. Он не двигался. Только смотрел на неё огромными глазами. Она побледнела до того, что слёзы казались частью кожи. Заплакала беззвучно, наклонилась, поцеловала его в лоб — нежно, как в детстве. И тем же ножом перерезала горло. Кровь хлынула на её руки.

Это не было местью. Это было последним актом любви. Она не хотела, чтобы он жил с этим кошмаром, с позором, со страхом перед отцом и миром. Кагуя сбежала той же ночью. Украла маленькую деревянную лодку, оттолкнулась от берега и плыла через тёмное море, пока силы не кончились. Высадилась на незнакомом берегу — земли, которые позже назовут Страной Предков. Дни превратились в голодные скитания: она ела корни, пила из ручьёв, шла вперёд, ведомая только желанием уйти как можно дальше от прошлого.

В высоких горах она нашла его — огромное древнее древо. Ствол толщиной с дом, крона закрывала небо. Воздух здесь был густым, тяжёлым, будто давил на грудь. На самой верхней ветке висел один плод — зрелый, пульсирующий слабым розовым светом, словно сердце, вырванное из груди. Кагуя не знала никаких легенд. Не слышала о богах, пришельцах или жертвоприношениях. Для неё это было просто дерево — старое, одинокое, как она. Плод пах странно: солью слёз, железом крови и сладостью чего-то давно потерянного. Он обещал забвение — конец боли, конец воспоминаний о ножах, о несбывшемся крике ребёнка, о глазах Рёты, которые погасли под её пальцами. Она сорвала его дрожащей рукой. Съела целиком, не разжёвывая. Кожура лопнула с хрустом тонкого льда. Сок потёк по подбородку — горячий, густой, как свежая кровь. Сначала — ничего. Только спазм голода в желудке. А потом мир внутри неё взорвался.

Сила хлынула по венам, как река в половодье. Она выжигала кожу, волосы, всё человеческое. Перед глазами вспыхивали лица: повитуха с её шепотом "для чистоты рода", жрец с молитвами, охранники, повара. Последний вздох Рёты звучал снова и снова. Но теперь эти образы не ранили — они просто существовали. Тело корчилось в огне, кости трещали, перестраиваясь. Глаза налились белым светом. Кагуя упала на колени, вонзила пальцы в землю и закричала — долго, надрывно. Когда она поднялась и спустилась с гор, от прежней Кагуи осталась только оболочка. Рога выросли из висков, волосы стали длинными и белыми, как снег. Глаза видели чакру — потоки энергии в каждом листе, в каждом камне, в каждом сердце.

Но внутри бушевала та же буря. Слёзы над Рётой превратились в бесконечную реку. Нож, которым она убила его, ощущался в ладони — частью её тела. Плод не стёр воспоминания. Он умножил их, сделал ярче, острее. Теперь каждый убитый стоял перед ней живым голосом. Рёта звучал громче всех — и тише всех. Сила не избавила от боли. Она дала ей голос. Кагуя больше не могла молчать, как служанка. Она должна была говорить за всех, кого когда-либо ломали чужая воля, чужие традиции, чужая ненависть. Так родилась её философия — единая чакра как единая боль. Она объявила себя матерью-девственницей. Все дети мира — дар природы ей одной, за красоту, за силу, за разум, за страдания, которые она пережила. Она спускалась к людям и шептала: "Отдай мне свою боль. Я возьму её на себя. Мы станем одним".

У неё родились близнецы — Хагоромо и Хамура. Они пришли в мир без отца, рождённые от её собственной чакры. Унаследовали рога, белые волосы, огромную жизненную силу. С детства они видели мир иначе: чувствовали потоки энергии, слышали природу. Стали пророками матери. Учили людей пути Небес и Земли через ниншу — учение о связи всех живых существ. Благодаря ниншу люди научились понимать эмоции друг друга, делиться жизненной силой, продлевать жизни, успокаивать землю и создавать искусства, которые радовали сердце.

Кагуя прожила долго — по преданиям, 160 лет. Она видела, как её учение распространяется: строятся первые храмы, люди отказываются от войн кланов, учатся состраданию. Перед смертью она позвала сыновей. "Создайте на небе не только солнце, но и луну", — сказала она. — "Пусть луна напоминает людям о моей утрате. Пусть в её тени они скорбят и помнят". Хамура поднялся на луну, чтобы охранять мать. Его глаза стали светиться белым, как у неё. Хагоромо остался на земле. Его глаза потемнели, окрасились тьмой. Он странствовал по миру, учил покаянию, состраданию, единству. Люди строили храмы, развивали чакру — в бою, в медицине, в творчестве. Хагоромо никогда не женился. Рождение его сыновей — Индры и Ашуры — покрыто тайной. Но они стали реальными историческими фигурами.

Индра родился на год раньше Ашуры. С детства проявлял гениальность в работе с чакрой. Отец видел чакру как единый поток жизни.. Индра же открыл её двойственность: позитивные и негативные полюса. Позитивные — исцеление, усиление тела, инстинктивное чтение мыслей. Негативные — разрушение: пламя, молнии, буря. Он не довольствовался только целительством. Применял чакру для практических дел: разводил огонь без дров, менял русла рек, возводил стены и мосты за часы. Так родилось ниндзюцу — искусство, которое изменило человечество. Позже в его крови проявились изменения — Шаринган. Глаза, доказавшие: чакра — это и биология, и сила. Хагоромо считал это опасным уклоном — и оказался прав.

Ашура же покорял людей добротой. Его светлые намерения собирали толпы. Индра привлекал тех, кто хотел силы, власти, превосходства. Ашура уступал брату в таланте. В тренировочных боях, которые навязывал Индра, он часто падал. Но вставал снова. Братская любовь держала их вместе — пока не пришло время выбора.

Хагоромо почувствовал смерть. Связь с природой слабела. Он уходил в уединение, записывал мысли — для потомков и как урок. Спрятал тайные скрижали для будущих последователей Индры — чтобы они не соблазнились силой Ашуры и не разрушили баланс. Скрижали открывались только Риннеганом — глазами Мудреца. Он объявил: скоро уйду из мира ниншу. Выберу преемника из сыновей. Общество разделилось. Споры перерастали в крики. Индра ушёл в странствия — творил добрые дела, чтобы доказать свою правоту. Ашура оставался с людьми — помогал, лечил, слушал.

Зимой подвели итоги. Несмотря на желание Ашуры отказаться, преемником стал он. В миг объявления перенял силу отца. После лет слабости стал сильнейшим. Индра ушёл молча, в ярости. Половина последователей ушла с ним. Хагоромо ожидал этого. Ашура же винил себя — думал, что не достоин.

Индра вернулся позже — с армией и жаждой мести. Разрушил селение. Ашура встал на защиту. Отразил атаки гигантского аватара-воина, созданного братом. Перед смертью Хагоромо попросил сыновей вернуться без оружия — почтить память. Но они наложили проклятие — Проклятие Двоих. Их души и чакра будут перерождаться снова и снова, чтобы встретиться и сразиться. Пока цикл продолжается — мир в хрупком равновесии. Если один убьёт другого — погибнут оба, а с ними и близкие. Так началась война длиной в тысячелетия. Она закончится только тогда, когда ненависть превратится в примирение, а круг боли разорвётся.