Хроники Атриума: Хельконунг

ХРОНИКИ АТРИУМА

ХЕЛЬКОНУНГ

Глава I: Реалии жестокого мира.

Пролог

Пророчество

Имя моё – Фабиан. Уже тридцать лет я числюсь на службе в Храмовых островах. Сегодня был двадцать третий день месяца лугового цвета, времени полного солнцестояния, 1125 год. Я всё фиксирую дотошно — привычка летописца, от неё не избавиться.

Утро началось обыденно: проснулся, умылся, позавтракал в общем зале. Вроде бы ничего особенного — обычный порядок вещей.

После трапезы все разошлись по своим занятиям: кто-то учил ремёслам, кто-то засел над зельями, а я же вернулся к своей летописи. Всё шло так, как должно было идти — размеренно, без неожиданных поворотов.

Я работал с хрустальным шаром, именуемый Оком Ветра. Артефакт редчайший, настоящий шедевр Храмовых островов.

До сих пор не понимаю, как старейшине Вунду удалось создать такое. Скажу честно: взгляд в его глубины — всё равно что заглядывать в ткани мироздания. Там отражалось всё: всплески искр магии, чужие козни, странные происшествия в самых отдалённых уголках доступного мира. А мне, как летописцу, нужно было просто смотреть и записывать всё происходящее.

В последние годы мои записи оказывались скудными: имперский двор и любовные интриги вокруг него, крестьянские стычки, стражи на службе империи. Простейшие сюжеты. К сожалению, к более интересной информации доступа не было. Имперские маги хорошо охраняли секреты императора.

Я почти задремал над очередной строкой, когда шар вспыхнул синим светом — ярко, как пылающий огонь в нашем кабинете. Я прищурился от света. В кабинете раздался треск.

Вздрогнув, я вскочил из-за стола и отступил на пару шагов. Но писчее любопытство, как всегда, победило. Осторожно вернувшись, заглянул во внутрь — и едва не поперхнулся воздухом.

Дитя. Я видел рождение ребёнка. Именно рождение, без всяких прикрас. И не где-нибудь, а в деревне у Великой стены Эдо, той самой, что отделяет людей от таинственной долины. Место называлось просто и без затей — Приграничье Эдо.

Передо мной предстала молодая девушка. Разглядеть её не успел, как изображение резко переключилось на людей, что стояли за дверью и обсуждали её. Кто-то даже заключал пари на то, кто может быть отцом ее ребенка. Одни утверждали, что кто-то из местных, другие — что сам Император. А учитывая, что около девяти месяцев назад Авенсис Кларкс останавливался в той самой деревне и всегда слишком пристально смотрел на женщин необычной красоты…

Сфера вернулась к девушке. Теперь я смог её рассмотреть. Уставшей после тяжёлых родов, она оставалась прекрасной: ледяной взгляд голубых глаз… И это в сочетании с солнечными веснушками и бесконечно теплой улыбкой.

Я понимаю — грехи людей различны, но сочетание «не от мира сего» и невероятной красоты редко приносит владельцу добро. Красота казалась не только даром, но и проклятием.

Трогать артефакты без разрешения старейшины Вунда — запрещено. Но неведомая сила тянула меня к шару, словно сама судьба подталкивала. Я не мог совладать с желанием — ладонь сама легла на гладкую поверхность. Лёгкое тепло пробежало по пальцам, и веки тяжело сомкнулись. В этот миг я будто оказался рядом с ней: живой, дышащей, в её глазах.

— Мариэль… — прозвучало в сознании женским голосом.

Я вздрогнул и резко отдёрнул руку, будто обжёгшись.

Но мысли не отпускали. Если то, что я видел, правда — Император Авенсис Кларкс действительно мог поддаться её чарам. Как устоять перед такой женщиной, если даже храмовник пал, лишь взглянув на её мираж? Я нарушил запрет Вунда, но это ничто по сравнению с тем, что отражалось в шаре.

Если ребёнок и вправду сын Авенсиса, то кто знает, что может в дальнейшем случится с Империей. Хаос, разруха, дворцовые интриги, борьба за трон, междоусобицы. И не только враги Кларкса, но и его союзники будут охотиться за ребёнком. Искра скандала способна разжечь пламя войны, охватившее весь мир.

Обычно за это время я успеваю записать десяток страниц, но тут… рука просто зависла над пером. Я поморщился. С одной стороны, наблюдать, как история готовится к повороту, было… захватывающе. Но с другой — понимание того, сколько бессмысленной крови это принесёт, вызывало отвращение.

Вздохнув, я заметил, что опять отвлёкся на собственные рассуждения, и снова уставился в шар. Я смотрел не отрываясь. Моё любопытство не давало отойти ни на шаг.

Несколько ночей подряд я не позволял себе по-настоящему уснуть – только короткие дремоты и перекусы из припасов: пара бутербродов, яблоко. Всё это время смотрел в сферу, стараясь ничего не упустить.

Мариэль уже дала сыну имя, Шантери – в честь лесных духов, по легендам обитающих за стенами долины Эдо. Она жила в нищете, и её лицо ясно говорило: сил и средств растить ребёнка у неё нет. Любовь к сыну боролась с отчаянием, но разум шептал суровую правду: рядом с ней он не выживет.

И вот, тогда она решилась.

Но только на словах. В течении дня я видел, как она, то прижимала малыша к груди, шептала ему колыбельные и смеялась сквозь слёзы, то внезапно замолкала, стискивала губы и долго сидела, глядя в одну точку. Несколько раз вставала, будто уже собираясь уходить навсегда, но возвращалась, не в силах оторваться от сына.

И мир будто подкинул ей выход. В деревне в этот день остановились странники. Не простые, а те, кого люди называют героями. Первые, кто встретился Мариэль после родов. Она попробовала заговорить с ними, и один из них, смеясь, заплатил ей за горстью сухих трав куда больше, чем они стоили. Другой дал кусок хлеба. Для них это был пустяк, но для неё — всё.

Вечером, когда они сидели в таверне, смеясь и делясь байками о подвигах за кружками местного эля, Мариэль уже готовилась к самому тяжёлому шагу. Она завернула кроху в тёплый плед – единственное, что у неё осталось. Мальчик спал спокойно, не подозревая, что мать собирается оставить его.

«Наверное, она решила, что герои смогут вырастить сильным и честным, как и они сами. Матери всегда хотят для детей самого лучшего…»

Ночь накрыла деревню. Я видел, как Мариэль, крадучись, подошла к повозке. Герои уже были пьяны и громко смеялись, так что никто её не заметил.

Слёзы застилали ей глаза. На лице виднелось смятение. Любовь или жизнь. Но она все же решилась на самый трудный выбор в её жизни.

Она осторожно уложила младенца в мешок с одеялами в багажном отсеке. Кроха не пискнул — спал так крепко, будто сама магия убаюкивала его.

— Прости меня, Шантери… — прошептала она.

Я затаил дыхание.

Она поцеловала сына в лоб, вложила в его кулачок амулет, сплетённый своими руками. И, отвернувшись, шагнула в темноту. Силуэт её растворился во мраке. В груди у меня заныло, будто и я сам только что лишился частички своей души.

Шар снова сфокусировался на лице младенца и застыл. Минуты тянулись бесконечно.

Я попытался размять затёкшие ноги, но внутри грызло другое. Наблюдая за Мариэль и её ребенком, я не записал ни единой строчки. Как летописцу это было не дозволено.

— Эй… есть здесь кто? — глухо вырвалось у меня, и в ответ отозвалось лишь собственное эхо. Видимо, все уже крепко спали.

Я снова сел, уронил голову на руки. Усталость навалилась разом, будто все дни наблюдения догнали меня в одну секунду. Уйти было нельзя, спать — тоже.

Шар продолжал мерцать. А значит, всё только начиналось. Что-то грядёт, и я не имел права упустить ни мгновения. Я схватил перо, пододвинув чернила ближе, и начал по памяти записывать в храмовой книге всё то, что показало мне Око Ветра. В какой-то момент, я не заметил, как уснул.

***

Первые лучи солнца коснулись артефакта, и он ожил вновь. Свет ударил мне в лицо — я рывком проснулся. Щека затекла: на коже остались засохшие пятна чернил. Схватив перо, я поспешил писать дальше.

Путешественники уже покинули деревню.

«Странно, что они до сих пор не заметили ребёнка. Обычно такое обнаруживают с первых секунд, а тут…»

Их повозка докатилась до Великих ворот Империи. Постовым они предъявили грамоту гильдии приключений, и тяжёлые створы с гулом пошли в сторону.

В тот миг, когда повозка пересекла границу, мир изменился. Каждый ощутил невидимое давление — будто само небо, электризуясь, опустилось на плечи. Волосы зашевелились сами собой, воздух загудел напряжением, и казалось, что за воротами начинается нечто иное.

Неосознанно я охватил сферу обеими руками. Она светилась мягким серебром, тянула из меня не только силы, но и самые сокровенные мысли. Я всматривался, стараясь уловить малейшую деталь.

Оставив повозку у стен, герои взвалили на плечи баулы с припасами и направились к Разлому Эдо. Никто из них так и не заметил, что в одном из мешков, между тканями и вещами, спал новорождённый мальчик. Чудо — дети обычно кричат, требуют тепла и пищи, но Шантери лежал тихо.

Долина Эдо встретила их странным спокойствием. Никаких чудовищ, никакой опасности — лишь искрящиеся разряды в воздухе. Десять часов пути тянулись мучительно медленно, и столько же я наблюдал за этим… и ничего. Абсолютно ничего.

Я чуть ли не завыл от отчаяния. Разве Око Ветра могло показывать лишь пустоту? Не для этого его создавали, не для этого я жёг глаза и мысли, вглядываясь в глубины магии.

И как раз в этот момент, когда группа приблизилась к зияющей трещине, землю потряс раскатистый гул — словно боги явились на землю. Вспышка, ярче молнии, разорвала небо и на миг ослепила всех, включая меня.

Я не выдержал. Поток магии хлынул в меня слишком мощно. Вскрикнул, но звук утонул в треске и хлопке – сфера с ошеломительной скоростью разлетелась на маленькие кусочки. Что-то острое полоснуло по лицу, горячая кровь стекала по щеке. Силы куда-то ушли. Боль пронзила глаза, и всё вокруг исчезло.

Когда зрение вернулось, я, шатаясь, стоял среди осколков. Сияние ушло, осталась лишь одна стеклянная пыль.

«Вунд меня убьёт!» — первая мысль зазвенела в голове. Или это было эхо хлопка? Голова кружилась, а в груди жгло чувство вины.

«Око Ветра было единственным в своём роде — неповторимым творением, которому не было равных и, скорее всего, уже никогда не будет. Десятки лет труда он вложил в него. А я всё уничтожил!»

«Ну зачем я взял в руки эту сферу?» — руки дрожали, хотелось закричать или разрыдаться. — «Знал же, что трогать нельзя. И как теперь Вунду смотреть в глаза?»

Я стоял в ступоре, потерянный и жалкий. Мысли крутились вокруг одного: это моя вина. Я сломал не просто вещь — я прервал чью-то историю. Возможно, как раз в этот миг должно было произойти самое важное, а я вмешался.

— Ребёнок! — вдруг вырвалось у меня. Может, если расскажу, что видел, наказание не будет столь жестоким. Да и молчать уже нельзя.

Не прошло и нескольких секунд, как у входа уже толпились храмовники. Я тихо застонал про себя: конечно, они появились в ту же минуту… а когда нужны, как всегда, не дозовёшься.

Сдерживая раздражение, я протиснулся сквозь толпу и вырвался наружу. Коридор качнулся, я едва не врезался в стену. Колени дрожали, дыхание сбивалось. В ушах всё ещё звенело, и каждый шаг отдавался болью в висках.

Но останавливаться было нельзя.

***

Коридоры Башни Знаний тянулись бесконечно, словно сами каменные стены не желали отпускать посетителя. Свет факелов плясал по старым плитам, растягивая тени в причудливые силуэты, будто намеренно стараясь сбить меня с пути. По стенам тянулись полки с пергаментами и свитками, узкие ниши хранили древние рукописи, книги, в которых каждое слово дышало столетиями знаний.

Я шёл быстрее, сжимая зубы. Пахло пылью и воском, смешанным с едва уловимым ароматом древних трав, хранившихся здесь в сосуде для алхимических опытов. В воздухе витала тихая вибрация — шёпот страниц, будто сама Башня пыталась разговаривать со мной.

Лестницы крутились, коридоры пересекались, и я терял счёт времени. Высокие арки нависали над головой, поддерживаемые колоннами, вырезанными с филигранной точностью, украшенные рунами и символами, смысл которых я едва понимал. Казалось, сам воздух здесь пропитан памятью веков — каждое эхо моих шагов отдавало отголоском древних знаний.

И я понимал, что это лишь один из немногих замков, расположенных на разных храмовых островах. Каждый из них хранил свои секреты, свои легенды и испытания. Башня Знаний же была главным, её стены впитывали мудрость всех остальных, словно пульсирующее сердце храмовой империи.

И чем дальше я шёл, тем сильнее ощущал: Башня не просто хранит знания. Она ими живёт.

Но сейчас не время снова восторгаться окружением. Вунд.

«Хоть бы у него было хорошее настроение…»

Я ворвался в кабинет старейшины Вунда, едва не распахнув дверь с грохотом. Комната утопала в запахе старой бумаги и воска. За массивным столом, заваленным свитками и книгами, сидел он. Глаза Вунда — спокойные, глубокие, как тёмное озеро, — медленно поднялись на меня.

— Ты бледен, Фабиан, — произнёс он ровно, будто не удивившись. — Сядь. Отдышись.

Но я не мог сесть. Слишком сильным было напряжение, слишком ярким — видение, что до сих пор стояло перед глазами.

— Шар разбился… — выдохнул я. — Император… ребёнок… Долина Эдо…

Слова застряли. Я осёкся, будто сам испугался их.

Пальцы Вунда сжали подлокотник кресла так, что древо жалобно скрипнуло.

— Ты разбил сферу? — его голос был холоден, как лёд.

Я вздрогнул. Вот он, гнев, которого я ждал. Любое оправдание всё равно бы не помогло. Но вдруг его взгляд изменился: вместо ярости в глазах вспыхнула искра, тревожная и новая.

— Ребёнок?.. — он произнёс почти шёпотом. — Ты уверен?

— Да! — сорвалось у меня слишком быстро. Я затаил дыхание, надеясь, что эта весть смягчит вину за разбитый шар.

Вунд застыл. Затем резко поднялся со своего кресла, прошёл к архиву и лихорадочно стал перебирать книги. Том за томом вылетали из его рук, страницы шуршали. Он что-то бормотал, но слов я не разобрал.

Наконец, пальцы остановились на одном тяжёлом фолианте. Глаза старейшины сверкнули. С почти детским восторгом он положил том на стол и раскрыл его.

— Смотри, Фабиан, — голос его дрожал, но не от старости, а от волнения. — Это пророчество писали ещё прежние хранители.

Он торопливо перелистывал страницы, пока не остановился на одной, помеченной странным символом.

— Вот оно, — произнёс он, смакуя каждое слово.

— А как же… Око Ветра? — выдавил я. Сердце сжималось от мысли о наказании.

— Сейчас это не важно, — отрезал Вунд, даже не взглянув на меня. — Слушай.

Он начал читать. Голос его звучал твёрдо, каждая строчка отдавала эхом в стенах кабинета, будто сама Башня внимала древней легенде.

«Да во свете возгорится долина Эдо,
И возгремит колесница богов,
По всем континентам разнесётся эхо,
И чародейство восстанет из праха веков.

Дитя придёт из мира иного,
Богами судьбы возложено многое:
Мир он изменит — но всех гложет тревога,
Добром ли он мир возжелает обернуть,
Иль кровью и слезами проложен его путь.

Крови, духов и волшебства сплетение
В нём обретёт фортуны единение;
Из глубин древних сказаний и преданий
Легенда восстанет,
Да возвестит нам о том, что грядёт.

Храмовник в древности, имя чьё
На стенах соборов начертано,
Историю сию поведал:
«О потомки, коль узрите дитя сиё,
Ведите, наставляйте, храните его.

Ибо тайною мрака покрыто проречье,
Но сбудется оно —
И мир изменится в мгновенье.
Поспешите же защитить младенца,
Посланного богами во спасение!»
675 год. Храмовник Дюплон»

Слова звучали так величественно, что я невольно сделал шаг назад.

Вунд оторвал взгляд от книги и посмотрел прямо на меня. Его глаза блестели странным светом, как у человека, который внезапно увидел смысл во всей своей жизни.

— Ты понимаешь, Фабиан? — его голос дрожал. — Это не случайность. Не ошибка. Это начало.

Я сглотнул.

— Дитя, быть может рождённое от крови Императора, станет узлом, вокруг которого завьются судьбы мира. И ты, Фабиан, — Вунд пристально на меня посмотрел. — Похоже стал частью этой истории.

Он захлопнул книгу с таким грохотом, что в кабинете дрогнули свечи. Кровь застыла в жилах. Тело покрыли холодные мурашки.

«Кровь и духи? Что, если ребёнок связан не только с людьми? И что это всё значит?»

Пока я пытался переварить то, что только узнал, Вунд уже позвал какого-то храмовника и приказал созвать Совет старейшин. Их было пятеро — и за всю мою жизнь они никогда не собирались вместе. Даже о слухах о подобном я не слышал: каждый из них жил почти как легенда, и теперь все пятеро ждали лишь нас, в самой верхней комнате, за массивным круглым столом.

Я стоял у двери, как страж на плацу. Там, где меня оставил Вунд. Сначала мне казалось, что я слышу стук своего сердца громче, чем шаги людей в коридоре. Пальцами я снова и снова вырисовывал на ладони фразу: «Знание есть сила». Словно это могло удержать меня от того, чтобы дрогнуть или сбежать.

Дверь была тяжёлой, дубовой, с коваными петлями, и от одного вида её меня прошиб холодный пот. Там, за ней, собрались те, перед кем склоняли головы даже старшие храмовники. Те, чьи решения меняли судьбы, ломали жизни, открывали или закрывали пути к новым знаниям.

Я ждал. Каждая секунда казалась часом. Шорох одежды, удаляющиеся шаги, отдалённый звон колокола снизу. Всё казалось слишком громким в этой тишине. Мысли сжимали виски:

«Что я скажу? Что они спросят? И почему именно я должен туда войти?»

Сквозь щель под дверью тянуло холодом. Я поёжился.

— Заходи, Фабиан.

Я вздрогнул, услышав хрипловатый, но уверенный голос Вунда.

Зашёл. Встал у двери, не решаясь заходить дальше.

— Почтение… — хотел сказать громко, а получилось тихо, да ещё и голос предательски дрогнул. Остальное и вовсе растворилось в бормотании.

И вдруг вспомнилось — как Вунд, ещё будучи простым храмовником, отчитывал меня за испорченную рукопись: я пролил чернила на очень важный текст. Тогда казалось, что нет ничего страшнее. Сейчас — ничуть не легче. Глаза метались с одного лица на другое, и только голос Вунда, теперь уже старейшины, но с той самой железной интонацией наставника, вернул меня в реальность:

— Расскажи, что ты увидел в Око Ветра.

Голос дрожал, но я всё же рассказал. Всё, как было: рождение ребёнка, Мариэль, её колебания и слёзы, как разлетелся хрустальный шар, и про пророчество.

Когда закончил, четверо сидели неподвижно. Лица напряжённые, глаза задумчивые. Будто каждый утонул в собственных мыслях.

Первым заговорил Филис:

— Значит, дитя всё же появилось, все знаки указывают на пророчество — произнёс он глухо, нахмурив брови. Верховный маг, вечно склонный к тайнам, казался даже немного испуганным.

— И Око Ветра разрушено, — добавил Вунд, постукивая костяшками по столу. Его взгляд полоснул меня, как нож. — Такого ещё не бывало.

Он задержал на мне глаза, и я почувствовал себя мальчишкой, застигнутым за проступком.

— Я верю в знамение, — продолжил он. — Всё сходится: ребёнок, всплеск силы, пророчество Дюплона. Мы не можем закрывать глаза.

Ронус тут же дёрнулся. Стул заскрипел по камню, он ударил ладонью по столу.

— Сколько можно держаться за эти пыльные записи безумцев?

Филис вспыхнул, вскинулся:

— А сколько раз именно они спасали нас?!

— Спасали? — почти прорычал Ронус, мастер зачарованного оружия. Его голос был груб, как точильный камень. — Мы даже не знаем, кто этот ребёнок! Что, если это приманка?

Тут он чуть поддался вперёд и зашептал так, что я еле смог расслышать:

— Что, если враг подкинул нам это видение, чтобы отвлечь? Не говоря о том, что дитя может быть сыном императора!

Слова обожгли меня изнутри.

«А если и правда?.. Я ведь видел лишь то, что позволило показать око. А если истина — иная?».

В зале снова повисла тяжёлая тишина.

И тогда заговорил Дуглас. До этого он молчал, уткнувшись в книгу, но его тихий голос вдруг прозвучал особенно ясно:

— Возможно, Ронус прав. Возможно, Филис тоже. Если дитя — сын императора… — он сцепил пальцы замком и уставился в пол. — Даже без магии его появление станет бурей. Во дворце перегрызутся за каждую каплю его крови. Явно те, кто захочет власти, попытается его убить.

Он поднял голову.

— И ещё… в пользу Ронуса, я подтверждаю, что в последние годы со складов исчезли несколько артефактов. Кто-то слишком много знает. Нам нельзя сидеть сложа руки. Надо убедиться - пророчество это или приманка.

Филис сжал кулаки, но промолчал. Ронус выпрямился, скрестил руки на груди и тяжело дышал, словно сдерживая крик. Его явно задевало, что артефакты пропадали под его присмотром, а он так и не смог найти виновника.

И тогда заговорил Вунд:

— Если мы пошлём целый отряд храмовников, они сразу поймут. Нужен тот, кто не вызовет подозрений.

Он посмотрел прямо на меня.

— Фабиан.

Сердце ухнуло вниз. Я уже открыл рот, чтобы отказаться, но Ронус перебил:

— Он летописец, а не воин! Как можно доверить ему столь ответственное задание?

Его слова ударили, как пощёчина.

— Именно потому, что он летописец, — холодно возразил Филис. — Он за свою жизнь прочитал много книг. Он умеет читать знаки там, где остальные видят только буквы. Ни один храмовник не справится с этим лучше.

От этих слов я почувствовал гордость за свою работу. За наставничество Вунда — пусть и суровое.

— Ха! — Дуглас скрестил руки на груди и откинулся на спинку стула. — У любого алхимика больше шансов выжить, чем у него. Мои ученики явно поспособней будут. Или пусть выберут того, кто хотя бы меч держать умеет.

Взгляд был ледяным, и я почувствовал себя случайной кляксой, испортившей внешний вид свитка.

Его слова были верны, но обидны. Я проглотил обиду, как горькую пилюлю.

«Разве слово — не оружие? Разве не оно веками решало судьбы империй?»

И тут в спор вмешался Горд. Его голос гремел, как железо по камню:

— Я не доверяю быстрым решениям. Но если выбирать, то лучше отправить того, кого никто не будет подозревать. Летописец не вызовет подозрений. Тем более, он в курсе происходящего.

Он, нахмурившись, потёр переносицу и добавил:

— Однако… пусть идёт не один.

Ронус в ответ барабанил пальцами по столешнице всё сильнее, пока не заметил взгляды. Тогда сжал кулак и процедил:

— Я против. Но если решите иначе — пусть идёт. Только знайте: если это ловушка, крови на ваших руках будет больше, чем на моих.

Вунд поднялся. Его движения были медленны, но в них была власть.

— Решено, — твёрдо произнёс он. — Фабиан поведёт миссию: найти ребёнка и привести его к нам. Случайно или нет, но Око всё показало именно ему. И, быть может, он свидетель пророчества.

Как будто лёд сковал моё горло. Десятки лет в летописных залах — и теперь меня бросали в самую пучину событий.

«Но, смогу ли я? Что будет, если ребёнок погибнет по моей вине? Что, если я сделаю только хуже?»

Филис поднялся, подошёл и положил руку мне на плечо.

— Фабиан, — сказал он мягко, почти по-отцовски. — Я понимаю твое волнение. Не переживай, ты справишься.

Его ладонь была тяжёлой, как судьба, но голос — тёплый. Я почувствовал, как в груди рождается дыхание. Возможно, он наложил заклинание, но это не имело значения. Его слова дали мне уверенности.

— С тобой пойдут Морис, Астраиэль и Люриус, — со своего места добавил Вунд. — Их уже предупредили.

Я облегчённо выдохнул. Это звучало как спасение: рядом будут те, на кого я смогу положиться.

— Миссия тайная. Для всех вы паломники. Мы предупредим все наши гильдии, чтобы они помогали вам в пути. Корабль будет у перевалочного острова. Ждите его там.

Я кивнул, откланялся и уже взялся за дверную ручку, когда услышал:

— Постой.

Вунд подошёл, протянул жетоны храмовников и свиток.

— Это для любопытных. Жетоны — твой пропуск, свиток — твоя защита. Подписан каждым из нас. Ни один стражник не посмеет усомниться.

Он наклонился ближе, накрыл своей старческой рукой мою и шёпотом:

— Запомни: об этом нельзя знать никому, — его взгляд вонзился в меня, как клинок. — Ни единой душе. Даже твоим спутникам.

Я похолодел.

— Но… Морис, Люриус, Астраиэль… они же мои…

— Твои друзья? — Вунд усмехнулся, но в его усмешке не было тепла. — У храмовников нет друзей, семьи и близких. Только работа и исследования.

Я хотел возразить, но слова застряли в горле. Снова вспомнился смех Мориса, спокойный голос Астраиэля, язвительные замечания Люриуса. И обещание, данное на краю обрыва: «Не лгать».

Но глаза Вунда не оставляли выбора.

— Ты молчишь, — сказал он холодно. — Значит, понимаешь. И ещё: разбитое Око я тебе не прощу быстро. Искупишь, когда приведёшь ребёнка. Это — твоя миссия и твоё наказание.

Я покорно кивнул и вышел, прижимая жетоны и свиток к груди. В этот момент впервые почувствовал не только страх, но и гнетущее, липкое ощущение: будто на плечи мне повесили невидимую цепь.

Перед тем как встретиться с остальными, я зашёл в свою комнату.

Скрипнула дверь. Запах старых чернил и пергамента обрушился волной. Я начал копаться в вещах, судорожно перебирая то, что может пригодиться в дороге: дневник летописца, чернила, перо Вунда. Мешочек с монетами, который я хранил на случай… ну, как раз именно такой случай. Собирал машинально, но мысли же снова вернулись к Мариэль — к её колебаниям, слезам, к младенцу, спящему среди чужих вещей.

А ещё — к словам Вунда: «Даже напарникам не доверяй».

В мутном, от старости, зеркале я случайно поймал своё отражение. На меня смотрел худощавый мужчина с короткими, волнистыми светло-каштановыми волосами. Те, не ухоженно торчали в разные стороны. И голубыми глазами, в которых сквозила усталость. Тёмные круги делали лицо старше, чем было на самом деле. Кровавая рана на щеке выглядела болезненно.

Снаружи я держался уверенно. Внутри же дрожал человечишка, подглядывающий за чужой трагедией и боящийся быть уличённым.

Я мотнул головой, стряхивая с себя гнетущие мысли. Я и так задержался дольше, чем нужно. Одним движением застегнул рюкзак и уже шагнул к двери. Но вдруг остановился.

«Ой, чуть не забыл».

С полки я снял крошечную копию Великого Ока — жалкую, ничтожную, но всё же лучше, чем пустые руки. Спрятав его в рюкзак, я тихо вышел.

Глава 1.

Слишком разные.

Каменные ступени под ногами гулко отзывались эхом, пока я спускался вниз. На цокольном этаже в полутьме уже ждали двое. Их взгляды ясно говорили: ты заставил нас ждать.

Морис — коренастый, словно вырубленный из скалы, с руками, словно привыкшими к молотам и наковальне. Плечи – будто способны держать вес двух людей сразу. Коротко стриженные тёмные волосы блестели от влаги, а карие глаза сверкали упрямым огнём. Он был из тех, кто предпочитал решать дела кулаками, а не длинными речами. Обучал только прибывших храмовников владению мечом, щитом и всем, что могло защитить их жизнь.

— Неужели! Сказали же собраться быстро, — буркнул он, скрестив руки. — Я уж думал, ты испугался идти в паломничество.

Рядом стоял Люриус. Чуть сутулый, с русыми волнистыми волосами до плеч и аккуратной бородой. В руках — небольшой кристалл, который он постукивал пальцем, будто проверяя пульс. Камень лениво мерцал в такт ударам.

— А я говорил, — заметил он, не поднимая глаз. — Для летописца это свойственно — заставить всех ждать ради пары строк.

Я открыл рот, чтобы возразить, но сбоку послышался лёгкий шорох. На каменную стену опирался Астраиэль. Я вздрогнул. Он словно вырос из тени.

«Напугал… Вечно он так — сперва затаится, потом сделает вид, будто это мы не заметили. Наверное, это и правда черта всех лафаэлей».

Его белые волосы падали прямыми прядями, зелёные глаза — внимательные и спокойные — задержались на мне чуть дольше, чем хотелось.

Я кашлянул, пытаясь скрыть неловкость.

— Ну… теперь мы все вместе. Пора.

Они не двинулись. Люриус прищурился.

— Тебе не кажется странным, что выбрали именно нас? Обычно на такие задания отправляют горячих юнцов. А мы… слишком разные. И я всё ещё не вижу в этом паломничестве смысла.

— Да хоть паломничество, хоть прогулка! — резко отозвался Морис, хлопнув ладонью по камню так, что тот отозвался гулом. — Мне всё равно. Надо хоть ненадолго выбраться из этих каменных стен и подальше от кислых рож. А эти молодые даже держать корпус не умеют! Махают мечом, будто тяпкой по грядкам! Бездари!

— На дорогах редко встречается то, чего мы ждём, — спокойно заметил Астраиэль. Его голос был ровным, почти холодным. Но от этих слов по спине пробежал холодок.

Я промолчал. Знал слишком многое, но сказать не мог.

Морис фыркнул, стряхивая паузу:

— Хватит тут мяться, словно девица перед танцем. Пошли за припасами!

Кладовая встретила нас сыростью и резким запахом сухих трав, рыбы и вина.

Морис, как и ожидалось, хватал еду с аппетитом вояки: хлеб, вяленое мясо, сушёную рыбу, бурдюки с водой. Его жизнь всегда сводилась к простому и тяжёлому. Он не терпел долгих колебаний.

— Вот это — сила, а не твои книжки, — усмехнулся он, закинув на плечо мешок, который я едва бы поднял двумя руками. Он протянул мне кусок мяса. — Держи. А то твои голодные глаза нас по дороге сами сожрут.

Желудок благодарно урчал, пока я вцепился в мясо зубами.

— Ты хоть ешь иногда? У тебя руки тоньше верёвки. Ветер подхватит — и унесёт.

Я усмехнулся краем губ:

— Тогда привяжи меня к себе. Всё равно тащишь мешок, будто на войну.

— Ладно, привяжу, — проворчал Морис, но глаза смеялись. — А то и правда ветром сдует.

Астраиэль же выбирал вещи спокойно, точно, словно каждое движение заранее выверила сама природа. Он взял сушёные травы, мешочек орехов, бутыль воды. Ни крупицы лишнего.

Люриус копался в банках и узлах, проверяя их так тщательно, будто от этого зависела судьба мира.

— Да бери хоть что-нибудь! — ворчал Морис, но Люриус только криво улыбался и продолжал.

Я вытер руки о висевшую тряпку, достал дневник и записал первые строки о нашем пути. Чернильный флакон, что закреплялся на большой палец и не проливался — был настоящим чудом Люриуса.

Кончик пера завис над словами, которые я вывел до событий со сферой и пророчеством — любимая фраза Вунда:

«Слово — оружие мыслителя, а молчание — его щит».

Меня передёрнуло. Она будто пророчила мой путь.

Дальше по пути была оружейная. Морис первым протянул руку. Его выбор пал на тяжёлый двуручный меч, широкий, словно продолжение его руки. Два кинжала и метательные ножи улетели в мешок, а на пояс лёг точильный камень и моток верёвки.

Астраиэль молча взял лук и колчан. На мгновение из-под рубахи блеснул амулет-свистулька — он спрятал его так быстро, будто никто не должен был заметить.

Люриус же выбрал посох. Его пальцы задержались на свитках и каких-то флаконах, аккуратно укладывая их в сумку.

— А ты? — Морис покосился на меня. — Не думаю, что перо испугает разбойников.

Я пожал плечами. Капля чернил упала на страницу.

— Из меня боец никудышный. Может, удастся их уговорить.

Морис расхохотался:

— То-о-очно! Вижу, как ты пишешь: «Покайтесь, ироды, и я, Фабиан, запишу вас в хроники героями!»

Я захлопнул дневник, пробормотав чуть обиженно:

— Для разбойников есть ты. А я взял с собой «Ветерок».

— А, тот самый шар, который только и умеет, что злить тебя? — приподнял бровь Астраиэль.

Я замялся, не найдя слов.

— В дороге всё может оказаться полезным, — хмыкнул Люриус. — Но вот без карты мы точно далеко не уйдём. Кто-нибудь её видел?

Мы переглянулись. Никто.

***

На причале ветер хлестал в лицо, пахнущий солью и гнилыми водорослями. Лодка покачивалась, жалобно скрипя досками, и этот звук расползался по мокрому дереву, будто предупреждение.

Рюкзак тянул плечи вниз. В мутной глади я видел своё отражение: усталое лицо, морщины у глаз — словно прожил не пару бессонных ночей, а целую жизнь.

Мы сложили вещи в лодку и облачились в синие балахоны, приколов гербы Храмовых островов.

— Выгляжу, как монах-самоубийца, а не воин, — проворчал Морис, дёргая ворот, который явно душил его широкую шею.

— Ты бы и в короне смотрелся не лучше, — отозвался Люриус. Он тщательно поправлял складки, будто сама мысль о небрежности была для него мучительна.

Астраиэль натянул капюшон молча, и в этот миг мне показалось, что именно он единственный, кто готов идти до конца без лишних слов.

Мы уселись в лодку.

— Отправляемся, — коротко бросил Морис и занял место у вёсел. Его руки налились силой, и лодка с тяжёлым вздохом двинулась вперёд, разрезая туман.

Волны мягко покачивали нас. Берег таял, растворяясь в серой мгле. Я слушал, как каждое резкое движение вёсел с плеском бьёт по воде.

Морис, щурясь, поглядывал за борт:

— Вода мутная. В этой жиже и рыбы-то плавать не захотят.

Люриус устроился на носу. Его кристалл мерцал холодным светом, отражаясь в тумане.

— Хорошо, что мы не рыбы.

Астраиэль произнёс негромко, почти в шёпот:

— Не спеши. Вода одинаково голодна и до рыбы, и до человека.

Я скривился и тихо занёс в хронику:

«Каждый раз, когда он говорит такое, мне кажется, что это не я прочёл почти всю библиотеку».

— Долго ещё махать, или я зря руки натираю до крови? — Морис с трудом удерживал нетерпение.

Магический компас в руках Люриуса упрямо указывал на юго-запад.

— Четыре мили.

— А в кружках это сколько? — ухмыльнулся Морис.

— В кружках? — Люриус поднял глаза и чуть улыбнулся. — Два ведра пота.

Я качнул головой, усмехнувшись. Но улыбка вышла усталой, не настоящей. Тяжесть в груди и плечах не отпускала. Их шутки и слова лишь слегка сдвигали груз, но не снимали его.

Я, держа дневник на коленях, почти машинально, вывел строки:

«Мы слишком разные. Но, возможно, в этом и есть сила. Морис — кулак. Люриус — разум. Астраиэль — тень. А я… летописец, которому доверили судьбу мира».

Чернила ещё не высохли, когда лодка резко качнулась. Ветер завыл, будто смеялся.

***

Лодка мягко ткнулась в песчаный берег, и нас встретила влажная прохлада леса. Воздух был тяжёлым, пах мокрой землёй. В ушах ещё звенело от шума волн, но теперь вместо них слышался лишь скрип ветвей и редкие крики птиц. Ноги были мокрые от морской воды.

Морис первым выбрался на сушу. С гулким звуком он сбросил с плеча тяжёлый мешок, вытянул спину и шумно выдохнул.

— Наконец-то земля под ногами, — пробурчал он, разминая пальцы. — Хоть тоже мокрая, но лучше, чем кормить червей на дне.

— Если бы кое-кто не нагрузил лодку едой, как телегу зерном, — не удержался Люриус. Он поправил ремень с сумкой и скривился. — Ты бы ещё мельничный жернов прихватил.

Морис резко обернулся. В глазах сверкнула досада, но злости не было. Лишь усталость.

— Когда голод прижмёт, посмотрим, кто первым приползёт к моим запасам, — бросил он, потрясая мешком.

Я молчал, записывая каждую реплику, словно чужие слова могли заглушить мои собственные мысли. Чернила расплывались на влажной бумаге, но мне было всё равно.

Астраиэль остановился чуть поодаль и поднял взгляд к небу. Листья над нами колыхались, пропуская редкие, тонкие лучи света.

— Спорите, как дети, — произнёс он спокойно. — Лес не любит шума.

— А я не люблю лес, — хмыкнул Морис, двигаясь вперёд. Его сапоги чавкали в грязи. — В нём всегда что-то крадётся за спиной. Не знаешь, откуда прилетит стрела.

Астраиэль едва заметно усмехнулся, но в его голосе прозвучала тень:

— Стрелы не самое страшное.

По спине пробежал холодок. Его слова звучали так, будто он знал, о чём говорит.

Мы углубились в чащу. Шаги тонули в мягкой земле, птицы замолкали при нашем приближении. Влажный туман висел между стволами, превращая их в серые призраки.

— Здесь прошёл кабан, — вдруг сказал Астраиэль, наклоняясь к отпечаткам следов, оставленных на влажной земле.

Морис нахмурился, но шага не сбавил.

— Пусть идёт своей дорогой. Я ради забавы зверьё не режу. Но если решит вернуться — будет у нас ужин.

— Ты что, кабанов боишься? — прищурился Люриус, пытаясь поддеть его.

— Я не боюсь, — резко ответил Морис. — Но видел, как наёмники дохнут от кабаньего клыка, будто от клинка. Так что лишний бой лучше не искать.

Я задержался у дерева: на его корнях мелькали грибы с оранжевыми шляпками.

— Эти можно есть?

— Конечно, — сказал Люриус, не моргнув. — Один раз.

Морис хмыкнул, не удержавшись:

— Помню как-то целый отряд от таких грибов слёг. Сначала смеялись, потом визжали, а потом — тишина. Так что лучше не трогай. Но если не хочешь в паломничество, то дерзай.

Я поспешно отошёл от дерева. Сердце неприятно кольнуло: лес был красивым, но в каждом уголке таилась угроза.

Мы шли уже долго. Я вспомнил слова Вунда: где-то на этом острове должен быть перевалочный дом для паломников. Без него путь в Атриум был невозможен. Магический барьер, скалы и водовороты океана Душегуба не пропускали никого. Только особый храмовый корабль мог пересечь его воды.

— Где проводник? — спросил я вслух, чувствуя, как напряжение тянет спину.

И словно в ответ, туман впереди сгустился. Из белёсой пелены вышел старик. Сгорбленный, с тростью, в потёртом синем плаще. Его борода была всклокочена, но глаза — ясные и острые, слишком живые для такой развалившейся фигуры. Казалось, он видел нас насквозь.

— По поручению старейшин? — спросил он сипло. Голос без страха, без заискивания. Я поймал себя на мысли, что чувствую себя не в своей тарелке. Люриус тоже напрягся, не сводя с того взгляда. Старик был не так прост.

— Верно, — я протянул свиток.

Он пробежался глазами по знакам, коротко кивнул.

— Корабль задерживается. Ждите рассвета. Там найдёте очаг и кровати.

Указал тростью в сторону и, хромая, растворился в тумане.

Мы переглянулись. Морис пожал плечами, и мы двинулись в указанном направлении.

Домик нашёлся быстро. Тесный, холодный, пустой. Пахло пылью и затхлостью. Видно, людей здесь давно не было.

— Жилище для паломников, — пробормотал Люриус, входя первым. Он взмахнул посохом, и даже огниво не понадобилось: камин вспыхнул живым пламенем, словно ждал этого момента. Жёлтые языки света заиграли на стенах, разгоняя мрак и сырость.

Мы сложили свои вещи в углу, и комната сразу стала напоминать временное пристанище — скудное, но всё же убежище. Морис, едва сдерживая зевок, достал кусок вяленого мяса, разжевал за пару укусов и, даже не прожёвывая как следует, бухнулся на узкую койку.

— Тот, кто делал эту кровать, явно ненавидел людей, — пробурчал он, криво усмехнувшись. — Спал, наверное, прямо на камнях и мстил остальным.

Астраиэль пожал плечами, его лицо в отблесках огня выглядело бесстрастным.

— Может, он просто любил жёсткость.

— Или был таким же упрямым, как Морис, — добавил Люриус с тихой усмешкой.

Морис фыркнул, натягивая плащ на плечи:

— Я упрямый, потому что жив. В отличие от половины моих старых знакомых.

Я, пропуская мимо ушей их вечные перепалки, раскрыл дневник. Чернила блеснули при свете огня, и я вздохнул, готовясь к привычному ритуалу: только писанина могла хоть немного успокоить мысли.

— Вы не против, если я запишу кое-что?

— Пиши хоть моё похмелье, — пробормотал Морис, не открывая глаз. — Только храп не трогай. Хотя… если он будет последним в твоих хрониках, то пиши. Пусть будет честно.

— Это будет самая правдивая хроника, — спокойно заметил Астраиэль, и в его голосе не чувствовалось иронии.

Морис зевнул, закрыл лицо плащом и пробурчал:

— Ну и славно. Разбудите, если кто-то решит нас прирезать. — Через минуту он уже захрапел, будто по щелчку.

Мы втроём остались у огня. В комнате пахло копотью и сырыми досками, но огонь разливал по углам тепло. Я медленно выводил слово за словом, делая заметки о нашем пути, стараясь не задумываться о том, что именно я опускаю.

Люриус задумчиво ковырял угли кочергой, будто искал в них ответ.

— То, что отправили нас троих — понятно. Но ты, Фабиан… — он прищурился, в отблесках огня его глаза стали жёсткими. — Вот это загадка. Как Вунд тебя отпустил?

Я сделал вид, что его слова скользнули мимо. Но в груди неприятно кольнуло, будто ледяной осколок.

— В наказание. Я уничтожил Око Ветра.

— Что?! — Люриус и Астраиэль вскрикнули в унисон. Морис, даже сквозь сон, перевернулся на другой бок и захрапел громче, будто нарочно.

— Как это произошло? — голос Астраиэля дрогнул, но не от удивления. Скорее от напряжения. Его зелёные глаза впились в меня, как лезвия.

— Взял сферу… и она рассыпалась, — выдавил я.

— Просто так? — Люриус вскинул бровь, явно не веря.

— Столько магии в один миг! Любой бы растерялся, — поспешно добавил я. — Вы же сами почувствовали выброс.

Люриус нехотя кивнул. Маг его уровня не мог не ощутить такого взрыва энергии. Но в его взгляде оставалось сомнение.

Астраиэль не отводил глаз.

— Это поэтому ты выбежал из комнаты наблюдений, как ошпаренный? Я видел тебя. Ты выглядел потрясённым. Ты там что-то увидел?

Слова ударили сильнее, чем я ожидал. Горло пересохло. Рука сама потянулась к щеке. Порез саднил под коркой.

«Сказать? Вунд приказал молчать. Но мы же столько лет живем вместе. Что же делать?».

Внутри всё сжалось. На миг я представил, как выкладываю правду прямо сейчас — и камень тяжести слетает с плеч. Но вместо облегчения воображение принесло лишь страх.

— Это был просто шок, — выдохнул я слишком быстро. Слова прозвучали чужими, будто их произнёс кто-то другой.

Повисла тишина. Только потрескивание огня заполняло пространство.

Люриус наконец пожал плечами, будто решив, что сейчас не время.

— Что ж. Скоро рассвет — и корабль. Остальное потом.

Он улёгся на койку, натянул плащ и отвернулся. Астраиэль остался сидеть у стены, его глаза ещё долго блестели в полумраке.

Я один остался у огня. Усталость давила на плечи, но сон не приходил. Я глянул на написанное и вывел ещё несколько строк:

«Приказ Вунда. Я делаю, как он велел. Это долг. Морис поймёт».

Но буквы дрожали, будто сама рука отказывалась писать ложь.

Глава 2. Океан Душегуб

Проснувшись с первыми лучами солнца, я оглядел комнату — пусто. Так вот кто у нас ранние пташки. Я-то думал, что проснулся первым. Тихо выбрался наружу.

У причала стоял корабль, и я не поверил глазам: белые паруса гордо ловили ветер, золотые тесьмы и вырезанные руны на бортах сверкали в утреннем свете, а нос украшал таран в виде головы барана. Никогда прежде я не видел ничего подобного.

— Фабиан! Не стой истуканом, помоги с поклажей! — окликнул меня Морис.

— Уже иду, — ответил я и, схватив оставшиеся вещи, поспешил на корабль. Доски под ногами пружинили, пахло смолой и солью, канаты тихо поскрипывали.

На палубе сновали матросы, переговариваясь хриплыми голосами, кто-то ругался, кто-то смеялся. Молодой юнга с кудрями, шарахнулся в сторону. Бывший наёмник, видимо, уже успел нагнать на него страху.

В трюме я застал Люриуса и Астраиэля.
Первый устроился с кристаллом, что мерцал у него в руке, второй задумчиво в крошечное окошко. Он стоял практически неподвижно, несмотря на легкую качку.

Каюта оказалась тесной: два двухъярусных гамака, несколько деревянных бочек с непонятным содержимым и мотки верёвок, раскиданные по углам. Пыль висела в воздухе, а сквозь маленькие окошки пробивались косые лучи солнца.

Я прямиком направился к нижнему гамаку у окна, надеясь, что его никто не занял. Хотелось видеть океан, даже сквозь мутное стекло.

Напротив — Люриус, а Морис и Астраиэль без лишних слов заняли верхние койки.

Корабль поднял паруса и рванул прямо в воды океана Душегуба.

***

Первые дни мы привыкали к качке, тесноте и постоянному скрипу дерева. Всё сливалось в единый, вязкий шум: ругань матросов, скрип тросов, хлопанье парусов. Казалось, сам корабль жил отдельной жизнью — дышал, стонал, как старый безумный моряк.

Морис не упускал случая ворчать: то хлеб черствый, то вино кислое, то матросы «хлипкие, как дохлые котята». Он проверял снасти и узлы, словно капитан доверил именно ему командование. Иногда он шутил, но шутки были такими, что оставляли привкус усталости.

Люриус сидел с книгой или кристаллом, и я часто ловил его взгляд — тяжёлый, будто он спорил не только с текстом, но и с самим собой. Казалось, что кристалл шепчет ему что-то в ответ, а он отмахивается.

Астраиэль большую часть времени проводил на палубе, глядя вдаль. Как будто видел сквозь туман то, чего нам не дано. Иногда он, казалось, не слушает нас, а слушает сам океан.

Однажды вечером, когда мы поднялись подышать воздухом, Морис показывал нам, как правильно вязать морские узлы. Его загрубевшие руки двигались ловко и уверенно, даже в полутьме. Он ухмылялся, глядя, как я путаюсь в верёвках.

— С твоими петлями ты и сам себя повесить не сможешь, — буркнул он.

Люриус хмыкнул в кулак.

Я бы и сам хотел сделать лучше, но получалось, как всегда. И разочарованно размотал непонятный клубок.

— Давай лучше начнём с азов, — пробормотал я.

В голове невольно проскочила мысль:

«Как мне найти ребёнка, когда я не могу справиться даже с веревкой?»

Так незаметно пришло время обеда. Поварня встретила нас запахом варёной капусты, прогорклого жира и чего-то неразличимого, но точно не аппетитного.

— Эта баланда хуже болотной жижи, — скривился Морис, брезгливо мешая похлёбку в тарелке.

— Странно. Ты готов есть все, что плохо лежит. А тут видите ли, баланда, — сухо заметил Люриус, уткнувшись в свой кусок хлеба.

Я тоже не с восторгом смотрел на еду. На храмовых островах хоть и кормили пресно, но по сравнению с этим – божественно.

— В хронику это не запишу, — сказал я, пробуя на вкус серую жидкость.

Морис усмехнулся:

— Лучше запиши, что я первый сдох от стряпни, а не от меча.

— Ты не умрёшь, — спокойно сказал Астраиэль. — Но тошнить будет.

— Сплюнь! — ужаснулся Морис, и мы рассмеялись.

Но за смехом пряталось лёгкое напряжение. Никому не хотелось провести вечер, перевалившись за борт.

И тут нас накрыл шторм. Внезапно, с раскатом грома.

Небо раскололось вспышками молний, и каждый удар озарял палубу ослепительным светом, словно сам небесный огонь бил в море. Волны с ревом наваливались на борта, вода заливала палубу, а ветер рвал паруса, будто хотел выдрать их с мачт вместе с деревом.

— Всем наверх! — орал капитан. — Живо, чтоб вас не унесло штормом!

Мы рванули за остальными матросами. В трюме оставаться было невозможно: тьма, грохот бочек, крики — и всё это будто давило на грудь. Лучше погибнуть под небом, чем в темноте, раздавленный грузом.

На палубе царил хаос. Морис сразу вцепился в снасти и вместе с матросами начал тянуть канаты, удерживая парус. Тот трещал, как рваная ткань. Его лицо было залито дождём, но глаза горели — таким живым я его ещё не видел. Он кричал что-то грубое, ободряя людей, и те цеплялись за его силу, будто за якорь.

Люриус прижимал к груди кристалл, светящийся слабым голубым сиянием. Он бормотал заклинания, укрепляя магические руны на мачте и бортах. Его руки дрожали, губы посинели, но он не останавливался.

Астраиэль стоял у борта, полускрытый брызгами и тенью, и глядел в самую тьму. Казалось, молнии выхватывали из мрака очертания волн, а он различал в них нечто большее. Его пальцы держали лук — зачем, я не понимал, ведь стрелы тут были бесполезны. Но в его взгляде была сосредоточенность, которая пугала.

Я же… Я хватался то за мачту, то за бортик, лишь бы не улететь за борт. Помощник из меня был, как из шута император. В руках я был бесполезен. Канат только выскальзывал, кристаллов у меня не было, магии — тоже. Но оставаться внизу одному я не мог. Поэтому я стоял рядом, мокрый, дрожащий, и пытался хоть чем-то помочь — передать ведро, поддержать кого-то, закричать «держись!» в самый неподходящий момент.

Гром разрывал небо, корабль содрогался всем телом, и каждый удар молнии казался смертным приговором. Бочки в трюме катались туда-сюда, гремя, дополняя гром. Я слышал, как Морис орёт, перекрывая шторм:

— Тяни! Тяни, чтоб тебя! Или отправимся на корм рыбам!

Люриус стиснул зубы:

— Я стараюсь укрепить руны, но, если он продолжит орать, толку будет меньше, чем от дырявого паруса!

— Хочешь сам тянуть канат — милости прошу! — рявкнул Морис.

Я вцепился в мачту, чтобы не рухнуть, и слова сами сорвались с губ:

— Если мы умрём… хронику кто-то продолжит?

— Да никто твои каракули читать не станет! — хрипло засмеялся Морис, но смех тут же перешёл в кашель.

— Сам живи, и писать будет кому, — резко бросил Люриус. Но в его голосе было не только раздражение — там пряталась усталость и страх.

И тогда Астраиэль заговорил, тихо, почти шёпотом, но так, что его слова перекрыл даже гром:

— Волны… это не просто вода. Там кто-то движется.

Я почувствовал, как холод пробежал по коже. Ветер бил в лицо, дождь хлестал глаза, но в его голосе не было ни страха, ни сомнения.

— Что ещё за «кто-то»?! Это же шторм! — сорвался я.

— Штормы не зовут по имени, — сказал он.

— Если начнёшь свои байки, я брошу тебя за борт сам, — раздражённо бросил Люриус.

— Лучше он, чем я! — огрызнулся Морис, таща канат.

Я тоже хотел крикнуть, что он бредит, но в этот миг палуба качнулась так, что все повалились, и на секунду раздалась тишина. В эту тишину, сквозь гром и вой ветра, пробился низкий, гулкий звук.

Будто сам океан вздохнул.

И затем:

— Шантери…

Слово прокатилось по палубе, вошло в кости, прожгло мою голову. Звук был не человеческий — слишком глубокий, словно он рождался не из горла, а из самой бездны. У меня подкосились ноги, я чуть не свалился за борт.

«Не может быть…»

***

Мы сидели в своей тесной каюте, как в гробу, и ждали, когда шторм окончательно утихнет. Вода капала с потолка тонкими струйками, пол был мокрый и липкий, а доски стонали, как старик в лихорадке.

— Ну, если нас ещё раз так покрутит, я сам прыгну в воду и голыми руками остановлю эти волны, — проворчал Морис. Его волосы слиплись, лицо блестело от влаги, а глаза горели злым, но уставшим огнём.

— Не прыгай. Волны тебе будут не рады, — пробормотал Люриус, проводя ладонью по кристаллу. Тот засиял мягким светом, и через мгновение его одежда стала сухой. Подумав секунду, он махнул посохом — наши накидки тоже подсохли.

Я сидел на полу, держа на коленях дневник. Чернила расплылись по краям страниц, буквы в хронике слились в кляксы. Благо записи сохранились. Я бережно перелистывал, проверяя, что можно спасти.

«Шторм выдержали. Чудом. Но, мне же не показалось? Кто-то произнёс: «Шантери». Если я буду спрашивать, то остальные могут догадаться, что я от них что-то скрываю».

Я поправил на плечах тонкое холщовое одеяло, предусмотрительно оставленное командой. Усталость давила сильнее качки. Мысли путались. Этот шторм забрал мои силы, как незакрепленные бочки на палубе.

Астраиэль сидел у стены, спокойный, как будто всё происходило не с нами, а где-то в другой реальности. Его волосы подсохли быстрее всех, несмотря на длину — будто сама вода скатывалась с него.

Когда океан, наконец, успокоился и волны стихли, мы тоже выдохнули. Это испытание мы прошли. Пусть и с трудом.

Люриус сидел мрачный, теребил в руках свой кристалл. Синий свет то вспыхивал, то гас, отбрасывая на его лицо резкие тени.

Морис вернулся с палубы понурый. Похоже, корабельная баланда только дошла до него.

— Чёртова качка, — прошипел он, разваливаясь прямо на полу. — Если ещё раз блевану, то окончательно отдам океану не только ужин, но и обед.

Люриус лениво постукивал пальцами по посоху.

— Океан точно оценит двухразовое питание.

С сочувствием смотря на зелёное лицо товарища, я решил его немного подбодрить:

— Я запишу в историю: «герой Морис победил не шторм, а собственный желудок!»

Морис ухмыльнулся сквозь усталость:

— Пережил? Ещё бы немного — и шторм пережил бы меня.

Астраиэль метко кинул ему небольшой мешочек.

— Пожуй. Поможет.

Морис поймал и благодарно махнул головой.

— О, спасибо, ушастый! Хоть ты не зубоскалишь, в отличие от кое-кого.

— Океан всегда берёт то, что хочет, — спокойно ответил Астраиэль. — Хорошо, если ему хватит твоего ужина.

Лицо Мориса стало кислым.

Я отвёл взгляд, но внутри сжалось. Страх, что я испытал во время шторма, ещё сидел в груди. Но, когда он утих, в голове все равно еще бушевал шторм.

«Если я расскажу — то всё испорчу. А если промолчу — всё будет так, как задумал Совет. Я же правильно поступаю?..»

Сон не приходил. Я ворочался, пока не решился глотнуть травяного снадобья, которое дал Астраиэль. Горечь обожгла язык, вскоре веки потяжелели, но покоя оно не принесло.

Я резко открыл глаза, вырванный из кошмара. Грудь ходила ходуном, постель подо мной промокла от пота. Будто меня настигла лихорадка.

— Мариэль… Шантери… Долина Эдо, — прошептал я, сжимая кулаки. Видения терзали даже во сне.

В полумраке я заметил Люриуса. Он не спал. В его руках всё так же мерцал кристалл, освещая бледное лицо.

— Люриус, — позвал я шёпотом. — Ты тоже не можешь уснуть?

Он поднял взгляд. В его зрачках вспыхнул синий огонь.

— Я был на Большой земле только ребёнком, — сказал он тихо, словно признание само вырвалось.

— Ты переживаешь из-за воспоминаний? — осторожно спросил я.

Он покачал головой.

— Не совсем. Я многое начал забывать. Лица стёрлись. Даже магия не помогает. — Он говорил, будто сам с собой.

Потом вдруг посмотрел прямо на меня:

— Скажи, Фабиан, — голос стал неожиданно прямым, — как ты согласился на это путешествие? Ты столько лет просидел на Храмовых островах, а тут пошёл сразу.

Я сглотнул.

— Я же говорил. Это всё наказание за разбитый шар. Меня даже не спрашивали. Но в этом есть и хорошее. Вунд рассказывал, что в гильдиях есть книги, которых у нас нет. Особенно о пантеоне богов. Я… умираю от любопытства.

Люриус усмехнулся едва заметно:

— Дотошный. Прямо как мой отец.

— Он тоже был летописцем?

Улыбка исчезла.

— Нет. Он был магом. Как и я.

Я замер. Был.

Люриус провёл пальцами по кристаллу.

— Этот камень… всё, что осталось от него. Инквизиция казнила отца у меня на глазах. Для них маг, который не вступил в ряды империи — угроза. А он… отказался служить. Не захотел использовать силу против людей. Глупец! — он выдохнул. — Сейчас мог бы жить.

— Мне жаль… — прошептал я, чувствуя, как сжалось внутри.

Он резко посмотрел на меня. Взгляд стал тяжёлым.

— Забудь, что я сказал. Это не твоё дело.

Тишина повисла, плотная, как туман. В каюте слышался только лёгкий шум волн.

Мне показалось, что именно сейчас я должен рассказать Люриусу о пророчестве. Откровение должно было усилить связь между нами.

— Люриус… — начал я осторожно. Ты поделился со мной. И… я тоже должен. Так поступают друзья.

Он приподнял бровь, вопросительно глядя на меня.

Слова уже рвались наружу: про Совет, про Шантери, про то, зачем я на самом деле здесь. На языке вертелось признание, и внутри вспыхнула надежда — если я скажу, станет легче.

Но в ту же секунду что-то невидимое сжало горло. Приказ Совета — как кандалы. Я будто услышал холодный голос: «Никто не должен знать».

Грудь сдавило, дыхание стало рваным. Я отвёл взгляд.

— Я хотел сказать… — выдохнул я и сжал кулаки так, что ногти впились в ладонь. — Нет, ничего. Глупости. Усталость говорит.

Тайна давила сильнее шторма, вдавливала меня в подушку. Я не мог. Я всё ещё был пленником секрета — немым хранителем того, чего не смел произнести.

Сверху зашуршала ткань. Астраиэль высунул голову со второго яруса гамака:

— Инквизиция совершила ошибку, Люриус. Но не вся власть — зло. И не каждый маг — жертва.

Люриус громко фыркнул, но промолчал.

С другого конца Морис натянул одеяло на голову и пробурчал:

— Да что б вас! Инквизиция, Империя… Дайте человеку поспать. Завтра языками чешите.

Он так и не встал с пола. Я невольно усмехнулся. В его простоте было что-то отрезвляющее. Люриус, наконец, улёгся. Кристалл остался в ладони — тусклый, но живой свет его боли.

Я отвернулся к стене, чувствуя себя трусом.

—Доброй ночи.

Свет кристалла погас. Я остался в темноте, слушая гул крови в ушах и тихие волны за бортом. Тайна горела внутри, но приказ стоял над всем — крепче воли, сильнее дружбы.

***

На это раз я первым поднялся с кровати. Пару часов сна, но спать почему-то не хотелось. В каюте стояла тишина: ровное дыхание моих спутников сливалось с глухим гулом корабля. Я осторожно выбрался наружу, стараясь не скрипнуть половицей.

На палубе меня ослепило солнце. Горизонт был чистым, океан уходил в бесконечность, гогот чаек где-то высоко. Солёный ветер бодро бил по лицу. Я замер, вдыхая полной грудью. На Храмовых островах океан всегда скрыт туманом, а тут открывался поистине прекрасный вид. Бескрайнее величие, полная свобода от всего. В эти минуты, мне казалось, что я по-настоящему свободен.

— После каждого шторма всегда наступает штиль — пробормотал я себе под нос, не то в раздумье, не то в утешение.

Я ещё немного прошёлся вдоль борта, прислушиваясь к скрипу канатов и гулу волн. Потом вернулся в каюту.

Там уже царила жизнь: Морис сидел, жуя хлеб и вяленое мясо. Судя по виду, это были не наши запасы — с камбуза, похоже, что-то умыкнул. Увидев меня, он крикнул с набитым ртом и чуть не поперхнулся:

— Фабиан! Мы тебя не дождались.

Я остановился у двери.

— Ничего, я не особенно голоден.

— Да брось ты, — он махнул рукой, и бутыль с водой качнулась, ударившись о стол. — Садись, мы и тебе взяли.

Я опустился на лавку. Мясо было вкусным, однако хлеб был сухой. Но сама забота спутников делала его вкуснее.

После еды каждый занялся своими делами. Я устроился у окна с книгой, но мысли снова и снова возвращались к шару — маленькой версии Ветряного Ока. Его лично вручил мне Вунд ещё в годы учёбы.

«Сначала попробуй через это, — сказал он тогда. — Когда будешь готов, дам взглянуть в само Око Ветра».

Тогда моему счастью не было предела. Знания, что открывались передо мной, казались особенными. Ни с чем нельзя было сравнить.

Я провёл ладонью по его гладкой поверхности, словно по льду. Иногда я называл его «Ветерком» — глупое прозвище, но оно как-то прилипло. На миг мне показалось, что глубоко внутри мелькнула тень — крохотная фигура ребёнка.

Сердце кольнуло. Я резко отдёрнул руку.

Нет. Не сейчас.

Я раскрыл старые легенды, вдыхая сухой запах пергамента. Углубился в строки, надеясь, что те вытеснят тревогу. Но руки так и тянулись к шару.

Люриус сидел неподалёку, держа в ладонях кристалл. Его пальцы сжимали его так крепко, что костяшки побелели. Синие отблески играли на его лице, подчёркивая жёсткость взгляда.

— Опять смотришь на него? — осторожно спросил я, отвлекаясь от книги.

Он поднял глаза.

— Это не просто кристалл. Сил моего отца боялась вся инквизиция.

Я кивнул, не зная, что сказать. В его голосе не было жалобы — только холодная решимость.

Морис выдерживал тишины. Ножи один за другим звенели в его руках.

— Хоть бы нам разбойники подвернулись, — проворчал он. — Размялся бы. А то сидим тут, как тот старик на острове.

— Помолчи хоть раз, — резко бросил Люриус, не поднимая головы.

— Ага, чтоб вы тут совсем сгнили от скуки? — Морис ухмыльнулся. — Один читает, другой на камень таращится, третий в картах что-то ищет. Один я – живой человек.

Корабль качнуло, и ножи на его койке со звоном ударились друг об друга.

— Именно поэтому ты нам нужен, — спокойно сказал Астраиэль, не отрывая взгляда о карты. — Чтобы напоминать: мир всё ещё существует.

Морис чуть смутился, но отмахнулся:

— Ладно. Только не начинай свои мудрости.

Астраиэль провёл пальцем по линии берега:

— Если ветер не переменится, то прибудем раньше. Но побережье скалистое, портов мало. Это будет испытанием.

— Значит, путь труднее, — вырвалось у меня.

— Иногда трудный путь — единственный, — усмехнулся он.

Морис фыркнул и бросил точильный камень на стол.

— Да что вы всё о судьбе! Скал боитесь? Я один и не через такое проходил. Главное — не трусить.

Люриус поднял взгляд.

— Иногда умнее обойти, чем лбом прошибать.

Тот недовольно хмыкнул, но промолчал.

Астраиэль тихо вздохнул:

— Как всегда.

Пару мгновений царила тишина. Потом Морис снова не выдержал:

— Слышали, что говорят про императора? Вроде как он уже и не правит толком. Заперся в Золотом крыле и никого не принимает. Всё решает Совет. Или инквизитор.

— Болтовня, — скептически заметил Люриус.

— Болтовня-болтовня, — Морис ухмыльнулся. Но на корабле только об этом и судачили. — Мол, с башкой что-то не то.

Астраиэль поднял глаза от карты.

— Я тоже кое-что слышал. Что в Атриуме налоги растут, а жизнь простых людей тяжелеет. Торговцы жалуются: прибыль уходит, всё забирают в казну. В некоторых городах происходит беспредел. Стража всё чаще совершает самосуд.

Я нахмурился.

— Выходит, недовольство копится?

— Копится, — кивнул он. — И чем дольше тянется, тем сильнее вспыхнет.

Морис усмехнулся, но в его голосе прозвучала серьёзность:

— А значит, на улицу выползут воры и убийцы. Каждый захочет урвать себе кусок. В порту держите кошель ближе к телу.

Я посмотрел на Астраиэля. А ведь он сильно пострадал от одной такой шайки разбойников. Про его прошлое я знал больше, чем про других. Его нашли ребёнком, в клетке среди лафаэлей и зверолюдов, которых везли на продажу. Лафаэлька со стрелой в спине прикрывала его собой. На его повязке было вышито имя. Вунд тогда сказал: «Чудо, что он выжил». Я тоже так считал. Но сохранились ли в нём воспоминания? Не знал.

Астраиэль поймал мой взгляд и улыбнулся — спокойно, тепло. Будто видел во мне больше, чем хотел показать. Я отвёл взгляд. Иногда, казалось, он смотрит прямо в душу.

Морис в это время закончил точить ножи и принялся за меч. Скрежет металла нервно отдавался в ушах. Люриус всё сидел с книгой, но взгляд его давно скользил по строкам пусто, будто читал лишь для того, чтобы не слушать нас.

Я снова окинул взглядом товарищей. Если объединить силы, наш путь не будет безнадёжным. Но хватит ли у меня опыта, чтобы вести их вслепую? В этом я сомневался. Поэтому я просто отмечал их привычки и слабости, словно составлял летопись, которую никто никогда не прочтёт.

Так тянулись дни. Полторы недели слились в одну. Но я чувствовал — мы меняемся. Невидимое готовило нас к будущему.

Вдруг дверь скрипнула. Помощник капитана хрипло бросил:

— Скоро подходим к порту Ларсоль. Готовьтесь.

Не дожидаясь ответа, он ушёл. Мы переглянулись — и начали собираться.

Глава 3. Груз прошлого

Я всё же не удержался и достал «Ветерок». На фоне
Ока Ветра он действительно выглядел жалкой копией: мутный, со слабым свечением, будто в нём притаился полумрак. Я повертел его в ладонях и раздражённо выдохнул:

— Ну же… покажи хоть что-то.

Сфера нехотя ожила. Внутри заклубился туман, в котором проступили размытые очертания: высокая стена, телега и крошечная фигурка ребёнка. Детали ускользали, словно кто-то нарочно стирал их. Но главное я понял — мальчика увезли. Время уходило.

В этот миг за тонкой стеной каюты донёсся шум: крики докеров, лай собак, звон колокольчика на пристани.

«Неужели уже порт?» — мелькнуло у меня. Для экипажа этого корабля каменные скалы, что мы огибали, оказались лёгкой прогулкой.

— Ну что, друзья! — Морис вскочил, ухватил половину наших вещей и закинул их на плечо. — Добрались! Пора выдвигаться!

Мы поспешно собрали оставшееся и вышли на палубу.

Перед нами открылся город. Шум, толпы, разноцветные флаги на мачтах кораблей, лавки с вывесками, где красовались хлеб, рыба и ткани. Красные крыши домов сияли под солнцем, белёные стены ослепляли. Всё было ярче и живее, чем на Храмовых островах, и в сто раз шумнее.

— Вот он, запах жизни! — Морис вдохнул полной грудью. — Рыба, дым, жареное мясо… Эх, как я соскучился!

— Мне не по нраву, — буркнул Астраиэль, пряча нос в воротник.

— Привыкай, лафаэль, — усмехнулся Морис. — Это тебе не Храмовые острова. Здесь всё настоящее.

Капитан перекрыл его восторги громовым голосом:

— ПРИЧАЛИВАЕМ! Готовьтесь на выход!

Корабль ткнулся в причал. Матросы сноровисто закрепили канаты, и мы сошли на трап. Доски были скользкими, запах — тяжёлым: смесь помёта, тухлой рыбы и горячего дегтя. У меня едва не свело желудок. Морис же шагал первым, словно возвращался домой.

— Смотри, как ворочают бочки, — хмыкнул он, глядя на рабочих, которые грузили соседний корабль. — Как немощные дети.

— Зато бочки будут целые, — заметил я, стараясь дышать ртом. — Ты не грузчик, а бывший наёмник. Разница есть.

— Разница в том, что я умею и грузить, и бить, — ухмыльнулся Морис.

Мы двинулись в сторону рынка. Толпа гудела, торговцы надрывались, зазывали, где-то в переулке играла флейта. Воздух был густым, как дым, пахнул пряностями и потом. Но под этим фоном чувствовалась тревога: люди то и дело резко хватали детей за руки, оборачивались, словно опасались чего-то за спиной.

Люриус замер у лавки с кристаллами, его глаза загорелись, как у ребёнка. Правда, он быстро понял, что это простые стекляшки и потерял интерес. Морис же остановился, глядя на малыша, тянущегося за сладостью. Его мать смеялась, сунув монету торговцу.

Морис резко отвернулся.

— Эх… моя бы тоже так тянулась…

Я встретился с ним взглядом, но он, заметив это, пробился вперёд сквозь толпу, будто хотел убежать от моего сочувствия.

В этот момент к нам подбежала женщина. Лицо бледное, глаза безумные, дыхание рваное. Она вцепилась в рукав Мориса, едва не упав, словно хваталась за последнюю надежду.

— Помогите! Вы же храмовники! — её голос дрожал, срывался. — Мой сын… пропал!

Морис застыл. Его плечи напряглись, взгляд потемнел.

— Сколько лет? — спросил он хрипло, будто вопрос резал горло изнутри.

— Пять… — её слова обрушились, как удар молота.

Я видел, как побелели его пальцы, сжимавшие рукоять меча. Он моргнул, но не отвёл взгляда. Я знал — это не просто чужой ребёнок. В его голове ожила собственная дочь. Тот же возраст. Та же уязвимость. Та же потеря.

— Где вы его видели в последний раз? — мягко вмешался Астраиэль, будто опасался, что Морис сорвётся.

— На площади… я отвлеклась на миг. И он исчез! — женщина дрожала всем телом. — Я умоляю, верните его!

Люриус шагнул вперёд, его глаза загорелись напряжённым светом.

— Мне нужна его вещь. Любая.

— У вас… дар? — она ахнула, увидев кристалл в его руке.

— Да. Быстрее, — отрезал он.

Женщина трясущимися руками достала маленький деревянный кинжал. Потёртый, с засохшими пятнами краски, явно любимая игрушка. Вещь, которой ребёнок дорожил больше всего.

Люриус зажал её в ладони вместе с кристаллом. Камень вспыхнул, но свет колебался, гас.

— Он рядом, — прошептал маг, стиснув зубы. — Но что-то мешает.

— Мы поищем сорванца, — Морис говорил непривычно мягко, но голос дрожал. — А вы ищите там, где видели его в последний раз. Может, он засмотрелся на игрушки и уже сам ищет маму.

Астраиэль уточнил, где можно её найти, и мы двинулись в переулки.

— Твой кристалл может работать, как нюх собаки? — не выдержал я любопытства, пытаясь отвлечься от собственной тревоги.

Люриус задумчиво прищурился.

— Это больше работает, как нить, но иногда она рвётся. И тогда найти её снова становится очень сложно.

Мы обшарили улочки. Люриус держал кристалл отца, пытаясь уловить след, но свет то вспыхивал, то угасал. Я ощущал, как в груди поднимается тяжёлый ком — будто время утекает сквозь пальцы.

— Он где-то рядом, — процедил Люриус сквозь зубы.

— Если… он ещё жив, — тихо сказал Астраиэль.

Морис резко обернулся, глаза полыхнули.

— Замолчи!

Я сжал плечо Мориса, стараясь удержать его от вспышки, но он отдёрнул руку, будто обжёгся. Его взгляд метался, он будто не слышал нас — только собственные воспоминания.

— Он где-то рядом, но я потерял нить, — выдохнул Люриус, тряся кристалл.

— Как это ты потерял? — Морис двинулся на него, словно гора сдвинулась с места.

— Вот так! — огрызнулся Люриус. — У магии свои условия. Я не бог.

Мы топтались там больше двух часов. Морис становился мрачнее с каждой минутой, и я боялся, что в нём вот-вот что-то оборвётся. Синяки под глазами Люриуса становились всё темнее из-за непрерывного использования магии.

Я заметил кучу камней у стены. Не знаю почему, но меня словно потянуло проверить. Отодвинув пару булыжников, я увидел тёмную расщелину. Внутри темнела вода. И — смутный силуэт.

— Кажется, я что-то нашёл! — крикнул я.

Люриус поднёс кристалл, и тот мигом засиял ярче.

— Там.

Морис даже не думал. Он схватил верёвку с пояса, сунул мне.

— Ты худой. Спускайся. Живо!

Голос его дрожал, но это был не гнев. Это был ужас.

— Морис… — начал я, но Астраиэль перебил, глядя прямо в глаза:

— Сделай это. Для него.

Верёвка впилась в грудь, когда меня осторожно опускали вниз. Конструкция была шаткая, камни скользили и хрустели под ногами, казалось — вот-вот всё рухнет, погребя нас обоих. Дыхание сбивалось от сырости.

И вдруг — тихий всхлип.

На дне, по колено в ледяной воде, дрожал мальчик, обхватив колени.

— Это он! — заорал я. — Он жив!

Мальчик поднял голову, глаза блестели в полумраке. Губы посинели.

Я застыл. В голове пустота. Как его поднимать? Я никогда никого не спасал.

— Тяните! Тяните наверх, он у меня! — завопил я, схватив его мокрую рубашку.

Но никакого движения вверх не было.

Напротив — верёвка продолжала ослабляться. Я опускался всё ниже, в ледяной провал. Я встретился глазами с мальчиком. Он был слишком мал, чтобы понять, что происходит, но в его взгляде было доверие. И это доверие било больнее ножа.

«Не время паниковать, Фабиан, — сказал я себе. — Не перед ребёнком».

Я шагнул в воду. Она обожгла холодом, будто тысячи иголок вонзились в кожу. Мальчик поднял голову — огромные глаза блестели в темноте, ресницы были мокрыми. Я крепче прижал его к себе и извернулся, чтобы ухватить верёвку. Дёргал что было сил. Канат натянулся, и падение прекратилось.

— Всё хорошо, — сказал я, натянуто улыбаясь. — Там, наверху, дядя, он очень сильный. Нас вмиг вытащит.

Нас медленно начали поднимать. Мальчик хрипел, его кашель сотрясал всё тельце. Я чувствовал, как он слабнет у меня на руках. Мне вспомнились собственные болезни — тошнотворные, изнуряющие. Я стиснул зубы.

И вдруг верёвка резко дёрнулась вниз. Я едва не выронил ребёнка — нас снова тянуло в воду. Холод ударил в ноги, поднимался всё выше. Я захрипел, вцепился в канат, пальцы скользили по мокрой верёвке, обдирая кожу. Дёргал его, пока он снова не натянулся.

— Держись, малыш… держись! — выдохнул я сквозь зубы.

Я прижимал его к себе, толкал выше, к верёвке, но сверху сыпались камни. Гул усиливался, будто вся щель собиралась рухнуть разом. Один булыжник сорвался, ударился о воду рядом, обдав нас ледяными брызгами.

— Быстрее! Тат всё рушится! — завопил я.

Верёвка натянулась сильнее. Меня дёрнули вверх. Я стиснул ребёнка так, что он захрипел у меня на груди, вцепился мне в шею маленькими руками. Каждый рывок больно бил по спине, грудь сдавливало петлёй каната, дыхание сбивалось.

Вверх. Ещё… ещё… И вдруг — свет! Сильные руки ухватили нас обоих, вытащили из чёрной пасти. Я вывалился на камни, задыхаясь, с ребёнком, всё ещё вцепившимся в меня.

Я обернулся — и застыл. Морис стоял на коленях, держал руками огромный булыжник, не давая ему рухнуть. Жилы вздулись, лицо перекосилось от нечеловеческого напряжения. Камень скрежетал, медленно сдвигаясь вниз.

— Убирайтесь! — хрипел он. — Живо!

Астраиэль и Люриус схватили меня за плечи, потащили прочь. В ту же секунду Морис отпустил камень. И вся груда рухнула вниз, с грохотом засыпав щель.

Мы замерли. Сердце бухало в ушах, дыхание рвалось клочками. Астраиэль тихо тронул Мориса за плечо.

— Всё хорошо. Этот ребёнок жив.

Морис выдохнул, словно воздух вышибло из груди, и рухнул на колени. Закрыл лицо ладонями.

— Да хранят его Боги… — прошептал он.

Мальчик вцепился в мою рубаху, дрожал, не отпуская. Только теперь я понял. Он всё это время плакал, без звука, сдерживая всхлипы.

Мы молчали. Никто не решался нарушить эту тишину.

***

Позже Морис шёл позади нас, неся мальчика на руках. Его шаги были тяжёлыми, будто каждая ступень отдавала болью и воспоминаниями. Казалось, он несёт не только ребёнка, но и собственное прошлое. Мальчик, укрывшись у него на груди, не спускал глаз с лица бывшего наёмника — в этих глазах было столько доверия, что оно само по себе выглядело невыносимым грузом.

— Ему тяжело, — негромко сказал Астраиэль, не отрывая взгляда от Мориса.

— Если бы не он, мы бы и не искали так отчаянно, — добавил Люриус, задумчиво поглаживая посох. — Этот ребёнок обязан ему жизнью.

Я промолчал. Внутри что-то болезненно сжималось, словно у меня украли дыхание.

Когда мы вернулись на рынок, мать уже ждала. Она заметила сына и кинулась вперёд. Вырвала его из рук Мориса, прижала к груди так крепко, будто боялась, что тот исчезнет, если ослабит хватку. Слёзы катились по её лицу, смешиваясь с уличной пылью.

— Живой… Боги, живой… — шептала она, расцеловывая ребенка и не веря собственным глазам.

Она подняла взгляд на Мориса — благодарный, полный боли. Но он отвернулся, стиснув зубы, будто этот взгляд обжёг его сильнее любого удара.

— Не знаю даже смогу вам отплатить, — её голос дрожал. — Я… у меня ничего нет… но вы спасли моё сердце.

Морис покачал головой.

— Оплати заботой о нём.

Она опустилась на колени прямо в грязь. Но он резко поднял её за плечи, рывком.

— Встань. Не кланяйся мне. Я не святой.

Мальчик, всё ещё дрожа от кашля, глядел на него большими глазами.

— Дядя… спасибо.

У Мориса дрогнули губы, и он на миг задержал дыхание.

— Тут не я один постарался, — сказал он хрипло и кивнул в нашу сторону. — Видишь вот этого долговязого? — он мотнул подбородком в мою сторону. — Скажи и ему спасибо.

Мальчик перевёл взгляд на меня. Его глаза были тёплыми и серьёзными, не по-детски. Я смущённо улыбнулся. Сердце ёкнуло — странное чувство: радость и неловкость, переплетённые в один узел.

Он тихо прошептал благодарность, и тут же его сотрясла новая волна кашля. Я хотел было протянуть руку, но так и застыл, не зная, вправе ли.

— Возьмите, — Астраиэль подал матери небольшой пучок трав, перевязанный тонкой верёвкой. — Думаю, вам будет нужнее, чем мне. Это смягчит кашель.

Она кивнула, всё ещё плача, и прижала сына к себе ещё крепче. Мы проводили их взглядом, пока они не скрылись в толпе.

Морис же резко развернулся и пошёл прочь, не оборачиваясь назад.

***

Корчма гудела, словно улей. Воздух был густой, липкий: запах дешёвого эля смешивался с дымом очага, с гарью шкворчащего жира и потом тех, кто неделями не мылся. В углу, за длинной скамьёй, матросы орали песни, сбиваясь с ритма, и это резало уши похлеще ветра в шторм.

Мы уселись ближе к стене, где шум гасил камень. Люриус, весь бледный, вытащил кристалл и листок пергамента, который я ему одолжил. Его движения были судорожными. Чернила ложились неаккуратно — я видел, как дрожали его пальцы. Астраиэль, напротив, будто и не пил вовсе — скользил взглядом по залу, словно считал каждого, кто может к нам прислушиваться, кто опасен.

Морис заказал кувшин и осушил половину кружки залпом. Его лицо было мрачнее тучи.

— Ты слишком тихий, — не выдержал я.

— Ага, — криво усмехнулся он, стукнув кружкой о стол. —Пить хочу.

Но я видел — это не только жажда.

— Морис, — я наклонился ближе. — Ты ведь увидел в нём свою дочь, да?

Кружка застыла у его губ. Его взгляд метнулся в сторону. В углу хохотали рыбаки, кидая кости на грязный стол. Морис выдохнул, налил себе ещё, почти перелив через край.

— Не трогай.

— Ты не обязан всё держать в себе, — упрямо сказал я, чувствуя, как сжимается грудь.

Он выпил и склонился ближе.

— Знаешь, Фабиан… — его голос стал глухим. — Так получилось, что я выжил. Выживать — это хуже, чем умереть. Каждую ночь лица тех, кого я пережил, снятся мне. А днём видишь других — и ненавидишь себя за то, что жив.

Я сглотнул. Эти слова были словно шторм, в который мы попали.

Он опрокинул кружку, вино потекло по бороде, и Морис хрипло засмеялся. Но смех тут же сорвался, и голос стал тяжёлым, будто камни давили на язык:

— Сегодня впервые слышал, как ребёнок поблагодарил меня, — он криво усмехнулся. — И знаешь что? Я этого не заслужил.

Я хотел возразить, но он поднял ладонь:

— Ты, Фабиан, оставляешь след в истории. Этот вот, — он кивнул на Люриуса, — сверкает кристаллом, как маяком. А тот ушастый, — ткнул куда-то в сторону Астраиэля, — всё видит. А я? Только руками махать могу. Всё.

Астраиэль даже не обиделся. Спокойно ответил:

— Иногда одного удара достаточно, чтобы спасти целый мир.

Морис уже собрался огрызнуться, но замер. Налил ещё, залпом выпил, потом ударил кружкой об стол так, что дерево треснуло.

Астраиэль осторожно спросил:

— А какая она была?

— Была, — Морис специально подчеркнул слово. Голос его звучал бравадой, но глаза блеснули иначе. — Девочка. Пятилетняя. Вечно норовила залезть повыше и смотреть на мир сверху. Словно ей тесно на земле.

Он прикрыл глаза ладонью.

— Теперь она смотрит на мир вместе с богами.

Сердце у меня сжалось.

Люриус вдруг поднял голову от тетради, голос у него был хриплым:

— Если бы она жила… она бы видела, как всё меняется. Магия возвращается. Нужно только исследовать глубже.

— Исследовать? — Морис фыркнул, налил ещё, пролил половину на стол. — Ты, как мой батя. «Копай глубже». А потом — кровь, смерть. И кто в ответе? Никто.

Мы замолчали. Только крики и песни моряков наполняли воздух.

Я пододвинул к себе дневник. И почти не думая, вывел:

«Даже самые сильные носят в себе раны. И, может быть, именно они делают нас живыми».

Морис допил остатки, уронил голову на руки и быстро заснул.

Люриус в это время сидел, тяжело дыша. Под глазами тени стали глубже, губы потрескались. Он выглядел так, будто не спал неделями. В каждом его движении чувствовалась жуткая усталость, изнуряющая, как болезнь.

Мы с Астраиэлем переглянулись. Нужно срочно искать ночлег. Но пока можно было отдохнуть и тут.

Я накрыл Мориса балахоном. Он что-то пробормотал во сне, и я уловил лишь одно слово:

— Адель…

Я опустил голову. Даже во снах она была целым миром для него.

Глава 4.

Пламя и предательство толпы

Я сидел, слушая шум вокруг, и он бил по ушам, как гул корабельного трюма в шторм. Слова Мориса о лжи, его тяжёлое обещание «не скрывать правду» — снова врезались в память. Я посмотрел на него: в глазах усталость, в пальцах — дрожь, в голосе — вязкий осадок вина. Он тащил за собой груз прошлого, такой тяжёлый, что любая дорога под ним трещала. И всё же шёл.

«А я? Я тащил за собой тайну. Ту самую, что могла похоронить нас всех. Несправедливо. Перед ними, перед собой. И вот сейчас, за кружкой дешёвого вина, в этой гулкой корчме, я мог всё рассказать».

Я чуть тряхнул за плечо бывшего наёмника и начал:

— Морис, я…

Но договорить не успел.

Астраиэль вдруг резко выпрямился. Его глаза — зелёные, как грани изумруда — скользнули к двери. Мы обернулись. Там, на доске объявлений, молодой писец в сером халате прибивал новый листок. Молоточек стукал глухо, и с каждым ударом шум в таверне стихал, словно кто-то давил на горло всем сразу.

На жёлтом пергаменте крупно и жирно было выведено:

Разыскиваются:

Изменники, участвовавшие в бунте.
При поимке — казнь без суда.

Шум перерос в тишину. Рыбаки, ещё недавно хохочущие, переглянулись и перекрестились. Кто-то встал и выскользнул к выходу. Кружка, упавшая на пол, покатилась и замерла у сапога — на неё никто не обратил внимания.

Астраиэль побледнел, его пальцы вцепились в край стола так, что костяшки стали белее воска. Люриус же вскочил так резко, что стул с грохотом опрокинулся.

— Какого… — он задыхался. — Теперь нам конец!

Морис схватил его за плечо, встряхнул — кружки качнулись, едва не пролившись.

— Успокойся! Зачем им нас искать? Мы ведь простые храмовники.

— Храмовники?! — Люриус захлёбывался словами. — Да им будет плевать кто мы! Я помню тот день… с отцом! Всё начиналось точно так же! – Люриус опустил взгляд.

Астраиэль заговорил быстро, почти шёпотом, но в голосе звенел металл:

— Отсюда два пути. Назад на корабль — досмотр. Или ворота.

— А ворота ведут прямо через площадь, — глухо добавил Морис.

Повисла тишина. Каждый понимал: ничем хорошим это не кончится.

Люриус затряс головой, губы побелели:

— Что нам делать? Нужно скорее дойти до гильдии храмовников и укрыться там.

— Мы не успеем, — я поднялся, в груди словно что-то рвалось. — У меня есть мысль. Где-то рядом я видел прачечную. Там пар, там толпа, одежда матросов. Мы возьмём вещи, замаскируемся, выйдем незаметно.

Морис прищурился, усмехнулся уголком рта, но глаза оставались мрачными:

— Хм. А в твоей голове иногда мелькают здравые мысли.

Астраиэль кивнул. Его взгляд — холодный, словно зимний ветер:

— Если судьба ведет нас через площадь, значит, там мы и будем.

— Или будем висеть в петле, на потеху людям, — буркнул Люриус, и его голос сорвался на писк.

Я посмотрел на него. Этот страх был не просто страхом. Он был голым, детским, обнажённым до кости. И именно ради этого я должен был сказать правду. Но — снова промолчал.

Мы поднялись. Я хотел кинуть пару монет, но пальцы нащупали лишь пустоту. Паника холодной иглой кольнула в живот. Я торопливо обшарил карманы, ремни, даже сапоги — ничего.

«Колодец! — запоздало понял я. — Наверное, там уронил…»

Астраиэль уловил мой растерянный взгляд, кивнул, будто заранее знал, и выложил свои деньги. Монеты звякнули о стол, рядом остался недопитый эль. Тонкая нить спокойствия окончательно лопнула.

Мы вышли через заднюю дверь корчмы, в узкий переулок. В лицо ударил запах отходов, пьяных мужиков и города. Издалека доносился звон колокольчиков, лай собак, крики торговцев. Город жил — и одновременно умирал, потому что для нас каждая улочка теперь была капканом.

Астраиэль шёл первым — мягко, как тень, почти не касаясь земли. Морис, шатаясь, замыкал. Его ладонь лежала на рукояти ножа, пальцы скользили по ней, словно по спасительному кругу. Люриус держался рядом со мной, его дыхание было тяжёлым и рваным, как у человека, которого только что вытащили из реки.

Мы двигались осторожно, стараясь не привлекать взгляды.

В конце переулка я сорвал первый попавшийся плакат. Печать. Красный воск. Чёткие буквы:

ВСЕМ ЖИТЕЛЯМ ИМПЕРИИ

По велению Святого Отдела расследований еретической греховности, каждый обязан немедленно явиться для проверки документов и права пребывания на территории Империи в инквизиционный отдел.

Данный приказ обязателен для всех без исключения, вне зависимости от статуса, положения и рода занятий.

С сегодняшнего дня вводится комендантский час: от заката солнца и до рассвета. Нарушившие порядок подлежат допросу, а при сопротивлении казнь без суда и следствия.

Святой Отдел расследования наделяется верховным правом досмотра всех домов, производств и гильдий.

Каждый, кто уклонится от повиновения, будет объявлен изменником Империи.

24 день месяца лугового цвета, времени полного солнцестояния, 1125 год.

Святой Инквизитор

Аврелий Таурус

Я читал, а слова будто резали глаза. Комендантский час.

Казнь без суда. Изменники Империи.

— Это безумие… — выдохнул я. Горло пересохло, язык прилип к нёбу. — Почему старейшины не предупредили?

Ответ сам ударил в голову: дата совпадала с нашим уходом. Всплеск магии. Маги Империи ощутили. И Инквизиция ударила первой.

— Безумие… — эхом повторил Люриус, голос дрожал. — Мы храмовники! Мы неприкасаемые! У нас же жетоны. Так какого дьявола?

— Теперь это неважно, — глухо отозвался Морис. — Где прачечная?

— Там, — показал я рукой, но Астраиэль резко перехватил:

— Нет. Нам сюда.

Он повёл к низкой двери меж лавкой и кожевенной мастерской. Оттуда клубился пар, пахло мылом и щёлоком.

***

Прачечная встретила нас жаром и гулом. Женщины били мокрое бельё о камни, вода стекала в деревянные корыта. Воздух был густой от пара, глаза у всех затуманены усталостью. Они даже не подняли голов — лишь работали, будто во сне. Самое важное, что верёвки с влажной одеждой скрывали нас, заслоняя обзор.

Морис первым стянул с верёвки грубый кафтан матроса, натянул поверх себя. Ткань трещала, но скрыла его грудь. Я выбрал потёртую куртку и широкополую шляпу. Шар незаметно перекочевал ко мне за пазуху.

Астраиэль замер. Его белые волосы и уши торчали, как маяки. Я кинул ему тёмную повязку, он затянул её, мгновенно превратившись в худого подмастерья. Люриус стянул пару рубах, натянул одну на себя.

— Сними, — шёпотом бросил Морис, указывая на кристалл. — Спрячь. Хоть в грязь закопай, только чтоб никто не видел.

Пальцы Люриуса дрожали, он не хотел отпускать. Я коснулся его руки.

— Сейчас главное — выжить.

Он выдохнул, словно ломая себя, и убрал кристалл в рюкзак.

Мы засунули накидки к остальным своим вещам. Теперь, с баулами и в грубой одежде, мы походили на вернувшихся матросов.

Вдруг нас пронзил чужой взгляд: мальчишка-подсобник. Он замер, глаза круглые, рот приоткрыт. Я похолодел — вот-вот побежит за стражей.

Морис присел, сунул ему пару медяков прямо в ладонь.

— Ты обронил? – Подмигивая ребенку, Морис продолжил – Нас тут не было, ясно?

Он дождался кивка мальчика.

— Хорошо. А теперь беги играй!

Парнишка мгновенно спрятал монеты и отвернулся.

Мы вышли. Холод улицы ударил в лицо, словно ведро ледяной воды. Но не успели вдохнуть полной грудью, как впереди уже виднелась площадь.

Толпа кипела. Стражи в серых плащах двигались между людьми, цепкие взгляды скользили по лицам. Один задержался на нас. Люриус споткнулся, чуть не упал. Я, внутренне похолодев от страха, шагнул вперёд, заслонив его.

— Где можно купить южные специи? — спросил, как можно спокойнее.

Страж смерил меня взглядом, в котором было больше презрения, чем подозрения, сплюнул.

— Там, у южных ворот.

— Благодарю Вас.

Мы пошли дальше. Сердце било в висках так, что шум толпы сливался в один ритм.

На помосте готовили казнь. Верёвки, топоры, факелы. На табличке:

КАЗНЬ НАЧНЁТСЯ НА ЗАКАТЕ.

Люриус застыл, губы задрожали.

— Если стража нас заметит… Я… Я не могу!

— Сможешь, — твёрдо сказал Морис, сжал его за плечи. — Смотри на меня, и не сбавляй ход.

Астраиэль наклонился ко мне, шепнул:

— Если нас будут проверять, шанс почить очень велик.

Я кивнул. Толпа гудела. В центре узник, привязанный к столбу. Лицо в крови, рубаха клочьями, колени дрожали.

Инквизитор развернул свиток. Его голос разнёсся над площадью, звенящий, как церковный колокол:

— За использование запретной магии… за ересь против истинной веры… за отказ повиноваться приказам Святой Инквизиции…

Толпа восклицала. Кто-то выкрикнул:

— Сжечь его!

И крик подхватили десятки голосов. Другие же отворачивались, закрывали глаза. Женщина прижимала ребёнка к груди, старик судорожно перебирал чётки.

Рядом со мной Люриус побледнел так, что губы стали белее мела. Его глаза были устремлены только на узника, и я знал, что он видел сейчас не чужого человека. Он видел — отца, связанного у костра. И себя, мальчишку, который ничего не мог сделать.

— Нет… — прохрипел он.

Факел опустился в дрова. Сухие ветки вспыхли разом. Пламя взвилось и жадно лизнуло ноги узника. Он закричал —криком, в котором не осталось человеческого.

И вдруг, сквозь вопль, он выкрикнул слово. Слишком далеко, я не разобрал. Оно разлетелось по толпе, как запах горящего дерева. Люди качнулись, кто-то осел на колени, кто-то судорожно перекрестился.

Я зажмурился. Но звук прожёг уши: треск костра, визг, запах горелого мяса. Желудок скрутило. Ещё чуть-чуть, и меня бы вырвало.

— И это ждёт любого изменника, — прогремел инквизитор. — ТАКОВА ВОЛЯ ИМПЕРАТОРА!

Толпа завыла. Одни кричали от восторга, другие плакали.

Люриус стоял каменный, его плечи дрожали. Морис, стиснув зубы, опустил руку на рукоять меча и рванулся вперёд. Я едва удержал его за локоть.

— Стой! Из-за тебя мы все будем на эшафоте!

— Я отрублю ему голову! — зарычал он, но замер.

Астраиэль не отводил взгляда от помоста. Его пальцы едва заметно сжались на луке. Это не равнодушие — это расчёт.

— Уходим, — негромко сказал он и дернул меня за рукав. — Голову опусти, не привлекай внимания.

Я хотел кивнуть, но тут — тихий щелчок, будто капля упала на камень. Я обернулся. И похолодел.

Маленькая сфера, ранее спрятанная глубоко под курткой, покатилась по камням и засияла, отражая закатное солнце. Оно катилось под ноги ближайшему стражнику. Словно издевалось: тихо, медленно, но достаточно, чтобы десятки глаз обратились на нас внимание.

— Твою… — прошипел Морис, но было поздно.

— Что это такое?! — взревел кто-то из толпы. Люди шарахнулись, показывая пальцем.

— Тут артефакт магов! — выкрикнул страж.

Толпа взорвалась. Кто-то начал давить к выходу, кто-то, наоборот, ринулся ближе, чтобы разглядеть. Шум поднялся такой, что сам крик инквизитора утонул в нём.

Взгляд других стражников заострился. Толкнув Астраиэля в толпе, кто-то сорвал с него повязку. Люди обратили внимание на его острые уши и побелевшее лицо Люриуса. В этот миг всё рухнуло.

— Лафаэль! Это они совершили покушение! — рявкнул случайный свидетель.

Я попытался оправдаться и из рюкзака вытащил жетон храмовника, крича:

— Мы храмовники! Не заговорщики! Послушайте!

Но всем было наплевать на мои слова.

Куча стражников появилась из ниоткуда. Повылазили со всех щелей из каждой подворотни. Расталкивая суматошных жителей, они пробирались к нам. Инквизитор же кричал и показывал пальцем в нашу сторону.

Люриус вскинул руку с кристаллом, выпуская импульс защитного заклинания. Но его движения были рваными, слабость и усталость дали о себе знать. Сфера энергии ударила в щиты стражников, отбросив их на шаг назад, но они тут же сомкнулись снова.

— Уходите! Я прикрою! — сорвался он хрипло.

— Ты себя прикрой, а не нас! — огрызнулся Морис и, не дожидаясь, выхватил меч. Он пошёл в них прямо, с пьяной яростью, словно на ярмарочном бою: двуручный меч рассекал воздух и бил по щитам оставляя искры.

Астраиэль метнулся в сторону, выпуская стрелы. Его движения были холодны, отточены, но и я понимал: слишком много стражи, слишком.

— Фабиан! — крикнул Морис, кинув маленький кинжал в мою сторону — Слева, держи проход!

Я рванулся, едва не упав. Люди толкались, кричали, кто-то ударил меня локтем в висок, мир поплыл. Но я поднял оружие, чувствуя, как пальцы дрожат. Не умел я драться так, как он, и не владел магией. Но я должен был что-то сделать, иначе мы погибнем.

В этот миг я понял: что бы я не кричал или делал, никто не слушает. Решения принимаю не я.

Мы врезались в гущу схватки. Я слышал только лязг металла, крики, запах крови и дыма. Морис орал, словно зверь, прорубая путь, но его оттесняли, сбивали числом. Люриус закричал. Стрела вонзилась ему в руку. Посох вывалился из пальцев, покатился по брусчатке. Следом слетел рюкзак с плеча, и он рванулся за ним, но Морис схватил его за плечо.

— Живым будешь — найдёшь другой! — рявкнул он, поддёргивая его, будто мешок.

— Там мой кристалл! — захрипел Люриус, слёзы ярости блеснули в его глазах. — Это всё, что осталось от отца!

Я хотел крикнуть, что мы найдем кристалл потом, что нельзя останавливаться, но слова застряли в горле. В этот миг стена щитов сомкнулась перед нами.

— Назад! — крикнул Астраиэль, но было поздно.

Стена из щитов окружила нас, копья выдвинулись вперёд. Толпа ревела. Мы оказались зажаты, как крысы в клетке.

Морис взвыл и бросился грудью вперёд. Его меч опустился, поднялся, снова ударил. Кровь брызнула, крики заглушили всё. Но стражи навалились со всех сторон. Один, второй, третий — и вот уже его оружие выбито, а самого Мориса бьют в живот, сбивая с ног.

Я захлебнулся криком, но тут сапог ударил в грудь. Воздух вышибло, глаза заслезились. Меня скрутили, руки загнули за спину. Я бился, как мог, но холодный металл захлопнулся на запястьях.

В этот миг заметил сферу. Мой «ветерок», наш шанс найти Шантери. Он лежал на земле, едва светясь, словно насмехаясь надо мной. Я рванулся было к нему, но сапог снова врезался в живот. Боль ослепила.

— Не убивать! Они нужны живьем! — раздался грубый голос инквизитора. — Тащите их!

Последнее, что я увидел: Астраиэль исчез под лавиной тел, Мориса свалили на колени, а Люриус кричал, дергаясь в руках стражников.

«Учитель Вунд… я не оправдал ваших ожиданий…»

Мир рухнул в темноту.

Глава II: Разлом

Глава 5. Оковы судьбы.

Очнулся я на холодном полу тюремной кареты. Доски были не обтёсаны, пахли мочой и гнилью, а каждая щепка впивалась в кожу. Кандалы натёрли руки и ноги до крови, металл впивался в кожу с каждым толчком колёс. Лицо опухло, волосы свалялись, одежда была заменена на жалкие лохмотья. Словно вместе с ней с меня содрали и достоинство.

Воспоминания обрушились на меня, как лавина.

— Я не справился… Простите меня. Простите, старейшины…К чему такое наказание? Лучше бы я умер — прошептал я, не сдерживая слёз.

Ненависть к самому себе разрывала грудь.

«Зачем я пытался решать за всех? Кого я обманывал? Мне никогда не следовало принимать эту ношу».

— Фабиан… — едва слышно донёсся голос.

Я узнал его сразу. Люриус.

«Пресвятые семеро… он жив!»

Сердце запылало, я почти рыдал от облегчения. На миг я поверил во вмешательство всех богов сразу.

— Люриус… — хрипло позвал я, не скрывая слёз. — Люриус, ты живой!

Я повернул голову. Его руки были прикованы к верхним прутьям решётки, вытянутые вверх и растянутые в стороны. Кандалы намертво сжимали запястья, и кровь стекала по груди. Ноги крепко завязаны верёвкой. Голова безвольно повисла, но грудь всё ещё мерно поднималась. Он дышал. Только это давало силы не сломаться.

— Люриус… держись… мы выберемся… — зашептал я, но ответа не последовало.

Мысли метались к Морису и Астраиэлю. Их не было рядом.

«Что с ними? Они так же закованы или все же спаслись? А может уже на площади в огне? Нет, нет, нет Фабиан. С ними все в порядке».

Я убеждал себя, что они ушли. Что ищут нас. Что придут. Надежда в груди вспыхивала и тут же гасла, как уголь под дождём.

Карета тряслась по ухабам. Каждая кочка била в позвоночник, каждая трещина в досках отзывалась болью. Солнце палило сверху, превращая кузов в раскалённый котёл. Воздух вонял ржавчиной, потом и пылью. Путники на дороге косились на нас, будто на мертвецов. Замок на дверце бренчал при каждом толчке, как насмешка о свободе.

Я хотел пить. Горло жгло, желудок урчал, словно голодный зверь. Услышав цокот копыт, я с усилием поднял голову. Два всадника поравнялись с каретой.

— Ха! Смотри-ка, Эллиот, отродье очнулось! — визгливо рявкнул худой стражник, указывая в меня костлявым пальцем. Его кираса болталась, как чужая, на впалом теле. Лицо — кожа да кости, редкие жирные пряди по бокам головы, длинный нос с бородавкой. Пахло от него кислым потом и тухлым луком.

Он выглядел будто сбежал из балагана уродцев.

— Скоро тебя ждёт веселье, — глухо произнёс второй. Эллиот. — Сам Аврелий Таурус ждёт вас в столице.

Огромный, плешивый, с руками как дубовые балки. Лицо усеяно язвами, но тщательно выбрито. Через глаз тянулся старый шрам. Его взгляд прожигал, словно раскалённое железо. Глаза палача. В них не было ни капли святого, только животный взгляд.

— На, жри, псина! — худой расхохотался и кинул в меня пару чёрствых корок. Я, забыв о гордости, жадно схватил их и сунул в рот, не чувствуя ни плесени, ни грязи. Крошки застревали в горле, раздирали нёбо, но я жевал.

— Ешь, а то сдохнешь. Вы Таурусу нужны живьем, — прорычал здоровяк и сплюнул мне под ноги.

Я сглотнул, но сухость во рту только усилилась.

— Воды… — прохрипел я, едва дожёвывая.

Худой заржал, как гиена.

– Штеф! Да дай ты ему напиться, – с весельем посмотрел на меня Эллиот.

— Воды ему! На! Пей! — Штеф сорвал бурдюк и плеснул мне прямо в лицо.

Я, опускаясь на колени, вылизывал мокрые доски, собирал капли.

«Как низко я пал. Хуже собаки. Я был храмовником, давал клятвы, писал летописи о чести. А теперь ползаю в грязи ради жалкой капли воды».

«Учитель Вунд... хорошо, что ты этого не видишь…»

— Посмотри на него! Хуже рабского зверолюда! — заревел Эллиот, и слюна с его гнилых зубов брызнула в мою сторону. — Жалкая падаль!

— Ха-ха! Такие как он недостойны быть даже рабом! —Штеф плюнул прямо мне на спину, его смех пронзал уши.

Я закрыл глаза. Лучше слушать собственное сердцебиение, чем их гиенский смех. Но от слов не убежишь. Чтобы не сойти с ума, я вцепился в мысли о товарищах.

Морис… он жив. Должен быть. Он всегда выкарабкивался там, где любой другой уже лежал бы в могиле. Я помню, как старейшина Вунд впервые представил его: наёмный убийца, вор, человек, живший в крови. И вот он сидел рядом со мной, читал летописи. Он ушёл от бездны. Победил её. Я не сомневался — он сильнее нас всех.

А Астраиэль? Его спокойствие было надёжнее любой брони. Даже сейчас я представлял, как он ищет выход, как его глаза выхватывают из тьмы малейший шанс спасти нас. Мысль о нём согревала, будто слабое пламя в промозглой ночи.

От этого образа я даже улыбнулся. Губы тут же дёрнуло болью. Треснувшая рана начала снова кровоточить, но я не обращал внимания.

Я лег на доски поудобнее, на сколько это было возможно. Сон пришёл быстро, но был тревожным и рваным. Я оставался пленником даже во сне.

Так тянулась неделя. Мы с Люриусом превратились в тени самих себя: впалые лица, потрескавшиеся губы, пустые взгляды, в которых уже не отражался свет. Едой были объедки, иногда даже с плесенью; водой — мутная жижа, поданная в мисках. Желудок болел всё время. Испражнялись мы под себя.

Ночью нас выволакивали из повозки, натягивали мешки на головы и привязывали к деревьям, потом кидая ножи во что-то над головой:

— Разминайте кости, пока можете! У Тауруса такой роскоши не будет! — насмехался один.

— Ха-ха, а может и правда? — вторил другой. — Говорят, он любит наслаждаться криком людей. Медленно ломая каждую кость. Сначала пальцы, потом ноги… Представляешь? — он смачно щёлкнул пальцами, изображая хруст костей.

От слов стражи, мне становилось не по себе. Осознавая свою смерть, я прерывисто глотал воздух, тело немело и тряслось одновременно. Из последних сил я старался не думать над их словами, и пытался всевозможными способами отводить мысли.

Но летописец во мне не умирал даже в кандалах. Я всё же слушал, несмотря ни на что. Собирал каждую крупицу информации. Каждый оборванный звук, будто от этого зависела жизнь. В темноте каждый шорох, каждый смешок или кашель казался громче ударов хлыста.

— Говорят, на дорогах лафаэли объявились, — прошептал один, так что слова едва соединялись от страха. — Вот же чёртов лес…

— Да брось, — отмахнулся второй. В его голосе слышалось бахвальство. — Гарнизон в прошлый раз избавился от них. А если и нападут, то их же лес станет могилой. Ар`вен – лес мёртвых лафаэлей. Звучит!

— Ты так уверен? — третий фыркнул. — Доходили слухи, о том, что прошлый патруль бесследно исчез, остались только головы, нанизанные на ветки деревьев.

— Ха! — рассмеялся первый. — Пусть придут. Одного из этих ублюдков мы им первым и скормим, — он ткнул чем-то в мою сторону.

Я сжал зубы. Лафаэли… Если они нападут, в этой мясорубке мы с Люриусом точно схватим пару стрел. Я всё чаще смотрел на ржавый гвоздь, торчавший в углу повозки. Он мог стать шансом на спасение. Но каждый раз я отводил взгляд. Слишком мал шанс. Слишком велик страх.

Люриус держался хуже меня. Если я ещё мог гнать мысли в прошлое — к Храмовым островам, к Морису, к Астраиэлю, — то он же жил настоящим и прошлым: казнённый отец, та площадь, заточение. Казалось, он смирился с такой же участью. Его глаза, раньше светлые и внимательные, поблекли, стали почти стеклянными; взгляд потерял ту чёткость, что была у него раньше. Он почти не разговаривал — лишь иногда, когда тишина давила сильнее всего, сипло шептал:

— Отец… я… я, как и ты…

Я пытался утешать его, но слова застревали в горле. Он знал, что я не верю сам себе. Мы оба знали.

Чаще всего стражники обсуждали главного инквизитора – Аврелия Тауруса. Имя, от которого вызывало дрожь по всему телу.

— Таурус, — протянул один с придыханием. — Говорят, он сдирал кожу живьём и потрошённых скидывал собакам на съедение.

— Все не так! — возразил второй. — Он пленников заставлял жрать себя.

— Что вы городите? — вмешался третий. — Я лично видел: он одного в клетке держал до смерти, пока его заживо не склевали вороны. Вонь стояла невыносимая – и он, театрально сморщившись, заткнул нос.

— Его б желание, мы все бы были у него на столе, — с нервным смешком первый добавил.

— Это точно. Как свиньи у мясника! — смеясь ответил второй, и в его голосе зазвучала ядовитая радость. — Зато в столице за этих выродков нам точно дадут награду. Глядишь, попадём на милость самого Императора.

— Или, если повезёт, хоть останемся живыми, — стражник закончил фразу, побледнев.

Каждый раз, когда стражники заводили речь о пытках инквизитора, Люриус белел и начинал дрожать, будто мерз в ледяной воде. Он снова был тем мальчиком, оставшимся в полном одиночестве.

Прошло ещё несколько одинаковых, медленных дней. Ближе к вечеру мы пересекли бурную реку. Я слушал её рёв и впервые за долгое время испытал нечто похожее на тоску.

Река напомнила мне о доме, о Храмовых островах. Там, на скалистом берегу, в моменты прилива волны бились о камни так же яростно, как и эта река. Я почти слышал шум ветра. Чувствовал, соль в воздухе. И от этого тоска стала сильнее.

Через несколько километров дорога разветвилась, и стража решила устроить привал. Всё было как прежде: с нас сняли кандалы, натянули мешки на головы и привязали к деревьям. Мы были не людьми, просто очередным скотом, который везут к мяснику.

Я уже давно не спал по-настоящему и не ел нормальной пищи. Но в ту ночь пошёл дождь. Сначала робко застучал по листве, а потом хлынул стеной. Я раскрыл рот, и холодные капли начали стекать сквозь мешок, смачивая пересохшие губы. Дождь пах свежестью и запахом свободы.

Радость была такой сильной, будто я снова стал ребёнком, впервые получившим игрушку. Я хотел смеяться, плакать, благодарить богов за то, что они ещё помнят обо мне.

И тут — возня за спиной. Сквозь ткань мешка мелькали смутные тени. Доносились приглушённые голоса. Шёпот, нервный, быстрый.

«Что это? — пронеслось в голове. — Охрана перессорилась? Или зверь подобрался? Нет… слишком много голосов. И они мне не знакомы.».

Я напряг слух. Шёпот за спиной становился всё отчётливее. Не стражники. У тех речь всегда резкая, лениво-грубая. А здесь — тихо, торопливо, будто люди боялись, что их услышит сама ночь.

«Лафаэльский?»

Я замер, перестал даже дышать. Сердце билось так, что я боялся: его стук выдаст меня.

— Люриус? — хрипло позвал я. Горло саднило от вечных криков. Было похоже, что сорвал голос.

Но тот не ответил. То ли без сознания, то ли отвечать не было сил.

Вдруг кто-то из стражи загоготал, пнув по костру. Вонь горелого сала и мокрой шерсти ударила в нос. Я почувствовал, как мешок на голове пропитался дымом.

— Слышь, Маркус, слышал? В кустах кто-то есть! – взяв меч в руки осторожно произнес стражник.

— Да ну? — хриплый смех. — Ты бы поменьше пил! Уже и чудится всякое. – смех стал еще громче.

И вдруг, поверх смеха и треска костра, я уловил едва слышный звук. Звук натянутой тетивы. Сначала одна, потом несколько. Мгновение — и ночь рванула ужасающим криком.

Свист стрелы. Я услышал, как кто-то упал в костёр, судя по запаху палёного мяса, смешавшийся с гарью. Другой захрипел где-то неподалёку. Паника охватила лагерь. Крики, звон мечей, визг лошадей.

Тишина. Крик Люриуса в момент удара грома. Пронзительный, полный страха, он прорезал шум дождя и эхом прокатился по лесу. Шума битвы продолжился с новыми, более яростными звуками. Я дёрнулся, пытаясь разорвать верёвки, но сил не было. Это не может быть совпадением. Из горла вырвался лишь сломленный шёпот:

— Люриус…

И тут верёвки ослабли. Я рухнул на землю, мешок с головы соскользнул наполовину. Зажмурился от яркого пламени костра, а потом увидел их.

Лафаэли.

Они двигались, как тени в свете огня. Стальные клинки скользили в руках, словно продолжение тела. Волосы сверкали мокрым серебром под дождём, глаза горели. Один из них прыгнул прямо через костёр, ударил так, что стражник рухнул, не успев даже вскрикнуть. Другой стрелял из короткого лука почти в упор, и каждое движение было точным, холодным, будто он давно отрепетировал эту бойню.

— Вставай, Дортен! Вставай! — чей-то голос прорезал гул боя, но вскоре захлебнулся в стонах и стих.

— Вот они! Руби в голову! — услышал я знакомый крик Штефа. — Эти ублюдки нас не возьмут!

— Лекаря! Позовите лекаря! Кто-нибудь, вытащите стрелу! — другой заорал в панике, но вскоре его крик перерос в предсмертный хрип.

Я почти не двигался. Силы оставили меня, веки смыкались, дождь заливал глаза. Мир плыл. Крики становились всё реже, звенящий гул стали прекращался, пока не затих совсем. Остались лишь стоны да потрескивание тлеющей повозки. Угли горели красным пятном во мраке.

Чьи-то шаги приближались. Я захрипел:

— Нет… стойте! Я ваш верный пёс… не бейте…

Крепкие руки подхватили меня. Сопротивляться не было сил, и я полностью отдался этому неожиданному теплу. В изнеможении я прошептал:

— Мама…

Дождь бил по лицу. Шаги гулко звучали в груди. Темнота легла на глаза.

***

Я возвращался к жизни рывками: то вспышка боли, то гул голосов, то вязкая пустота. Лишь постепенно понял — раз чувствую боль, значит, ещё жив. Грудь и ноги горели, будто их прижигали раскалённым металлом. Каждый вдох отзывался в ранах, и только когда кто-то менял повязки, жгучая мука ненадолго стихала.

Сквозь этот туман я увидел её. Женский силуэт — размытый, но сияющий, как светлячки ночью на поляне. Она наклонялась надо мной, капала на раны густую, тёплую жидкость, пахнущую травами, смолой и влажной землёй после дождя. Капли впитывались в кожу, и я ощущал, как раны будто стягиваются, быстрее, чем должно быть.

Её шёпот звучал тихо, ровно, словно заклинание, и вдруг поверх него прорезался знакомый мужской голос:

— Ты ранен слишком глубоко, — он словно переводил её слова, придавал им смысл. — Человек на твоём месте не поднялся бы и через месяц. Но лафаэльские снадобья ставят на ноги даже почти мёртвых.

А потом — уже мягче, почти шёпотом:

— Держись, Фабиан. Ты выкарабкаешься.

Слова доходили до меня, как сквозь толщу воды. Тьма закрыла всё, утащила в беспамятство.

…Я снова открыл глаза. Солнечные лучи пробивались сквозь окно. Попытался подняться с кровати, но резкая боль пронзила грудь, будто молния ударила в самое сердце. Со стоном я рухнул обратно, сбитый дыханием. Голова оставалась мутной, в висках гулко стучало. Но лежать без движения, не было желания и спокойствия.

Стиснув зубы, я опёрся о край кровати и рывком поднялся. Воздух обжёг лёгкие, грудная клетка расширилась с мучительным хрустом, и я едва не закричал. Под ладонями — бинты. Меня перевязали.

«Кто? Когда?»

В памяти всплыло обрывистое воспоминание. «Кто была та женщина?»

На ногах тоже повязки, влажные от крови. Мир плыл, стены ходили ходуном. Я заставил себя осмотреть комнату: низкий потолок, печь, стол со стульями, кресло у стены. У окна лёгкий тюль, сквозь который солнце рисовало блеклые узоры. За стеклом деревья казались чересчур зелёными. Всё выглядело слишком тихим, слишком красивым, чтобы быть правдой.

И всё же — уютно. Как дома. Непривычное чувство безопасности, будто ненадолго вернули в забытое детство.

Дверь со скрипом отворилась. Я не сразу решился повернуться — любое движение отзывалось болью.

— Проклятье! — вырвалось у меня.

— Фабиан. Не рано ли ты поднялся? — знакомый голос разрезал тишину.

Сердце рухнуло в пятки, потом забилось так яростно, будто кузнечные молоты обрушивались на грудь.

— Астраиэль? — выдохнул я одними губами.

— Это я, — мягко ответил он. — Ты проспал шесть дней. Мы всерьёз боялись, что ты так и останешься спать вечно. Но всё обошлось.

Глаза защипало. Слёзы потекли сами, я с трудом выдавил улыбку.

— Астраиэль… Я так рад… что ты жив…

Я попытался шагнуть к нему. Ноги подкашивались, дыхание сбивалось, словно тело моё было чужим. Доска под ногой скрипнула, и я рухнул вперёд. Удариться о пол я не успел: крепкие руки подхватили меня. Какое-то дежавю.

— Осторожнее, — тихо сказал Астраиэль, удерживая меня. Его руки были сильными, но движения — бережными. Он помог мне подняться и усадил обратно на постель. — Ты ещё слишком слаб для подвигов.

Щёки загорелись от стыда. Я отвёл взгляд.

— Прости… даже стоять не могу. Жалкое зрелище.

— Жалким ты не был никогда, — твёрдо произнёс он, положив ладонь мне на плечо. — Мы все были на грани. Но ты выжил. И этого достаточно.

Я сглотнул ком в горле.

— Остальные? — спросил я, едва дыша.

— Морис крепкий малый, — уголок губ дрогнул, будто намёк на улыбку. — Всего через пару часов уже пришёл в себя. Видел бы ты, как он набросился на еду. А вот Люриус… — он замолчал.

Сердце у меня ёкнуло.

— Он жив? — голос сорвался.

— Ему досталось больше всех. Но он жив. Сейчас его лечат лариаэли у Древа Жизни.

На миг я закрыл глаза и впервые за эти дни вдохнул свободнее. Живы. Все они. Это было единственным, что имело значение.

— С ним всё будет хорошо?

— Не волнуйся. Лариаэли знают своё дело. Лучше подумай о себе. У тебя сломаны рёбра, изрезаны ноги и разбита голова. — Он говорил спокойно, но в этой ровности слышалась забота.

Я осторожно коснулся повязок. Под пальцами — влажное пятно, и тут же вспыхнула боль, заставив меня застонать. Кровь. Мне стало дурно.

— Отдыхай. Скоро к тебе зайдёт Нари’илла. Она принесёт еду, воду и перевяжет тебя. А мне пора. Я навещу тебя позже.

Он уже поднялся, но я, с трудом подняв руку, задержал его:

— Подожди! Где мы? Что случилось во время бойни? Кто нас спас?

Астраиэль обернулся. Он некоторое время молчал, будто взвешивая каждое слово. Потом сказал:

— Мы в деревне лафаэлей. В Элариэнн. Они спасли нам жизнь. Тебя, Люриуса, Мориса… всех. Но спасение имеет цену.

— Какую цену? — сердце болезненно кольнуло.

Астраиэль перевёл взгляд на окно.

— Имперцы всё чаще рыщут в этих землях. Лафаэли боятся, что деревню найдут. Поэтому в обмен на приют и лечение они просят… помощи. Мы должны добыть сведения о передвижениях имперцев. — Он говорил ровно, почти холодно. — Так они проверяют нас. Так они решают — доверять или нет.

Я сжал кулаки.

— То есть мы… платим кровью за собственное спасение?

— Именно, — спокойно ответил он. — Но у нас нет выбора. Таковы реалии войны.

В его голосе звучала усталость, скрытая за привычной твёрдостью. И я понял: он уже успел выслушать угрозы, подозрения, обвинения. Он держал нас на плаву, пока мы лежали без сознания.

Я хотел сказать «спасибо», но слова застряли в горле. Он уже уходил.

— Отдыхай. Скоро разговоров будет слишком много.

Он тихо вышел, оставив меня в молчании. Но покоя не было. В голове вертелись слова: «колыбель жизни», «лариаэли». Зачем лафаэли напали? Мы всего лишь храмовники, пленники. В летописях я читал, что часть лафаэлей присягнула императору Авенсису Кларксу и служит Империи. Они бы не рискнули атаковать тюремный конвой. Тогда кто? Заговор? Переворот?

Мысли снова вернулись в реальность.

«Ту женщину зовут Нари’илла? Интересно, какая она?..»

Я пытался искать ответы, но силы уходили. С этими мыслями незаметно уснул.

***

Когда я открыл глаза вновь, за окном уже сгущались сумерки. Тёмное небо хмурилось, а мелкий дождь барабанил по крыше, словно тысячи мелких пальцев отбивали свой ритм. В комнате потрескивала печь, наполняя воздух мягким теплом и запахом хвойных дров. На тумбочке стояла тарелка супа и стакан какого-то снадобья.

Живот сжался от голода. Я жадно накинулся на еду. Суп оказался простым, но вкусным — с кореньями и травами, в которых чувствовалась рука мастера. Всего несколько ложек растопили во мне холод и усталость. Осторожно сделав глоток лекарства, я ощутил, как тепло разлилось по телу, и боль отступила, уступая место лёгкой горечи во рту.

Дверь отворилась. Я поднял глаза — и замер.

В комнату вошла лафаэль. Та самая женщина, силуэт которой я видел сквозь полусонный туман. Теперь рассмотреть её удалось яснее.

Высокая, в длинном светло-зелёном платье с вышивкой, в венке из свежих листьев. На запястьях — браслеты из тонких ветвей, будто они проросли прямо на её коже. Волосы сияли, словно золотая пшеница, а глаза… глубокие, зелёные, будто сам лес смотрел на меня.

Я не мог отвести взгляд. Лицо налилось жаром, ладони вспотели.

«Перестань, Фабиан, — одёрнул я себя. — Ты храмовник. Тебе нельзя. Это испытание, искушение. Не смей поддаваться».

Но отвести глаз всё равно было невозможно.

В руках у неё был деревянный поднос: глиняная миска с отваром, перевязочный материал, пузырёк с каким-то снадобьем. Она шагала тихо, словно не хотела тревожить ни меня, ни стены этого дома.

— *Lirae siraë! Nomenarë liaë Nari’ïlla*, — сказала она, заметив мой взгляд. Голос — низкий, с певучим оттенком, но твёрдый.

Приветствие я понимал. Астраиэль потратил немало времени, объясняя, как звучит правильно, но, несмотря на это, я так и не мог произнести его без искажений. Слова застревали на языке, как камни в горле.

Я кивнул, глотнув сухим горлом. Имя отозвалось в памяти — Астраиэль называл его. Значит, именно она вытянула меня с того света. Сердце дрогнуло, дыхание сбилось. Я почувствовал странное сочетание облегчения, уважения и лёгкого трепета.

Она поставила поднос на стол и подошла ближе. От неё пахло свежесобранными травами, дымом костра и чем-то горьким, смолистым. Я невольно задержал дыхание: запахи были непривычны, резки, но почему-то успокаивали.

— Фа… Фабиан, — её голос прозвучал с запинкой, как будто она выговаривала непривычное имя. — Ты… больной. Я… помогать.

Я моргнул, не сразу осознавая: она говорила на общем. Но её речь была такой же ломаной, как моя на лафаэльском. Мы словно встретились посередине.

— Я понял, — кивнул я медленно.

Она присела рядом, достала нож с костяной ручкой и ловко разрезала старые бинты. Я зашипел от боли, сжимая ладони в кулаки.

— *Tihë*… — тихо сказала она, подыскивая слова. — *Bole*… уйдёт.

От её прикосновений исходило тепло. Она наложила новые листья на раны, пропитанные чем-то влажным и терпким, запах — утренний лес, смола и дождь одновременно. Я дернулся, когда холодно-тёплая ткань коснулась свежей раны.

Сложив остатки в корзинку, она достала из сумки глиняный пузырёк и разогрела густую мазь в ладонях. Нежные руки скользили по моим ранам, плавно, почти осторожно. Я поморщился — лекарство попадало в незажившие порезы, жгло, но я не мог вырваться.

— Это… — я попытался вспомнить лафаэльское слово, которое учил с Астраиэлем. Пальцы судорожно сжимали край кровати. — *Miraelith*?

Нари’илла подняла на меня глаза, удивлённые и одобряющие сразу.

— Да! *Miraelith*. Боль. Ты знаешь? — в её голосе мелькнула радость.

— Немного, — признался я. — Астраиэль учил. Но, говорить трудно. Голос… не так звучит.

Она мягко улыбнулась, будто поняла больше, чем я сказал.

— Люди… другие. Голос… другие связки, — пояснила она, запинаясь. — Но… можно. Медленно.

Я сжал зубы, когда она, аккуратно смазав рану, снова замотала всё бинтом. Боль была резкой, но терпимой; внутри что-то растаяло — смесь страха, доверия и странной благодарности. Всё же, собрав силы, я попытался:

— *Noriel… saelaë.*

— Спасибо, — перевела она тихо, и в её глазах блеснуло что-то живое, настоящее. Я замер, чувствуя, как этот взгляд согревает меня в глубине души.

Она ловко собрала свои вещи. Уже у двери обернулась, взглянула на меня и одарила мягкой улыбкой.

Я пытался подняться, чтобы сказать что-то в ответ, но вместо слов получилось лишь кивнуть. Словно язык предательски отказался служить.

Следуя любопытству, я приподнялся и выглянул в окно ей в след. Стекло было грязное и мутное, но сквозь него я увидел, как её остановил Астраиэль. Они заговорили, сперва спокойно, а потом, словно тонкая нить обрывалась, Нари’илла расплакалась и спрятала лицо в ладонях.

Астраиэль, обычно сдержанный и непроницаемый, начал медленно гладить её по голове, его лицо стало хмурым. В этот момент я ощутил странную смесь ревности и беспомощности.

Кто они друг другу? Родственники? Друзья? Или… ближе?

Мысль задела больнее, чем я ожидал, и я тут же попытался отогнать её, не желая признавать даже себе, что что-то внутри зацепилось за это чувство.

Я не знал, о чём они говорили, но в груди что-то ныло, будто меня оставили за пределами доверия.

Когда двое скрылись из виду, я схватил еду и быстро утолил оставшийся голод. Потом перевернулся на бок, чувствуя, как тело дрожит от усталости и остаточной боли.

Печь догорала, но тепло сохранялось надолго. Факелы бросали золотые отблески в темноту, а я лежал, закрыв глаза, ощущая одновременно покой и внутреннюю тревогу.

Передо мной снова вставал её образ — светлые волосы, мягкие руки, прикосновения, от которых я словно растворялся. Никогда мне не было так хорошо. И никогда не было так страшно признавать это.

Неизведанные чувства, ранее чужие, ворвались в меня, и я, бессильно сопротивляясь, провалился в сон, где она была рядом, мягкая и нежная.

***

Утром меня разбудил лёгкий толчок в плечо. Я медленно открыл глаза и сразу увидел улыбающееся лицо Мориса. Он выглядел бодрым и здоровым, словно всё, что было недавно, оказалось дурным сном.

— Ну что, очнулся? — усмехнулся он.

Я ущипнул себя, пытаясь убедить себя, что это реальность.

— Морис! Выглядишь бодро! И, совсем без синяков?

— Ха! Да я и не так отхватывал — сказал он легко, присаживаясь рядом и разминая плечи. — В последний раз, помню, имперцы меня скрутили в самом начале своей карьеры. Вот тогда тело ломило по-настоящему!

Он засмеялся. Смех был слишком громким, хрипловатым. И почему-то пустым.

— Морис, прости… — выдохнул я. — Если бы не я, то мы бы не попали во всё это.

Он махнул рукой.

— Эй, перестань, приятель. Это всё мелочи. Тут нет твоей вины. Ты справился.

Я почувствовал тепло от его слов. Хотел обнять его, но боль в рёбрах не позволила.

— Но как ты так быстро восстановился? — не унимался я. — И что вообще произошло? Я вижу, и Астраиэль невредим. Не понимаю…

Морис фыркнул, нашёл стул и сел, перевернув его спинкой вперёд.

— Слушай. После того как вас с Люриусом вырубили, на нас с Астраиэлем налетела орда стражников. Мы отбивались, пока не скрутили. Час ждали тюремный экипаж. Когда нас там заперли, рядом сидела парочка пойманных лафаэлей. Везли спокойно, даже еду давали. Представь, один из стражников меня узнал — у него лицо вытянулось, будто он смерть увидел.

Он усмехнулся, но пальцы машинально коснулись шрама на груди. На миг в его взгляде мелькнула тень — мрачная, тяжёлая, — но он тут же вернул привычный лукавый блеск.

Я знал, что означает этот жест. В голове звучал голос Вунда: «Приказ превыше всего». Но вместе с ним — другой, более близкий голос. Морис.

«С тех пор ложь для меня хуже ножа. Если хочешь — предай, ударь, но только не лги…»

Я помнил тот вечер, когда Морис впервые рассказал правду о своей семье.

Закат на храмовых островах, солёный ветер, морская пена у скал. Морис сидел с каменным лицом и говорил ровно, почти безжизненно:

«— Я был в гильдии наёмных убийц. Убивал по приказу. А потом встретил её. Мы сбежали. Родилась дочь. Я думал — всё позади. Но гильдия не прощает. Друзья выманили меня, а другие… убили их. Жена, ребёнок. — Он с силой растирал грудь пальцами, оставляя красные следы. — Я отомстил, но остался один. Ложь убила их, Фабиан. Обман. Никогда больше.

Я тогда не знал, что сказать. Только произнёс:

— Я даю слово. Между нами не будет лжи.

И Морис кивнул. Тогда это казалось настоящей печатью дружбы».

Сейчас я слушал, как он красочно описывал драку, размахивал руками, громко смеялся. Но в глубине его смеха слышалась усталость, каждое движение давалось с усилием, хотя он и пытался скрыть это бравадой.

— Фабиан, видел бы ты рожу того стражника, когда он увидел мой оскал! — он расхохотался. — Чуть в штаны не наложил!

Я скривился. И от боли в рёбрах, и от его грубого веселья.

— Вот так и выбрались, — заключил Морис. — Лафаэли забрали нас и притащили сюда. Похоже, у них целое подполье. А их лекарство – чудо. Глоток, и словно новый человек. Хотя, на мне всегда раны заживали, как на собаке!

Он показательно размял плечо и едва заметно поморщился, думая, что я не заметил.

— А еда у них, просто пальчики оближешь! И девки — ух! — он стянул кусок с моей тарелки и, прожёвывая, хлопнул меня по плечу.

— Морис, — я всё старался заглушить совесть, но с каждым разом получалось всё хуже. — Ты… почему раньше не пришёл?

— Ха! Эти ушастые держали под замком, — он хмыкнул и махнул рукой. — Лафаэли не доверяют людям. Закрыли меня в их сарайчике с решётками. Наверное, решили, что я могу раздавить их как жуков.

Морис, ухмыльнулся, играя мускулами.

— И что? — я нахмурился.

— Что-что. Сначала эти их охранники ходили, смотрели, как на дикаря. Потом я начал корчить рожи, показывать жестами: мол, «еда», «выпить», «спать». Они ржали. Я им в ответ. Так и нашли общий язык. Я — руками, они — головами качают. А вчера один даже дал мне кусок мяса. — Морис усмехнулся. — Видишь, даже в клетке можно договориться.

Я смотрел на него — и видел, как за его бравадой всё равно прячется злость. На губах улыбка, а в глазах — обида.

— Астраиэль сказал, что нас спасли. Но за это… потребовали цену, — произнёс я.

Морис перестал улыбаться.

— Я знаю. Он мне тоже говорил. — Потом фыркнул. — Ну что ж. Лучше быть их должниками, чем кормить червей в глубокой яме, — смеясь, проговорил он стихами.

Я кивнул. Он хлопнул меня по плечу и встал.

— Ладно, отлеживайся. Я пока присмотрю за этими «друзьями». Вдруг снова что-то придумают.

И вышел, оставив после себя шумный след и ощущение, что за всеми его шутками стоит что-то большее, чем он показывает.

Я остался один. Боль в груди не давала вдохнуть полной грудью. История Мориса звучала шумно и весело, но чем больше я прокручивал ее в голове, как мы оказались в этой передряге из-за моей лжи, тем тяжелее становилось на сердце.

Мысли терзали меня. Но одно было ясно: лафаэли спасли нам жизнь. Спасибо богам за это. А стража… пусть горит в аду.

***

Дверь отворилась вновь. На этот раз Нари’илла вошла не одна. За ней шагнул высокий лафаэль с длинными, как у Астраиэля, волосами, заплетёнными в косу, и плащом, пропахшим хвоей и дымом костров. Его взгляд был холодным, словно клинок, направленный прямо на меня.

Он что-то произнёс быстро, певуче, но в его голосе сквозила сталь:

— *Siraenë noriel, Nari’ïlla. Miraelith corën thirae… liraen venal sael. *

Я уловил только *miraelith* — «боль» и *venal sael* — «опасный». Он говорил обо мне.

Нари’илла нахмурилась и повернулась ко мне:

— Он… говорит: «Человек… опасный. Ранен… но всё равно опасный».

Я с трудом поднялся на локтях и выдавил:

— Я не враг. Я – летописец.

Последнее слово прозвучало коряво, почти звериным рыком.

Воин шагнул ближе, и пол заскрипел под его сапогами. Его рука легла на рукоять меча. Он заговорил снова, ещё быстрее, голос зазвенел.

— *Norielë faenë mirielith. Thirae noriel corën. Miraelith lirae faënor. *

Нари’илла вскинула руку, словно прося его умолкнуть, и перевела, подбирая слова:

— Он… не верит. Говорит, твоя боль — обман. Рассказать стража.

Я почувствовал, как кровь стучит в висках. Горло пересохло. Храмовник во мне хотел крикнуть, что я в своей жизни и мухи не обидел. Но какой в этом смысл? Я был беспомощен, с повязками, едва дышащий. Поэтому просто сказал на их языке, запинаясь:

— *Norielë… saelaë. Fabian… miraelith.*

«Не враг. Фабиан… больной».

Лафаэль замер. В его глазах мелькнуло сомнение. Словно то, что я хоть как-то говорю на их языке, сбило его с ритма.

Нари’илла опустилась рядом и снова занялась моими бинтами, её руки мягко касались кожи. Она бросила короткую фразу воину, в её голосе звучала уверенность:

— *Nirae lothaen, Ëlorn. Norielë saelae.*

Я уловил только «saelae» — «покой».

Воин что-то резко ответил, но затем отступил к стене. Его взгляд не отпускал меня, словно он ждал малейшего повода вспороть мне брюхо.

Нари’илла тихо обратилась уже ко мне:

— Он… Ëлoрн. Страж. Он не доверяет. Но я… отвечаю.

Я кивнул, стараясь улыбнуться, хотя внутри всё дрожало.

— Ëlorn, — выговорил я с трудом. — Спасибо, что не убил.

Воин чуть дёрнул уголком губ, будто это прозвучало нелепо, и отвернулся. Но его рука так и осталась на рукоятке меча.

Глава 6

Когда рушатся узы

Прошло три дня. Ко мне заходили Астраиэль, Морис и Нари’илла. Иногда, Ёлорн заходил вместе кем-то из них.

То ли он до сих пор считает меня опасным, то ли наоборот я вызвал у него любопытство. Точнее, моё знание лафаэльского языка.

Перевязки и мазь сделали своё дело — я чувствовал себя куда лучше. Попросил Мориса, который очередной раз навестил, найти хоть что-то вроде бумаги и пера. Но он меня удивил: притащил настоящий блокнот и с гордостью вручил. Я онемел от счастья.

Выздоравливать стало в разы приятнее. Знакомые движения — выводить каждую букву, слышать скрип пера. Как же я скучал поэтому. Я начал кратко записывать всё, что с нами произошло, и остановился на том месте, где застал разговор Нари’иллы и Астраиэля. Мысль о том, что же между ними произошло, не давала мне уснуть.

В один из вечеров, когда Астраиэль снова зашёл, я собрался с духом и, едва поднимая глаза, спросил:

— Астраиэль… можно?

Он остановился посреди комнаты, приподнял бровь.

— Слушаю.

— Я видел тебя и Нари’иллу… недавно. Вы выглядели подавленными. Это связано с Люриусом?

Повисла тишина. Только скрип пола под его шагом нарушал покой. Его взгляд потяжелел, словно воздух давил к земле.

— Не совсем. — Он говорил медленно, будто подбирал слова. — Если сказать просто… Нари’илла устала. От набегов, убийств. Она не хочет больше видеть пытки, слышать ночные крики. Лечить, чтобы потом снова калечили. Это пугает её.

Я опустил глаза. Но в памяти всплыли её короткие взгляды в сторону — слишком настороженные для человека, который чувствует себя, как дома. Я и раньше замечал: в ее улыбке чувствовалась фальшь, а движения были слегка напряжённые.

Астраиэль сделал шаг ближе, но остановился, сохранив расстояние. Его голос смягчился, но звучал, как приговор:

— Ей трудно уйти. Здесь всё, что осталось от её родных земель. Но когда она увидела нас… что лафаэль может жить рядом с человеком… — он запнулся, затем тихо добавил: — Она сказала, что союзы возможны только между своими. Любые: дружеские, любовные. А браки с чужими карались.

Холод сжал грудь. Вот значит, как…

— Ну… может, не всё так плохо. Нам ведь помогли, — выдохнул я, сам не веря словам.

— Вас не выгнали лишь потому, что я назвал вас своими подчинёнными, — его голос резанул сухо, жёстко. — Да и эта помощь была не небескорыстной.

Он сел на край кровати. Тень легла на лицо, плечи опали.

— Горько, что я не смог вырасти среди своих… Но видя, как у них отнимают свободу… — он оборвал мысль, покачал головой.

— Ясно, — тихо сказал я. В груди шевельнулось понимание: Нари’илла здесь заперта. И долго так не выдержит. — Может, мы сможем ей помочь?

Астраиэль поднял глаза. Взгляд — решительный, холодный, как клинок.

— Я помогу ей разобраться с делами. Потом мы заберём её с собой.

— Правда? — выдохнул я почти шёпотом.

Улыбка мелькнула на моих губах, но тут же погасла. Я вспомнил настоящую цель нашего пути и прикусил язык. Тишина сгустилась, между нами, тяжёлая, вязкая. Каждый думал о своём. Вина лжи точила меня изнутри. Я следил за Астраиэлем. Как напряглись его плечи, как пальцы вцепились в край стола. Он больше не сказал ни слова.

После того вечера Астраиэль не приходил. Я оставался один, слушал шорох листвы за окном. Старался убивать время переписью летописей по памяти. Но, в груди жила странная смесь надежды и безысходности.

И когда тело более-менее окрепло, и я, наконец, смог встать, то понял — пора выйти и увидеть, где мы. Я сделал шаг, и колени едва не подломились. Снадобья держали меня на ногах, но я знал: это не моё здоровье, а лишь временный эффект.

За порогом открылась старая заросшая деревня. Деревянные дома, кое-как восстановленные, частокол по периметру. На деревьях — площадки, соединённые верёвочными лестницами. Лафаэли двигались по настилам и тропам, словно меня не существовало.

Одни улыбались мягко и устало, как хранители, привыкшие лечить и выращивать. Другие же — угрюмые воины, в их глазах теплилась холодная ярость. От этих у меня были мурашки по коже.

Я пошёл в центр деревни. Там, под навесом, стояли общая печь, длинный стол и костровище. И вдруг рядом оказался Астраиэль — настолько тихо он двигался. Его походка была уверенной, но в ней чувствовалось напряжение, как у притаившегося зверя в кустах. Лафаэли здоровались с ним, он отвечал — сухо, слишком официально. Улыбки он получал скорее по привычке, чем от сердца. Он умел говорить с ними, но не быть своим.

— Фабиан, куда направился? — поинтересовался Астраиэль. И тут я подметил перемену: когда он говорил со мной, голос становился мягче.

— Я чувствую себя лучше, вот решил прогуляться. Астраиэль… а где Люриус?

— Я провожу тебя. Пойдём.

Мы пошли дальше. Он шёл так, будто тропа принадлежала ему, а он сам, принадлежал ей. Я едва поспевал, пока он кивал прохожим и отвечал коротко, не оставляя места беседе. Казалось, он нарочно не задерживается ни с кем.

Вокруг нас, жизнь деревни текла будто отдельный мир. У печи стояли двое лафаэлей — пожилой, сутулый, с длинными седыми волосами, собранными в косу, и молодая женщина с ожогом на щеке. Они что-то спорили, перебрасываясь короткими фразами; женщина называла его *Саэрин*, а он её — *Лианнэ*. По их движениям, по тому, как она ловко резала травы, я понял: она — травница.

Дальше, на настиле, два мальчишки смастерили маленькие луки из веток. Один из них, рыжеватый, с веснушками, о чём-то спорил с более тёмноволосым — тот звался *Тирэль*. Они с интересом смотрели на меня, но, заметив Астраиэля, смутились и притихли.

С краю площадки стоял Ёлорн — неподвижный, как каменная статуя. Его рука привычно лежала на рукояти меча. Он следил за всем, что происходило, будто каждое движение в деревне проходило через его взгляд. Наши глаза встретились на мгновение, и он слегка кивнул. Я помахал ему в ответ.

— Кто они? — не удержался я, кивнув на женщину с ожогом.

— Лианнэ - травница, и Саэрин - старший хранитель, — ответил Астраиэль. — У них на руках почти вся деревня. И детей учат, и травы собирают.

— А эти мальчишки?

— Сироты. Таких здесь много. Лафаэли не называют их по кланам — просто «наши дети».

Он говорил негромко, почти без интонации.

Я снова перевёл взгляд на Ёлорн — тот стоял, как часовой, но теперь его рука с меча соскользнула. В глазах его мелькнуло что-то, похожее на усталость, и он отвернулся, сделав шаг в сторону.

Весь этот мир казался одновременно живым и вымершим: кто-то выращивал травы, кто-то играл с детьми, кто-то, как Ёлорн, держал клинок наготове. Лафаэли улыбались мягко, но я видел, что в каждой улыбке — усталость, а в каждом взгляде — ожидание новой беды.

На одном перекрёстке девочки-лафаэли окружили его, требуя показать, как я понял, «песню птицы». Он достал свистульку, коротко сыграл — и тут же спрятал. Они звонко смеялись, а он отвернулся первым. В его глазах мелькнуло что-то, похожее на тоску, но он тут же загнал это внутрь.

— Можно спросить ещё кое-что? — нерешительно начал я.

— Конечно. Спрашивай. — бросил он, не оборачиваясь.

Я замялся.

— Как там… Нари’илла? — глаза сами упали в землю.

Астраиэль резко остановился. Его взгляд сверкнул, и уголок губ дёрнулся, словно от тени усмешки.

— Фабиан… ты же храмовник. – протянул он с лёгкой ехидцей.

— Ч-что? Нет! — лицо вспыхнуло. — Просто хотел поблагодарить её за заботу.

Правду я скрыть не сумел — он видел глубже, чем я хотел показать. Но вместо насмешки прозвучало спокойное:

— С ней всё в порядке. Помогает другим. И не тревожься: твой секрет останется при мне. Ты друг, Фабиан. Я понимаю.

Он впервые назвал меня другом. Слёзы подступили сами. Я обнял его — неловко, но искренне.

— Спасибо…

— Ну-ну, — он смущённо похлопал меня по плечу, будто животное успокаивал. — Пойдём. Люриус ждёт.

Мы дошли до окраины. За кустами возвышался старый дуб с густой листвой. Он поднимался над деревней, развивая могучие ветви по сторонам, словно защитная стена. Корни будто уходили в саму землю мира. Я чувствовал энергию, исходящую от него. Хотя ни лафаэлем, ни магом я не был. Это было что-то за гранью обыденности этого мира.

Вокруг ходили жрецы лафаэлей – «лариаэли». Их капюшоны скрывали лица. У корней древа струилось мягкое зелёное свечение.

— Здесь растёт Древо Жизни, — тихо произнёс Астраиэль. — Там лежит Люриус. Трое лариаэлей лечат его тело и душу. Ближе нам нельзя.

Я увидел издали его лицо — белое, как у мертвеца. И вдруг услышал в голове его сварливое: «Я же говорил…» — и сердце сжалось. Он лежал без движения. Вина придавила грудь камнем, дыхание сбилось.

«Друг… Зря я тебя не слушал».

Я не выдержал и снова отвернулся.

— Отведи меня… в корчму.

Астраиэль лишь кивнул.

В корчме мы разошлись: он — по делам, я — к стойке. Но прежде сунул мне пару монет.

Я заказал еду и местный напиток, сел за пустой стол. Мысли рвали меня на части. Образ Нари’иллы — её руки, её тепло, её голос — не отпускал. Но тут же вставало лицо Люриуса. И сердце сжималось, будто в тиски.

Мне принесли мясо с картофелем и овощами. Я ел быстро, жадно, запивая тёмным вином. Первый кубок пошёл легко, второй — обрушился на голову тяжестью. Мир начал плыть. Я чувствовал, что желудок не принимает яд, но рука сама тянулась к кружке.

Никогда раньше я не пил. На Храмовых островах вино предназначалось для ритуалов, а не для утоления боли или веселья. Я же пил не ради радости, а чтобы забыть. Каждый глоток был бегством из реальности.

Дверь скрипнула.

На пороге стояла она. Чистая, как утренняя роса. Нари’илла.

Я, перевязанный и пьяный, едва не сгорел от стыда. Но она улыбнулась — мягко, тепло, словно не замечая моего вида. Сделав заказ, подошла и села рядом.

— *Fabianël* — её голос был тих, осторожен. Она коснулась моего локтя и подвинула кружку в сторону. — Вино… выхода нет.

Я уставился в столешницу.

— Я… просто хотел… освободить голову.

Она долго подбирала слова, и наконец сказала:

— Вино делать хуже. Сердце! Боль — ещё сильней.

Я кивнул, чувствуя, что пьяный язык не слушается.

— А как… иначе?

Она чуть наклонила голову.

— Иначе… ждать. Лечить. Дышать. Ты — воин. Не раб вину.

Мы замолчали. Она ела спокойно, а я сидел, стараясь удержать на ней мутный взгляд. Её глаза иногда уходили куда-то в сторону, будто там был кто-то, кого я не мог увидеть.

Когда трапеза закончилась, она переговорила с трактирщиком, оставила несколько монет и вернулась ко мне. Я уже почти не различал лиц. Лишь чувствовал, как её руки мягко поднимают меня с лавки.

Мы вышли на улицу. Дождь моросил, факелы расплывались огненными пятнами. Я бормотал что-то невнятное, а она крепко держала меня под руку и вела вперёд.

В доме, где я жил, Нари’илла помогла снять верхнюю одежду и уложила меня на кровать. Коснулась лба ладонью.

— Горячо, — сказала она тихо. — Ты должен отдыхать.

Я поймал её взгляд. Хотел пожелать доброй ночи. Хотел, но вместо этого вырвалось отчаянное, не связное, еле понятное:

— Нари’илла… я тебя… люблю…

«Пресвятые мудрецы, что я несу?!»

Она замерла на мгновение. Улыбнулась светло, но с оттенком грусти, и тихо ответила на ломаном общем:

— Сердце… не слышать разум. Утро мудрее.

Она поправила одеяло, задержала ладонь у моего виска чуть дольше, чем требовалось, и вышла, оставив за собой лёгкий аромат трав.

Я уснул, вцепившись в этот запах, как в спасение.

***

Ребёнок в руках. Маленький. Тепло. Глаза огромные… и вдруг пустые, чёрные. Голос взрослый, чужой: Ты – не ты…»

Ткань вспыхнула. Пепел. Песок осыпается сквозь пальцы. Я кричу — без звука.

Из пепла поднимается Люриус. Лицо белое, губы синие. Он шепчет: «Молчание?» — и осыпается прахом у ног.

Морис. Лицо перекошено, топор в руке. Но он бросает топор и плюёт в меня. Плевок горячий… нет, кровь. Кровь на лице. «Твои слова – яд».

Барабаны. Площадь. Толпа орёт. Камни летят. Таурус тянет за верёвку. Эшафот. На нём Вунд, в руках осколки шара. «Погибель, разрушил».

Я падаю на колени. Прах собирается в фигуру ребёнка. Но это уже мальчик, постарше, взгляд осуждающий. «Ты бессилен». Я протягиваю руку — и он ломается, рассыпается. Крик…

Смех. Хором. Морис, Люриус, Вунд, ребёнок. Все вместе. Гул, как гром. Голоса в голове: «Ты…Ходячий мертвец! Ошибка! Умри!»

Тьма.

Проснулся я от собственного крика. Вся постель была залита потом, а голова гудела от похмелья, будто внутри кто-то бил в колокол. Воздуха не хватало. Сердце билось, как молот.

«Это всего лишь сон…» — Я выдохнул с облегчением.

«Но все же, что это было такое? Ребёнок… Шантери… Он уже преследует меня во сне. Я должен его найти. Я обязан. Но что, если и его я предам? Если всё повторится?»

Резкая волна тошноты скрутила меня, и я, едва перевернувшись, в судорожных рывках стал искать хоть какую-то ёмкость.

— Никогда больше… — прохрипел я, вытирая с лица остатки рвоты. Попробовал подняться — и тут же рухнул обратно на пол, ударившись плечом. И загибался от боли.

Люриус. Морис. Шантери. Вунд. Они все были там. Все, кому я лгал, кого предал, кому обязан. Я нёс их на своих плечах, и каждый превращался в палача.

Я понял: бежать некуда. Сон лишь показал то, что и так гложет изнутри. Мои слова — прах. Мои клятвы — ложь. Приказ Вунда был лишь предлогом. Истина в том, что я боялся. Боялся потерять уважение, доверие.

«Если даже во сне они преследуют меня — значит, я больше не имею права молчать. И, может быть, признание разрушит всё, но, может быть, они поймут. Когда-нибудь».

Я кое-как дотянулся до кувшина с холодной водой, плеснул себе на лицо. От этого стало чуть легче, но вместе с облегчением пришла мысль, от которой стало только хуже.

— Фабиан, — сказал я сам себе шёпотом, глядя в пол. — Хватит прятаться. Когда Люриус придёт в себя, я соберу всех и всё расскажу.

— Что расскажешь? — раздалось вдруг у двери.

Я вздрогнул. Морис стоял в проёме, опершись на косяк, с привычной усмешкой, будто всё это было для него лишь забавой.

— Да так… голова мутная, — пробормотал я, ещё не готовый выложить правду.

— Ха! — он хлопнул меня по плечу так, что я едва не рухнул снова. — Наконец-то начинаешь жить, как мужик!

Щёки вспыхнули ещё сильнее.

— Слушай, слухи ходят… будто тебе Нари’илла приглянулась, — Морис хитро прищурился. — И правильно! Она красавица. Эх, будь я помоложе — сам бы…

Воспоминания о вчерашнем вспыхнули с опозданием, словно обожгли изнутри. Я покраснел до кончиков ушей. Что она услышала? Поняла ли она мои слова? Господи, какой позор!

— Морис! — перебил я, задыхаясь от стыда.

— Ладно-ладно, — он рассмеялся. — Пошли лучше выпьем.

— Я… — хотел было отказаться, но он уже не слушал. Только и успел схватить свои вещи, как он ловко обнял меня за шею и повёл к выходу.

Морис шёл бодро, словно раны были пустяком. Он отпускал шутки и улыбался своей фирменной кривой ухмылкой, но я видел: при каждом движении он невольно морщился. Его бодрость держалась не на воле, а на лафаэльских снадобьях — без них мы, возможно, так и остались лежать на земле, если вообще очнулись.

Трактир был всё тот же, с облупленной вывеской и кривыми ставнями. Хозяин узнал меня сразу, тяжело вздохнул, но ничего не сказал.

— Шесть кружек эля! — грохнул Морис так, что весь зал обернулся. Его голос прокатился с грохотом, заглушив скрип лютни в углу. Он усадил меня рядом и хлопнул по плечу так, что у меня едва блокнот не вылетел из рук.

— Откуда у тебя монеты? — шёпотом спросил я, наклоняясь ближе.

— Да у одних тут в кости выиграл. Играют они не лучше, чем говорят, — ухмыльнулся Морис и нарочно громко звякнул горстью монет о стол, чтобы никто не сомневался. Несколько посетителей сразу уставились на нас.

— Gaelaë, — проворчал трактирщик-лафаэль с сильным акцентом, ставя перед нами кружки и быстро сгребая монеты. Его длинные уши нервно дёрнулись. — Без драк и криков. Заведение… приличное.

— Приличное, говоришь? — хмыкнул Морис. — Тогда пять кружек мне и одну этому бедняге, — он ткнул в меня пальцем. — Пусть не киснет.

Я сделал маленький глоток. Эль оказался прохладным, сладковатым, с лёгким медовым привкусом.

— Фууух… — выдохнул я, морщась.

— Вот это по-мужски! — Морис довольно кивнул. — А то сидишь, как на похоронах.

Он наклонился ближе, понизил голос, но всё равно с привычной насмешкой:

— Видел я, как лафаэлька вчера от тебя выходила. Ну что, не томи? — Морис лыбился, поигрывая бровями.

— Морис! — вспыхнул я. — Она просто помогала.

— Ага, «помогала», — протянул он с ухмылкой. Но на этот раз не давил, только шутливо поднял кружку.

Я вздохнул. Иногда мне казалось, что я влюбился. Но тут же приходила мысль: может, это просто благодарность? Или тоска по человеческому теплу, которого мне так не хватало. Я боялся ошибиться.

В этот момент к нашему столику подошёл Астраиэль. Он выглядел уставшим, но глаза были спокойнее обычного. Сел напротив и откинулся на спинку лавки.

— Люриусу лучше, — сказал он серьёзно. В уголках губ мелькнула едва заметная тень улыбки. — Скоро сможет ходить сам.

— Гонец принёс хорошую весть! — Морис вскинул кружку. — За это дело надо выпить!

Я тоже поднял свою. Груз в груди, казавшийся невыносимым, будто чуть ослаб. Но я заметил: пальцы Мориса дрожали, когда он поднёс эль ко рту.

Астраиэль же заказал травяной чай.

— Чай? — Морис изумлённо вскинул бровь. — Серьёзно?

— Кто-то должен оставаться в трезвом уме, — невозмутимо ответил Астраиэль.

— Ну и сиди тогда с кислой рожей, — фыркнул Морис и опрокинул вторую кружку. — Но пить всё равно будем за Люриуса! — и, хитро прищурившись, добавил: — А помните, как он спорил с компасом в лодке?

— О, это невозможно забыть, — рассмеялся я. — Он уверял, что «север там, где звёзды», а ты — что «там, где пахнет едой».

— И кто в итоге оказался прав? — гордо оскалился Морис.

— Та самая еда была у тебя под носом, — подколол я.

Смех разлился по столу. Даже Астраиэль пригубил чай и покачал головой:

— А когда ты на корабле орал, что тебя ни один шторм не возьмёт?

— И правда, — вставил я, — шторм не взял. Зато твой желудок капитулировал.

— Никто так быстро не сдавался, — усмехнулся Астраиэль.

Морис театрально скривился, будто смертельно оскорблён, и ткнул меня в грудь:

— Фабиан, а ты не забыл, как сам чуть за борт не свалился, пока записывал корабельные руны?

Я вспыхнул:

— Я хотел их изучить позже. Это было важно…

— Важно? — рассмеялся Астраиэль. — Да мы чуть всей командой за тобой не прыгнули! Капитан едва нас не запер в трюме.

Смех грел сильнее, чем эль. На миг я забыл обо всём. Они были рядом, несмотря ни на что. И именно тогда меня пронзило: они мне доверяют, а я всё ещё им лгу.

Тоска сжала горло. Я замолчал, сжимая кружку. Сердце билось в висках. Астраиэль заметил перемену:

— Фабиан? Что-то не так?

— Ничего… — пробормотал я, но слова застряли в горле.

Я вдохнул, будто прыгая в холодную воду:

— Слушайте… я должен вам сказать...

Морис нахмурился. Он уже тянулся за новой кружкой, но замер.

— О, только не начинай цитировать свои книги. Давай лучше выпьем!

— Нет. — Я покачал головой. — Это важно.

«Сейчас или никогда».

Я вдохнул и выпалил:

— Это не паломничество. Всё, что я говорил — ложь. Мне дали задание. Старейшины отправили нас искать ребёнка из легенд.

Атмосфера рухнула. Морис машинально коснулся шрама на груди, а Астраиэль замер. Его взгляд потемнел.

— Задание? — Морис отодвинул кружку. — Ты издеваешься?

— Мне нельзя было говорить! — почти выкрикнул я. — Вунд приказал хранить молчание!

— А мы тут кто, пустое место?! — Морис ударил кулаком по столу так, что кружки подпрыгнули.

Астраиэль молчал, но его глаза холодели с каждой секундой. Наконец он спросил ровно, без намёка на эмоции:

— Что за задание?

— Ребёнок, — выдохнул я. — О котором шепчут легенды. Родился у Стены Эдо, выжил в долине. Старейшины верят: он ключ к магии. Мы должны найти его и привести на Храмовые острова.

Морис застыл, потом расхохотался — слишком громко, слишком резко. Смех его надломился, и в нём слышалась боль.

— Ребёнок из легенды?! Да ты нас за идиотов держишь? Сам-то веришь в эту сказку?

— Это не сказка! Я лично видел в Око Ветра! — я вскочил, вцепившись в стол. — От этого зависит мир!

— Мир?! — Морис рывком поднялся. В его глазах сверкнуло. — Да плевал я на твой мир, на старейшин и на этого ребёнка! А на тебя — втройне, Фабиан!

Слова ударили, как пощёчина.

— Морис… — с трудом выдавил я. — Всё, что случилось… я не выбирал. Это был приказ. Ты знаешь, я не мог ослушаться.

Его взгляд стал ледяным.

— Не мог ослушаться, значит? И всё это время — знал.

— Я хотел рассказать… но не знал как, — слова вырвались в отчаянном шёпоте. — Я надеялся, что вы поймёте.

— Поймём?! — Морис шагнул ближе, кулаки побелели. — Может, мне выбить из тебя всё это дерьмо, тогда пойму?

Астраиэль резко преградил ему путь.

— Хватит, Морис.

Тот зарычал, но всё же отступил, с силой оттолкнув ногой стул.

Я отчаянно воспользовался последним шансом и протянул руки к ним, как к братьям:

— Подождите! Я не хотел лгать! Просто… я боялся! Но я тот же Фабиан, которого вы знали! Мы прошли столько вместе… неужели это ничего не значит?!

Морис отвёл взгляд. Голос прозвучал глухо, но в каждом слове слышалось сдержанное обвинение:

— Ты поклялся, что не станешь лгать. И всё равно — солгал. Как и они. Как все.

— Морис, подожди, я... — начал я, но он оборвал:

— Не оправдывайся! — он шагнул ближе, и в глазах вспыхнуло то самое пламя, что когда-то вело вперёд. — Я потерял семью из-за лжи, Фабиан. Ты знал это! — он ударил себя в грудь. — Знал!

Я попытался дотронуться до него, но он резко отпрянул, будто от ожога.

— Не смей, — сказал он уже тише, почти шёпотом, но с такой болью, что я замер. — Я доверился тебе, а ты предал. Из-за твоих тайн, ты всё разрушил.

Он замолчал. Несколько секунд стоял неподвижно, будто борясь сам с собой. В его взгляде мелькнуло что-то — не гнев, не обида… сожаление, может быть.

— Я думал, ты другой, — устало сказал он, наконец. — Но, может быть, я хотел в это верить.

Он развернулся, сделал несколько шагов — и вдруг остановился в дверях.

Стоял, не оглядываясь. Секунду, будто хотел что-то сказать, но передумал. Лишь тихо выдохнул:

— Мне больше нечего добавить.

И вышел. Астраиэль задержался всего на миг, посмотрел холодно, почти равнодушно.

— Я разберусь, — бросил он коротко и последовал за Морисом.

Я остался один. Шум таверны давил на уши. В груди зияла пустота, будто из неё вырвали сердце.

За соседними столами лафаэли наблюдали молча. Даже стены таверны, казалось, прижались ближе, давя своим каменным молчанием.

Скрипнула дверь. В зал вошёл Ёлорн. По пути он, должно быть, столкнулся с Морисом и Астраиэлем, потому что его взгляд был напряжён и насторожен. Он огляделся и сразу заметил меня за столом.

Мы встретились глазами. В его взгляде не было слов, но он будто пересматривает выводы, что сделал насчет меня.

Горло сжалось. Я попытался отвести глаза — не вышло. Ёлорн продолжал смотреть, будто пытался вытянуть из меня правду.

— Чёрт… — выдохнул я и резко поднялся.

Скамья заскрипела, кружка упала набок, расплескав остатки эля.

Я не выдержал этого молчаливого допроса и почти бегом вышел из таверны — туда, где хотя бы ветер не смотрел осуждающе.

Ночные улочки приняли меня холодно: камни под ногами скользили от сырости, масляные фонари мерцали и гасли от ветра. Сначала во мне кипел гнев, но вскоре он утих — осталась только пустота. Ноги стали свинцом, дыхание — редким.

Приказ — не оправдание. Я боялся. Это был единственный грех, и он тянет за собой все остальные. Я хотел сохранить дружбу — и разрушил её. Хотел сохранить доверие — и потерял его. Хотел быть верным слову — и нарушил клятву. Я лишил себя всего.

И если я не выполню хотя бы это последнее — найти ребёнка, защитить его — тогда и моя жизнь станет прахом, как в моём сне.

Я остановился посреди темной дороги, взвешивая всё, что произошло. Вернуться к друзьям означало столкнуться с их гневом, болью и разочарованием. Я видел их глаза, холодные и полные вопросов, и понимал: не могу их больше подвергать опасности. Мое задание — слишком тяжёлая ноша и оно только мое.

Внутри всё боролось: желание вернуться к Морису и Астраиэлю, страх за их судьбу, долг перед старейшинами. И медленно победила мысль, что им будет лучше, если я уйду. Если они останутся в безопасности и не будут страдать из-за моей ошибки, пусть и без меня.

Деревня осталась позади, потом лес. Тьма и тишина окружили: уже было всё равно, где я. Главное — найти ребёнка. Я шёл только на эмоциях, спотыкаясь о корни и камни. Когда серело утро, я вышел на широкую каменную дорогу и осознал весь ужас содеянного.

— Ой, дурак! Что же я натворил?.. — вырвалось у меня.

Я стоял грязный, одинокий. Вокруг — ни души.

«Старейшины вверили мне тайну, а я всё испортил. Не умею хранить тайны. Вунд же знал! Зачем он выбрал такое наказание? Да и предал друзей. Сам себя за это не прощу».

— И что теперь? — пробормотал я вслух.

Ответом был лишь стрёкот цикад.

— Пойду вперёд. Я должен сделать это. Они будут в безопасности, а я — там, где смогу хоть как-то исправить свою ошибку.

Глава 7

Песнь одиночества

Дорога была пустой. Ни звука леса, ни громких мыслей у меня в голове.

День вступил в силу. Голова гудела: бессонная ночь и изнуряющий путь давали о себе знать. Вместо облегчения пришла тупая боль: ломило тело, бинты на груди и ногах пропитались кровью и грязью, липко тянулись.

Я сел прямо на обочину, огляделся: дорога, лес, тишина. Грязный, вонючий от пота, с пересохшим ртом. Мысль ударила безжалостно: я потерялся. Окончательно.

Меня пробрала дрожь — не от холода, а от понимания полной беспомощности. Вчерашний разговор снова всплыл в памяти, полоснув изнутри. Отчаяние обрушилось с новой силой. Я зажал голову руками, но потом заставил себя глубоко вдохнуть и собраться.

— Так, Фабиан… соберись, ты справишься…

Найдёшь кого-то — спросишь дорогу. А если это будут стражники? Нет. Слишком рискованно. Искать лагерь лафаэлей сейчас — значит умереть. Надо идти дальше. Следовать миссии.

План выстроился быстро и примитивно: если меня остановят — скажу, что я писатель, странствующий ради вдохновения. Направляюсь в столицу, чтобы восхвалить самого императора.

Расскажу, что разбойники напали, избили, забрали деньги, документы и перья с чернилами. Только блокнот остался.

Блокнот. Я с сожалением вырвал из него все страницы, в которых было хоть что-то написано. Не хотелось подставлять себя ещё больше.

Представлюсь другим именем — Робом Расчелли. Я помнил это имя по каким-то старым бумагам Вунда. В это должны поверить.

А если спросят, где живу, скажу, что в деревне у стены Эдо. Мол, родные умерли от болезни, я продал дом и отправился странствовать по империи, в поисках сюжета и вдохновения.

Надо добраться до какого-нибудь населенного пункта для начала, а там посмотрим.

С этим планом я и двинулся дальше. Один — мне не привыкать. Разница лишь в том, что теперь я не в своём кабинете, а на большой дороге, среди чужих земель и людей.

В который раз я подумал о потерянном «ветерке». С ним я бы знал, куда идти. А теперь оставалось путешествовать вслепую.

Наконец впереди показалось нечто, кроме деревьев. Я в ужасе узрел каменные стены, башни; по ним двигались силуэты стражи. Перевалочный пункт Империи. Это какой-то рок Судьбы, не иначе.

Хотел спрятаться, но меня уже заметили. Пришлось идти прямо к воротам.

— Стоять! — крик с башни, натянутый лук. — Кто идёт?

— Я… Роб Расчелли, из приграничной деревни! На меня напали, избили, забрали всё! — выкрикнул я, едва справляясь с дрожью в голосе.

— Документы! — рявкнул один.

— Их украли! — выдохнул я. — Клянусь! Я писатель… хотел воспеть Императора Авенсиса Кларкса. Вы же видите — я безоружен!

— Ага, безоружен… — проворчал другой. — А вдруг лазутчик?

— С чего бы ему сразу к нам на стены идти, если лазутчик? — усмехнулся третий. — Пожалел ноги, вот и пришёл.

— Замолчи! — оборвал их видимо главный. — Сними-ка капюшон, путник!

Я дрожащими руками скинул ткань. Под лицом пот и грязь, кровь засохла.

Пауза тянулась как струна. Ноги дрожали.

«Сейчас скажут — шпион. Вот он конец».

Наконец один из стражников нехотя кивнул:

— Спускаем стрелу?

— Нет, пустим внутрь. Проверим на месте.

Ворота скрипнули. Меня встретили трое: один — высокий, со шрамом через бровь; второй — низкий, но с тяжёлым взглядом; третий — грозный, в капюшоне, держал копьё. Их руки не сходили с оружия.

— Скажи-ка, — прищурился страж со копьём. Похоже, он был среди них главным. — Как твоё имя?

— Роб Расчелли, господин.

— Слыхал кто такого? — он оглянулся на своих.

— Нет, — хмуро сказал низкий.

— Я тоже нет, — поддакнул кто-то сверху.

— Подозрительно, — пробурчал со шрамом. — Может, он один из изменников?

Сердце ухнуло вниз.

— Я… моё имя дано в честь основателя деревни! — торопливо пробормотал я. — Он… славился нарядами.

— Какими ещё нарядами? — недоверчиво скривился тот, что со шрамом.

— Перчатки… разные на каждой руке… шляпы с перьями длиннее дороги… а ещё… платья! Да-да, платья, из лоскутов всех цветов!

Мгновение тишины. Шрамоносец не выдержал и прыснул:

— Ха! Ему бы не в деревне прятаться, а на дорожке в столице красоваться перед знатью. Наряды показывать!

Но грозный с копьём не смеялся. Он шагнул ближе:

— А лафаэлей случаем ты не видел? — его голос был тихий, но от него мороз пошёл по коже. — Недавно напали на конвой. Из-за них сбежали особо опасные преступники. Может, ты один из них, а, Расчелли?

Сердце похолодело. Я сглотнул:

— Что вы, господин… Это на меня напали из кустов, со спины… я жертва, а не преступник.

Тот смотрел долго, как ножом, резал взглядом. Шрамоносец кашлянул:

— Всё, старшой, хватит допросов. Он голодный. Дай ему похлёбку — и пусть сидит под присмотром.

— Ладно… — наконец произнёс тот, махнув рукой. — Пусть пройдёт. Но шаг в сторону — и стрела в спину.

Я едва не рухнул от облегчения.

— Спасибо, господин, — поклонился я, выдавливая улыбку.

Главный махнул одному из молодых:

— Отведи его в казарму. И бумаги ему оформи, чтоб патрули не терзали.

Я не верил своей удаче и уже склонился в поклоне. Но на меня тут же уставились с презрением.

— Глаз с него не спускай, — буркнул он низкорослому

Меня провели в форт. Мне вручили похлёбку, в которой плавали куски мяса и морковь, но еда казалась амброзией. Низкий стражник так и стоял рядом, не сводя с меня глаз, будто боялся, что я исчезну вместе с их миской.

Когда я ел, стараясь не слишком шуметь ложкой, рядом у стола начали спорить двое стражников. Не зря я столько лет занимался только тем, что умел подслушивать и подглядывал за миром. Теперь время пустить в ход этот навык. Я склонил голову, делая вид, что устал, а сам слушал каждое слово.

«Приказ был найти ребёнка. Но и долг перед лафаэлями никто не отменял. Если я уйду отсюда с пустыми руками — тогда всё зря. Я должен вынести хоть кроху сведений».

— Командир вчера орал до хрипоты. Говорит, если не перехватим беглецов — головы по отрубает.

— Да где их искать? Лес кишит тропами. Лафаэли будто растворились.

— Зато известно, куда пойдёт обоз с оружием. На юг, к Деомской заставе по реке Вартель. Ещё два дня пути. Вот его мы и должны во что бы то ни стало довести.

— А что с пленниками?

— Их было пятеро. Двоих убили при нападении, один тяжело ранен и вряд ли доживёт. Остальные двое ушли вместе с лафаэлями. Говорят, один из них — бывший офицер, хитрый, как лиса. Если доберётся до границы — будут большие неприятности.

Я замер, не шелохнувшись. В голове уже складывалась картина: обоз, путь на юг, пленники… Если эта весть дойдёт до лафаэлей, они смогут ударить снова, когда силы Империи ослаблены.

«Вот оно! Эта информация может стоить дороже, чем моя жизнь. Я обязан запомнить всё. Надо только выбраться отсюда и передать её… кому-то.»

Один из стражников вдруг взглянул на меня. Я поспешно сделал вид, что давлюсь картошкой и кашляю. Те фыркнули и вернулись к разговору

Вдруг низкий подошёл, заглянул прямо в глаза:

— Ты странный, Расчелли. Не врёшь ли часом?

Я чуть не подавился, но выдавил сиплым голосом:

— Ч-что вы, господин… Я всего лишь писатель.

— Писатель, говоришь? — он хмыкнул и ткнул пальцем в мою миску. — Тогда запиши себе в книжицу: в следующий раз, если солгал, мы твой лживый язык отрежем и засунем тебе в глотку.

Я кивнул, силясь не дрожать и проглатывая побыстрее то, что осталось в тарелке.

Когда доел, шрамоносец положил на стол сложенный лист:

— Вот, я взял у командира письмо. Там написано, что твои документы украли. Если остановят снова — покажешь.

— Господин… вы слишком добры, — я поднял глаза полные благодарности.

Низкий снова сузил взгляд:

— Или слишком глупы, — буркнул он.

Шрамоносец отмахнулся:

— Да не трясись ты, — хлопнул меня по плечу. — А то дрожишь, как лафаэли в клетках.

Его смех грохнул так резко, что мышцы лица у меня сами сложились в вымученную, уродливую улыбку.

— Спасибо за помощь, — поспешно откланялся я и шагнул прочь, стараясь не бежать.

— Не забудь оформить документы в ближайшем городе! — крикнул шрамоносец мне вслед.

Я почти бежал, пока стены не скрылись за горизонтом. Только тогда меня вырвало прямо на дороге: нервы сдали, руки дрожали, пот струился по лбу. Ещё чуть — и они бы поняли, что я вру. Я шёл на волоске от смерти.

— Пронесло… но не зря, — прошептал я, вытирая рот. — Я всё запомнил. Я должен донести это. Хоть до одного уха лафаэля. Хоть до одного…

Дальше путь тянулся мрачным и вязким. Лес жил своей хищной жизнью: протяжный вой волков то приближался, то таял в глубине; филин ухал так гулко, будто предвещал беду; тьма наваливалась со всех сторон, загоняя меня в узкую тропу.

Мысли терзали беспощаднее зверей:

«Правильно ли я сделал, что ушёл? Или окончательно сбился с пути дружбы? Думают ли обо мне? Ищут? Или уже вычеркнули из своей жизни?»

Я дал себе сутки — только чтобы не выглядеть слишком подозрительно. Но через пару дней, когда дорога тянулась однообразной лентой, к лесу, я почувствовал, будто за мной кто-то идёт. Тот же шаг, который не делает лишних звуков; та же бессердечная неторопливость. Не Астраиэль. Сердце сжалось.

Он вышел из тени, как будто вырос из самой земли — Ёлорн. Лицо его было каменно-хладное, и в глазах горела та самая тёмная решимость, что я уже видел в деревне. В руке блеснул короткий кинжал. Мой желудок собрался в узел.

Он приблизился молча, боком, как хищник. Я сделал шаг назад. Он не говорил — лафаэль не стал бы спорить словами на общем, — только посмотрел мне в лицо, и этого взгляда хватило, чтобы понять: он считает меня шпионом.

— Стой! — прорвалось у меня, а голос дрогнул. — Я… я не хочу проблем.

Ёлорн вдруг сорвался. Рука с кинжалом взлетела. Я не успел отшатнуться — лезвие поцарапало подбородок, разорвало рубашку, жгучая боль взорвалась по телу. Я ощутил, как кровь потекла по груди. Я упал на задницу, вскидывал руки в защитном жесте.

Он прижал меня к земле, кинжал у самого горла. Лезвие коснулось кожи. Остриё было так близко, что я ощущал, как по шее медленно скатилась первая капля крови.

Он не произнёс ни слова. Но взгляд говорил ясно:

«Никакой пощады».

Я понимал, что, если промолчать, и он вонзит клинок до конца. Солгу — узнает, и тогда всё кончено.

Молчание билось в висках, как барабан.

Собрать в голове хоть часть слов, которым меня учил Астраиэль, казалось невозможным в этом положении. Но я заставил себя вдохнуть сквозь зубы, криво улыбнуться и выдавить, как мог, на лафаэльском:

— *Noriel… saelaë… Fabian...*

«Не враг - Фабиан.»

Слова шли рваными кусками.

— *Miraelith… uenor… konveil… juen pikë… Deomsk… Vertel… duaë dies.*

«Сообщение, на севере, конвой имперских стражей, Деомск, река Вартель, через два дня»

Ёлорн вцепился в каждое слово. Я жутко искал, как сказать ясно, пробовал жестами, указывая на дорогу, на юг, на направление — пальцем вниз по тропе, затем на ладонь – «провиант», показывал два пальца – «два дня», лепетал названия, которые слышал: «Деомск», «Вартель, «пленные» — и снова тянул фразу:

— *Papiё… duaë еs La-fa-el'ami…o ofiuë… khit’ith… yuga saem’a solonim.*

«Пятеро, двое ушли с лафаэлями, один офицер хитрый. Обоз оружия идёт на юг».

Он замер. Его рука дрогнула у моего горла — но не опустилась. В его чёрных глазах мелькнуло что-то вроде счёта: время, расстояние, польза информации. Я видел, как в голове Ёлорна проскакивают карты, признаки угрозы, шанс.

Я едва мог вдохнуть. Кровь текла по шее. Сильнее всего хотелось, чтобы он поверил. Я снова, сдавленным голосом, повторил ещё проще:

— *Deomsk… duaë dies… yuga saem’am… pienniyë… ofiuë…*

«Деомск. Два дня. Обоз оружия. Пленные. Офицер»

И показал широко руками: *umam – saem’a – umam luriy.*

«Меньше оружие, меньше людей».

Он прислушался. Слово за словом, жест за жестом — я выплёвывал то, что, может быть, спасёт лафаэлей. И меня.

Ёлорн, который не говорил на общем, понимал мой картавый лафаэльский язык гораздо лучше — и это сыграло мне на руку.

Наконец он отпрянул. Кинжал скрипнул в ножнах. Он молча оглядел меня ещё раз — и в его лице не было уже ни жалости, ни усмешки, только оценивающая холодность. Он тихо произнёс на лафаэльском — коротко, как приговор:

— *Tue noriel… liraë. Si tu lierë… miriel corën morën.*

Я уловил смысл, как удар:

«Если ты солгал — вы все умрёте».

Пальцы Ёлорна стиснулись на эфесе, потом расслабились. Он не стал кричать, не устроил сцену — просто отступил в тень деревьев.

И всё же, уходя, он оглянулся через плечо. На общем языке, но с лафаэльским акцентом, медленно, как кость, падающая в песок, прозвучало:

— *Проверю*.

Я остался лежать, дыша острыми, короткими вдохами. Кровь липла к языку; мир вокруг дрожал. Сердце колотилось как молот. Мне казалось, что издалека плачут совы и шуршат ветки. Фигура Ёлорна скользнула прочь и растворилась в сумраке.

Когда я, дрожа, поднялся, было ясно сразу: он поверил — но на грани. Его предупреждение висело надо мной холодным камнем. Если я врал — смерть придёт к моим друзьям.

Я сжал кулаки; кровь пачкала ладони.

«В этот раз я не солгал».

Я медленно двинулся по тропе, прижимая рану. Боль от кинжала жгла грудь и подбородок, но слова Ёлорна звучали в голове, как боевой барабан.

Силы кончились внезапно. Я упал прямо на дорогу, свернувшись калачиком, и плакал от усталости и переживаний. Единственным утешением было то, что никто не видел моей слабости.

***

Когда рассвело, небо ещё было серым, но тьма рассеялась. В этот миг я ясно осознал: назад дороги нет. Совет доверил мне миссию. И я не имею права подвести. Да и Вунд… Он не простит мне ни провала, ни пустых рук без ребёнка.

Я вспомнил его слова:

«Сохраняй спокойствие. Разум — твоя сила. Отбрось эмоции, и тогда познаешь истину».

Я повторял их, как мантру. С каждым шагом голос старейшины всё сильнее заглушал остатки страха.

Моя еда была жалкой: ягоды, коренья. Я соорудил навес из еловых веток, как читал в летописях героя Брутто: крыша и подстилка в одном, защита от дождя и солнца. Тело болело, но раны уже не сочились кровью. Так тянулись дни — длинные, пустые, одинокие.

Писал, экономя бумагу, маленькие пометки в блокноте:

«Еды: мало. Сон: хуже некуда. Раны — заживают, но не так быстро, как с лафаэльскими снадобьями. Дорога держит куда-то к северу».

И вдруг впереди — телега. Лошадь, несколько мужиков в потертых шляпах. Сердце подпрыгнуло. Я бросился к ним, спотыкаясь и падая.

— Эй, мужик, откуда такой? — седой кучер прищурился.

— Сейчас… переведу дух, — прохрипел я. — Я писатель. Роб Расчелли.

Меня корёжило от этой лжи, но выхода не было: или врать, или не дожить до утра.

— Странное имя, — хмыкнул седой с телеги. — Из каких краёв?

— Из деревни у стены Эдо, — сжал зубы я, думая о ребёнке.

— Далековато занесло. А что ищешь в наших местах? — кучер явно не верил.

Молчание убило бы меня быстрее.

— Я путешествую… пишу стихи, — слова с трудом слетели с губ. — Сейчас путь держу в столицу, чтобы насладиться архитектурой и поймать вдохновение.

Крестьяне переглянулись. Один, худой, с редкими зубами, ухмыльнулся:

— С деревни — и стихи? Да у вас там, что, целая академия?

Косые взгляды жгли меня. Нужно было зацепиться хоть за что-то. Я вспомнил Храмовые острова и рассказы об одном поэте, чьи стихи когда-то собирали толпы.

— У нас бывал Артоген, — выпалил я. — Я учился у него. Даже имя моё в его стихах есть. Он назвал меня Странником. Балладу знаете?

— Ха! — старик отхаркнулся. — Брешешь, Роб.

— Клянусь, правда! В его рассказе «Мальчишка и игрок» речь обо мне. Я тот мальчишка без сапог!

Они снова переглянулись. Кучер прищурился и сказал с издёвкой:

— Раз писатель — процитируй Артогена. И руки покажи: у поэтов мозолей не бывает. А то ты сейчас больше похож на бродягу.

Копаясь в своей памяти, я еле вспомнил несколько строк, и процитировал их. Протянул руки: пальцы грязные, но тонкие, без следов тяжёлого труда. Лица крестьян переменились. Недоверие уступило место уважению.

— Роб, ты, видно, устал и проголодался, — заговорил самый молодой, рыжий, с живыми глазами. — Поехали с нами. Матушкина стряпня — лучшее, что есть в нашей деревне. Баня есть, одежду подберём.

— Ага, — поддакнул старший. — Пару дней передохнёшь, а потом с торговцами дальше. Замолвишь за нас словечко, может, и в стихах упомянешь. Каково тебе?

— А как называется ваша деревня? Я бы мог и её упомянуть в своих рассказах, — спросил я вежливо, старясь не выдать лишнего и не обидеть крестьян.

— Гранавель, – с гордостью сказал юнец. – У нас зерно почитается по всей Бороновой земле.

Я улыбнулся, криво и устало. Слова звучали слишком заманчиво. Я вонял, не ел по-настоящему уже давно. Их приглашение было как глоток свежего воздуха.

— С радостью, друзья, — я продолжал играть роль. — Обязательно упомяну вас в стихах, и замолвлю за вас кому надо.

Я подмигнул им. Они повеселели, даже не заметив, что в моих словах не было ни капли правды.

— Я Альберт, кстати, — представился рыжий.

— А я — Дарс.

Я кивнул им и тайком сделал пометку в блокноте:

«Двое начали немного доверять, но впереди целая деревня. Смогу ли дальше так продолжать? Не знаю. Но я слишком устал и голоден, чтобы чувствовать себя виноватым».

Меня усадили в телегу и повезли в деревню. Дорога тянулась, а мысли терзали. Лафаэльская деревня Элариэнн, товарищи, клятвы храмовника, наказание … Совесть шипела в груди, словно змея. Но что я мог? Оставалось полагаться только на себя.

Гранавель оказалась не пустым пунктом на карте, а живым организмом. Как только телега затормозила у глинобитного порога, меня окружили запахи: свежеиспечённый хлеб, копоть кузни, влажная земля после вчерашнего дождя. Люди заглядывали из дверей, дети бежали по дворам, собака лаяла на углу. Я понял: здесь придётся играть роль до конца.

Меня первым встретил хозяин трактирной «Лошадиная удача» — широкой спины, с грубым плечом и мягкими глазами. Его звали Март. Он хмурился сперва, но стоило мне процитировать пару строк Артогена, как лицо его просияло:

— Ах, ты бард? — он хлопнул меня по плечу так, что я едва не вскрикнул. — У нас тут любят песни. Заходи, гость, найдём тебе и постель, и хлеб. Да и вовремя ты. Как раз к завтрашнему празднику плодородия прибыл.

За столом уже сидел кузнец — Доренд. Руки у него были настоящие: цепкие, широкие, с заплёванными мозолями. Он смерил мои ладони долгим взглядом и фыркнул:

— Поэт, значит? А ну-ка, подержи. — Он сунул мне тяжёлый молот, которым только что правил подкову.

Руки дрогнули, но я из последних сил удержал его, прикинувшись, будто так и надо.

— Лёгкий, — соврал я, едва не выронив железину.

Доренд усмехнулся и вернул молот на место.

— Ну-ну. Стихи чесать, это тебе не в кузне работать. Гляди, не надорвись.

Скепсис его не исчез, но начал относиться ко мне нормально.

Народу в деревне было разного: Анра — колючая доярушка с грубыми пальцами и добрыми глазами, дарила мне тёплую наваристую похлёбку; Харк — старый священник при каплице, который, увидев мои раны, молча вынес бальзам из пряных трав и сунул мне в руку, не задав ни слова; торговец Томас — с картой, всегда при деньгах и при слухах; и, конечно, маленькая Седа — ребёнок с лукавыми глазами и своим неподдельным любопытством.

— Ну, Роб, — засмеялся Томас, — чем примечательна дорога? Видал какие движения?

Я сдержанно отвечал, не отдавая ни крупицы истины, но и не врал чрезмерно:

— Тихо. Патрули редки. Но люди боятся, слухи страшные.

Томас наклонил голову, назвав мне имена мест и направлений. Я запомнил то, что наиболее мне важно: усадьба барона Родрика Валькорна - Кардусхольд, лес Аргимак, караваны, которые шли по реке Вартель.

Путь к столице.

Томас говорил спокойно, как человек, привыкший продавать хлеб и покупать новости:

— Имперцы тут постоянно крутятся. Обозы идут через усадьбу к реке, но в последнее время — часто мимо. Постоянные стычки с лафаэлями, — он махнул рукой, — будь они не ладны. Берегись, путник.

Каждое имя, каждая деталь — как глоток воды в пустыне. Я впитывал их, будто был уверен, что она мне пригодится.

Вечером в трактире собралась компания. Люди слушали меня не как зачарованные, а скорее с осторожным любопытством. Сначала я запинался. Кто-то попросил меня прочитать строчку — и тут чуть не попал: забыв строфу, я замялся, начав незаметно водить пальцем по ладони. Седа, как будто специально, запрыгнула на лавку и воскликнула:

— Ещё! Ещё! Расскажи про «мальчишку без сапог»!

Её искренний голос вытянул меня обратно. Я ухватился за эту подсказку, и слова сами вылились наружу. Смех. Аплодисменты. Люди хлопали. Кто-то дал мне старую накидку, кто-то подбросил пару монет. К моему удивлению, ложь стала удобнее носиться на мне: она кормила.

Это начинало меня пугать.

Альберт, рыжий парень с вечно разлохмаченной головой, после выступления увёл меня к себе.

— Я же тебе обещал ночлег. Пошли, мать такой ужин приготовила! Век не пробовал!

Я кивнул, чувствуя себя до смерти уставшим и от дороги, и от собственной лжи.

В доме, куда меня привели, наверху стоял длинный стол, несколько жилых комнат. Моим временным ночлегом оказались соломенная подстилка и шаткий табурет. Ни кровати, ни уюта. Я вздохнул. И всё же это лучше, чем голая земля.

— Роб, иди за стол! — позвал Альберт.

Мы уселись. Его мать, хозяйка дома, поставила миски с жидкой похлёбкой и половину хлеба. Её глаза, узкие и пристальные, сверлили меня, будто она пыталась вытащить правду прямо из костей.

— Альбертушка, садись и, напомни-ка, кто такой Артоген? — спросила она, поправляя тарелку с супом.

— Мать! — опешил сын. — Да это же писатель, ты ж сама слушала его стихи и рассказы!

Я уже тянулся к хлебу, но её голос, жёсткий и холодный, пронзил воздух:

— А молитву Миаре – богине плодородия – кто прочтёт? — с укором в словах мать наклонила голову над Альбертом – Да и давно тебя не было видно у часовни Миары? Не молишься? Может, это из-за тебя урожай плохой? А?

— Да ты что, мам? Я каждый вечер туда хожу. Мы с тобой просто разминаемся по пути, ты раньше, а я позже иду, — оправдывался Альберт, делая самые честные глаза.

— Ну, смотри мне, а то высеку, — ответила строго старая женщина и снова обратилась ко мне:

— Ну что, молитву читать будете?

Моё сердце ухнуло. Я не знал слов местных молитв. Губы приоткрылись, но язык онемел. Я ощутил, как лица за столом обернулись ко мне. Жар стыда и страха обжёг щёки.

— Пусть ест спокойно, он у нас поэт, — вмешался Альберт, стараясь отшутиться. — Считай, голубая кровь, такие по-своему молятся.

Мать прищурилась.

— По-своему, говоришь?.. — медленно повторила она, не отводя от меня взгляда. — Ладно. Но в доме моём лишних слов не говори.

Я послушно закивал головой.

— А ты чего это молитву не читаешь? — мать метнула на сына косой взгляд, уперев руки в боки.

— Ну-у, мам… сегодня особый день, дай хоть раз пожрать спокойно, — с притворным смирением пробормотал он, склонив голову, будто просил пощады.

— Особый день, ишь ты, выдумал, — проворчала она, унося со стола пустую посуду. — Завтра у тебя тоже «особый», небось.

Альберт, чавкая, зачерпнул хлебом похлёбку и довольно заурчал.

— Вот так-то лучше! Эх, мам, твоё рагу бы да на ярмарку. Цены бы не было!

— Тише ты, — шикнула мать, но в глазах её мелькнула гордость.

Остальные за столом засмеялись. Только я молчал, отводя взгляд от миски. Горячая похлёбка пахла уютом и домом — тем, чего у меня уже не было.

— Ну что, поэт, — подмигнул Альберт, прожёвывая. — А стишок-то за столом прочтёшь? У нас, знаешь ли, в честь гостей так принято.

— Да, — поддержал кто-то из младших, — расскажи про Императора или про любовь!

Я думал, что после вечера сочинения стихов и рассказов, смогу спокойно поесть, но у этих людей было своё видение.

Я неловко откашлялся. В голове метались разные мысли, но собрать их в кучу я уже не смог.

— Простите, — тихо сказал я, отводя взгляд. — Сегодня уже не выйдет. Я много дней не спал.

Мать покачала головой, но без злобы:

— Поэт, а слова не нашёл. Тьфу, у нас тут таких хоть пруд пруди!

Альберт хмыкнул и снова занялся миской.

Я пробормотал извинения и торопливо съел похлёбку, избегая её взгляда. Потом ушёл к своей соломе.

Там, глядя в пустой потолок, перед сном я снова увидел её. Нари`иллу. Мысли о ней и о брошенных друзьях терзали. «Ты поступил правильно, Фабиан, ты всё сделал ради их безопасности», — я пытался себя убедить.

***

Утро началось с запаха свежего хлеба и дыма костров, на которых готовили обед для всего села. Я шагал между лавками и палатками, вдыхая ароматы меда и яблок, слышал звонкую речь детей, которые бегали вокруг и смеялись, словно забыв обо всём.

Женщины раскладывали корзины с фруктами и зерном, поправляли платки, осторожно прижимая малышей к себе, а мужчины сооружали деревянные конструкции для игр, перетягивали канат, смеялись и хохотали, демонстрируя свою силу и ловкость.

Повсюду слышались звуки бубнов и дудок, кто-то напевал старые песни, а звон колокольчиков на воротах амбара создавал лёгкий ритм, будто сам праздник подталкивал к веселью.

Я бродил меж людей, прислушивался к разговорам, смотрел, как старики рассказывают истории о празднике плодородия, и в голове невольно откладывал детали, лица, жесты.

Время от времени я пробовал медовый пирог или яблоко — просто чтобы быть частью этого дня, не как чужак, а как наблюдатель, почти как один из них.

Днём я сам присоединился к играм: помогал перетягивать канат, подбрасывал корзины с зерном, смеялся вместе с детьми, учился различать привычки и обычаи этих людей.

Каждый раз, когда кто-то подшучивал или кто-то падал в пыль, я невольно улыбался, понимая, что этот день — настоящая жизнь, не записи, не рукописи, а живой праздник. И я теперь по эту сторону сферы.

И вот, когда солнце клонилось к закату, из глубины деревенской улицы донёсся шум. Я насторожился и вышел из дома Альберта. У амбара уже собралась толпа: женщины прижимали к себе детей, мужчины ругались, и двое чуть не сцепились в драке. Сердце забилось быстрее.

— Моё зерно пропало! — орал один, краснолицый, с взлохмаченными усами. — Я его сам молол, сам сушил!

— Врёшь, Хальд! — второй, высокий, с седой бородой, грозил кулаком. — Ты сам украл, да на меня валишь!

Толпа гудела, как улей.

— Вечно они ругаются…

— Без зерна зиму не переживём!

— А ну как это чужак украл?.. — донеслось из глубины.

Я почувствовал, как взгляды метнулись ко мне. Сердце ухнуло вниз.

«Ещё чуть-чуть — и сделают козлом отпущения», — мелькнуло в голове.

Я вышел вперёд.

— Стойте! — голос дрожал, но я поднял руку, как видел когда-то у храмовых старейшин. — Я слышал слова Артогена:

«Не зерно кормит, но мир между людьми. Зерно сгниёт, а злоба — вечна».

И, прежде чем разум успел остановить, слова сами сорвались с языка.

Когда-то Астраиэль заставлял меня наизусть учить старые песнопения, чтобы легче было использовать звуки в обучении лафаэльскому — и теперь, от страха и отчаянья, ритм всплыл сам собой:

— Отступитесь, гнев смирите —

В злобе хлеба не родите.

Стража к вам уже идёт —

Всё зерно она возьмёт.

Грызться можете всю зиму —

Есть придётся лишь рябину.

Кто сплотится до конца —

Сытым станет и лиса.

Если дружно постоять —

Стражу можно отогнать.

Так в мороз и в голод час

Хлеб спасёт не только вас.

Седобородый сплюнул, но кулак медленно опустил.

— И что ты предлагаешь, поэт? Поделить воздух поровну?

Я закрыл глаза на миг, лихорадочно ища выход, потом выдохнул:

— Зерно — ваш хлеб, а хлеб — для всех.

Вместе справиться — не грех.

Пусть каждый внесёт свою лепту,

Амбар будет полон к лету.

Общинный запас будет ваш.

Накормит всех и сытостью обдаст.

— Общинный запас? — переспросил Харк, священник. Он сдвинул брови, но голос звучал спокойно. — В прежние годы так бывало.

— А кто следить будет? — буркнул Доренд. — Чтоб по-честному.

Я кивнул, будто всё обдумал заранее:

Каждый очередь блюдёт —

И зерно до лета ждёт.

Кто сторожит — тот и ест,

Чтоб было в доме хлеб и честь.

Вместе — сила, врозь — беда,

Не погибнуть никогда.

Толпа загудела уже иначе — не злобой, а обсуждением.

— Может, и верно…

— Так справедливее будет…

— Гляди-ка, чужак не дурак.

— И вправду поэт, складно щебечет.

Краснолицый Хальд ворчал, но кулак спрятал:

— Ладно. Если по справедливости — согласен.

Толпа начала расходиться. Женщины снова улыбались, дети загалдели. А Альберт хлопнул меня по плечу так, что я чуть не упал:

— Вот это да! Роб, стихи твои красивы! Да еще и судить умеют!

— Не судить, — выдохнул я, скрывая дрожь. — Это всего лишь слово.

Но внутри я думал совсем другое:

«Я знаю, что невиновен. Но подозрение к чужим на первом месте. Я просто оттолкнул подозрение от себя. Я не мудрец. Я спасал только свою шкуру».

Харк задержался дольше всех. Подойдя ближе, он тихо сказал:

— У тебя язык — как клинок. Так и ранить кого-то можно. Осторожнее.

«Уже», — я приуныл, вспомнив всё, что натворил. Делать больше ничего не хотелось, поэтому я отправился наверх спать.

К вечеру Альберт разбудил меня:

— Роб! Вся деревня ждёт у костра только тебя! А то праздник плодородия так и закончится без твоих стихов и рассказов! Вставай, скорее!

Я хотел было пробормотать, что не Роб, а Фабиан… но вовремя остановился. Усталость никуда не делась, несмотря на сон. Вышел к крестьянам, натянув на лицо лживую улыбку.

У костра собралось человек шестьдесят. Старики, дети, девушки — все ждали моего слова. Пламя трещало, дым жёг глаза. Я вспоминал и запинаясь читал им чужие стихи, случайно сочинённые на ходу. Интонация от усталости была никакая. Слова как детский лепет – по слогам. Внутри же сгорал, как эти поленья. — А скажи-ка, Роб, — выкрикнул кто-то из толпы, — откуда сам-то родом?

Я застыл, но Седа, девчонка, смеясь, перебила его звонким криком:

— А он из страны поэтов, глупый! Там каждый день стихи читают!

Толпа засмеялась, а я ухватился за этот смех, как утопающий за бревно. Слова вернулись в горло, и я продолжил.

Одни хлопали, девицы смотрели с обожанием, но я чувствовал лишь пустоту.

Скоро я понял: крестьяне хотели ещё и ещё. Толпа словно вытягивала из меня слова, как паук — добычу. А я был им не гость, не человек, а просто временное развлечение.

— На этом мы и закончим, — выдохнул я, стараясь не сорваться. — Думаю, завтра я покину деревню. Направлюсь прямиком к столице.

Альберт тут же вскинулся, прижал меня за плечо, будто старого друга, и громко заявил:

— А ведь это мой друг, Роб Расчелли! Живёт у меня!

И выпятил грудь, бахвалясь, как надутый индюк.

Толпа загудела. Одни смеялись, хвалили Альберта, другие засыпали вопросами. Для него это был час славы, для меня — шанс исчезнуть. Пока люди кружили вокруг сына хозяйки, я тихо попятился к краю круга. Первый день праздник плодородия подходил к концу, и в этой радостной суматохе мне почти удалось скрыться.

«Слава тебе, Святой Артоген, пусть они пялятся на него, не на меня…» — подумал я.

Но не успел. Дорогу мне загородил Дарс — тот старик, с морщинами у рта, оказавшийся соседом Альберта.

— Ты, Роб, к столице держишь путь?

— Да, — выдавил я, не встречаясь взглядом.

— Тогда слушай, — Дарс сплюнул на землю, смахнул с усов слюну. — Дорога идёт через север, мимо усадьбы барона Валькорна. Один туда не суйся.

— Там снега, — добавил Томас со знанием дела. — Волки. Дорога то в сугробах, то во льду. Мы с мужиками пойдём через неделю — присоединяйся.

— Вот и славно! — встрял Альберт, сияя. — Я с вами пойду, а Роб — со мной. Ему не придётся одному маяться!

Он расправил плечи и добавил, чуть тише, но так, чтобы все услышали:

— Я давно хотел попробовать стать стражником империи. Все говорят, что у меня задатки!

— Кто это говорит? — усмехнулся Томас, глядя искоса.

Альберт стушевался, переминаясь.

— Ну… мать. И ещё кое-кто.

— Ну-ну, — хмыкнул Дарс.

Понимая, что разговор уходит не в то русло, я замахал руками.

— Не стоит. Я пойду один. У меня свои дела, я спешу.

— Да какие дела? — ухмыльнулся Томас. — Ты же поэт. Тебе бы только стихи читать да хлеб жевать.

Толпа засмеялась. Смех был вроде бы добродушный, но для меня каждый звук был как плеть по спине. Я чувствовал, как ложь разъедает меня изнутри.

«Я не могу позволить им идти рядом. Всё раскроется при первом же костре», — повторял я про себя.

Позже, когда дом Альберта затих, я лежал, глядя в потолок. В эту ночь меня положили уже на более мягкую постель в комнату Альберта.

Видимо разрешение ситуации с зерном благоприятно повлияло на мнение матери рыжего. Крестьяне остались праздновать у костра. Через бревенчатые стены, были слышны песни и пляски. Ближе к утру все разошлись по домам. Я слышал, как Альберт поднялся и улегся в кровать.

— Роб… — вдруг прошептал он из темноты, будто угадывая, что я не сплю. — Ты ведь не врёшь? Ты правда мой друг?

Я замер. Его голос звучал так по-детски доверчиво, без всякой тени сомнения.

— Да, — выдавил я. — Друг.

— Знаешь… — он перевернулся на другой бок, зашуршал одеялом. — Когда мы дойдём до столицы, я пойду к стражникам. А ты — читай им свои стихи. У нас всё получится, правда?

Я сглотнул, не найдя ответа.

— Правда? — переспросил он тише, уже сонно.

— Правда, — сказал я, хотя сердце ныло от лжи.

Через минуту его дыхание стало ровным, спокойным.

Только тогда я осторожно нащупал бурдюк, сухари, припрятанные днём. Перекинул через плечо тёплую накидку Альберта. Под ней — всё те же тряпки, пропахшие скотиной. Обещанной бани и чистой одежды я так и не дождался.

«Лжец обманул лжеца», — усмехнулся я себе.

Я задержался на пороге, вслушиваясь. Дыхание в доме тяжёлое, мирное. Мать что-то бормотала во сне. Если сейчас половица скрипнет — всё кончено.

Но мне повезло: пьяные голоса стихли, деревня спала. Я шагнул за ворота, оставив позади смех, аплодисменты, доверчивый сон Альберта и ещё тлеющий костёр — напоминание о том, как я когда-то сгорел и сам.

«Может, ещё не всё потеряно? Может, я смогу найти себя вновь…»

Глава 8

Волки и голос памяти

Я ушёл на приличное расстояние от Гранавеля и теперь сидел у дороги, думая, что делать дальше. Нужно было двигаться. Добраться до барона — и, может быть, через него выйти ближе к столице или хотя бы дотянуть до устья реки.

Я вспомнил, откуда впервые узнал о Родрике Валькорне. Как только стал летописцем, наткнулся на его имя в записях Вунда. Там он описывался человеком власти: богатый, жёсткий, но справедливый к тем, кто держится достойно.

В деревне я услышал то же — почти все товары с округи текли в его склады. Его усадьба стала для меня ориентиром: дойду туда — буду ближе к цели. К Шантери.

И всё же больше всего я жаждал найти хоть крошку из прошлого — что-то с Храмовых островов. Какую-нибудь вещицу, которая напомнила бы, кто я.

Теперь я понимал Люриуса:

«Его кристалл — не просто артефакт, а якорь. Я бы многое отдал, лишь бы не забывать себя и свою историю».

К обеду по дороге проехала телега. В ней сидел лишь кучер — невысокий старик с сутулыми плечами. Он правил лошадью и неторопливо курил трубку. Лицо всё в морщинах, но глаза — цвета выцветшего неба, слишком живые для его возраста.

Я не упустил момент и вскоре уже ехал на мешках с зерном рядом с ним.

Мы ехали молча. Колёса скрипели, пахло сухим зерном и табаком, от которого хотелось чихать.

— Молодой человек, — вдруг сказал кучер, не поворачиваясь. — Зачем тебе к барону? Родрик Валькорн ломает чужаков, как сухие ветви. А ты мягкий. Не воин. По глазам видно: идёшь не сердцем, а тяжестью.

Я похолодел. Я не говорил ни слова. Откуда он узнал?

— Ты прав, — выдавил я. — Империя встретила меня жестоко.

— Имя своё назовёшь? — пересыпая табак, спросил он.

Я колебался. Лгать? Но его взгляд будто прожигал насквозь.

— Фабиан, — сказал я.

Он кивнул, сделал затяжку и медленно выпустил дым.

— Хм… Имя твоё означает силу. Но и путь трудный. Смотри не потеряй его.

Внутри что-то сжалось. Он будто видел глубже, чем позволено.

— А тебя как звать? — спросил я.

Он усмехнулся.

— Зови Торговцем. Так все зовут.

Мы ехали несколько дней. По вечерам у костра он делился хлебом и сушёным мясом, рассказывал истории о дорогах, купцах и стражниках. Но в каждой истории прятался намёк, будто он проверял, слушаю ли я.

Однажды ночью, когда огонь почти погас, Торговец произнёс:

— Знаешь, Фабиан… не утонуть бы тебе в собственных словах. И помни: ты не один.

Я вздрогнул.

— Кто ты?

Он усмехнулся.

— Никто. А может, каждый. Просто торговец, что видит дальше других.

Больше к этому разговору он не возвращался. А я не мог выбросить его из головы.

На пятый день мы подъехали к развилке. Старик остановил лошадь и показал рукой:

— Тебе туда, на север. К Кардусхольду – усадьбе Родрика Валькорна. Путь неблизкий. Крепись. И помни — он слабых не терпит.

Он поправил шляпу и прищурился:

— Ты ушёл от одного костра и ищешь другой. Только смотри, не забудь того, что оставил позади. Потеряешь себя — потеряешь и имя. А там и вовсе на дно потянет.

Щёлкнул плетью и поехал прочь. Уже издалека крикнул:

— Ещё свидимся, Фабиан!

Я остался один на дороге. Его слова отозвались во мне эхом: «Вспомни, кто ты есть».

Сжав кулаки, я шагнул к усадьбе Валькорна.

***

Дорога тянулась на север. Чем дальше я уходил, тем холоднее становилось. С каждым шагом усиливался ветер, снег колол лицо, одежда не грела, и тело дрожало до ломоты в костях.

— Нужен огонь… костёр… — твердил я, едва шевеля губами.

Но развести его оказалось сущим адом. Часами я тёр сухую ветку о дощечку, пока ладони не покрылись кровавыми мозолями. Кожа рвалась, пальцы немели. Хотелось бросить всё, но холод подталкивал сильнее любого крика.

— Давай… давай же… — бормотал я, стиснув зубы. Боль пробивала до слез. — Если умру здесь, то хотя бы не замёрзну.

Огонь никак не хотел загораться.

Волки выли где-то неподалёку. Их вой отдавался эхом, и мне чудилось, что они уже окружили меня. Что они очень близко. Мне виделись в темноте глаза, красные, злые и голодные.

Игра света? А может, реальность?

— Только не сейчас… — я втянул голову в плечи. — Дайте хоть немного согреться.

Когда наконец показался первый дымок, я чуть не расплакался. Я подул на него и вырвал листок из своего блокнота. Бумага вспыхнула ярко, на мгновение осветив мои израненные руки. Но огонь тут же угас.

Я простонал.

Снова рвал бумагу на клочки, снова крутил палку, пока от боли не кружилась голова. Наконец, тонкий огненный язычок поймал пучок сухого мха, и костёр зашипел, ожил. Я вздохнул, как будто сам заново родился.

— Есть… есть! — и подложил ещё немного мха.

Но радость быстро сменилась тревогой — дров было мало. Блокнот я сжёг наполовину по незнанию. Я метался по лесу, выискивая всё, что могло гореть. Сухие ветки, кора, даже хвоя. Я вспомнил про смолу. Искал на старых соснах, в трещинах коры, аж пальцы заледенели. Двигались кое-как. Когда нашёл, ковырял деревья, сдирал смолистые капли, липкие и колкие. Собрал их с трудом. Но когда кинул в огонь, пламя вспыхнуло ярче.

«Всё так, как в книгах!»

Снова вой. Я жался к костру, прижимая колени к груди. Старался согреться хоть немного.

Сон подкрадывался предательски, сладкий и тёплый. Я щипал себя, хлопал ладонями по щекам, чтобы не закрыть глаза. Подбрасывал ветки, жевал горькую хвою, лишь бы держаться. Говорят, она спасает от голода и даёт силы. Сейчас я верил во всё, лишь бы выжить.

«Хочу домой…»

Накрылся хвойными ветками, словно одеялом. Под собой насыпал толстый слой еле найденного лапника — земля хоть чуть меньше тянула тепло.

Огонь грел, но ненадолго: дров мало, блокнот почти весь сгорел. Я метался по лесу, сдирал смолу с сосен, собирал хвою, чтобы продержаться. Ночь прошла в дрожи у костра, под вой ветра и… волков.

Когда рассвело, костёр почти угас, а я сидел перед ним живой. Усталый и продрогший.

Я шёл днями и ночами разводя костер, чтобы согреться. Когда костер догорал, ковырял палкой холодную землю и закапывал угли — получался тёплый матрас. Хвойные ветки всё также служили укрытием. Ел я редко. Небольшой мешочек вяленого мяса, что подарил торговец. Раз в день — маленький кусочек. Этого было мало. Желудок урчал, тело слабело, но желание жить заставляло идти вперёд.

Наступило ещё одно утро, солнце тускло светило сквозь пелену туманных облаков. Желудок гудел, напоминая о себе с каждой секундой. Я заглянул в мешочек с мясом и …

— О, мои книги! Мясо кончилось. Да как так? Я что, всё съел и не заметил? — прошептал я, клацая зубами от холода.

Тяжело вздохнул, разочарование слегка смешалось с удивлением.

—Фабиан, ну ты и молодец, — пробормотал я сам себе. — Из тебя путешественник такой же, как и лидер…

И тут снова вой. Сначала — далёкий, потом ближе. Между деревьями мелькали тени. Шорох снега, хруст веток — стая вышла на охоту. Они чувствовали мой запах и то, что я уже очень ослаб. Легкая добыча для голодных зверей.

Я вжался к костру, сердце билось в висках.

«Не стой, если сомневаешься — погибнешь», — сурово сказал голос Мориса в памяти.

«Используй разум и силу вместе», — звучал хрипловатый голос Люриуса.

«Это испытание. В лесу нет милосердия», — напомнил Астриэль.

Я впервые ощутил: бежать бессмысленно. Они догонят. Надо дать отпор.

Схватил горящую ветку, палку, натянул вокруг себя кольцо из снега, накидал ветвей, чтобы создать преграды. Волчьи глаза блеснули в темноте, отражая пламя. Один шагнул ближе, низко рыча.

— Ну, давай… — выдохнул я, вскидывая пылающую ветку.

Волк прыгнул. Я ударил в глаза, полено вспыхнуло искрами, зверь завыл и отпрянул. Остальные остановились, кружили, но огонь и моя ярость сбили их. Я орал, размахивал палкой, кидал горящие ветки в снег.

Стая не ожидала сопротивления. Волки порычали ещё немного — и отступили, растворяясь в снежной буре.

Я стоял, тяжело дыша, чувствуя, как кровь сочится из царапины на плече. Руки дрожали, но внутри разгоралось другое пламя. Я выжил. Я впервые не убежал.

Но радость была короткой — я знал: они не ушли насовсем. Волки просто ждут, пока я ослабею. Пока догорит костер.

Когда вой стих и снег снова начал падать ровно и тихо, я понял, что остался один. Лишь тлеющие угли слабо мерцали в белой тьме. Руки дрожали так сильно, что едва удерживал обломок палки. На ней остались клочья серой шерсти и капля крови.

Я смотрел на неё, и внутри всё сжималось. Это не был охотничий нож, не было дуэли — это была борьба за жизнь. И вот на моих руках — следы чьей-то боли.

«Я… ударил зверя… и, если бы пришлось — убил бы».

Грудь сдавило. Я впервые осознал, что могу пролить кровь — не в стихах, не в книгах, а по-настоящему.

Я ещё долго смотрел на свои ладони — исцарапанные, в ссадинах, в крови, — будто на чужие. Потом, стиснув зубы, вытер их о снег. Чтобы отвлечься, достал блокнот. Перо давно потерял, писал углём. Строки получались кривыми, неровными:

«Волки. Не бежать. Действовать. Я ударил. Я смог. Но внутри — страх. Если я смогу убить зверя… смогу ли убить человека? Я боюсь ответа. Но жить хочу сильнее.»

Рука сама сжала лист. Я вырвал его из блокнота, бросил в угли. Бумага вспыхнула, и пламя жадно сожрало каждую букву.

— Надо двигаться дальше, — прошептал я – Волки еще вернуться.

Угли давно остыли. Я скинул с себя ветви, хлопнул ладонями по щекам, пытаясь разогнать сонливость и взбодриться. Встав, я сделал первый шаг, ощущая под ногами твёрдую землю. И двинулся дальше в путь.

Становилось еще холоднее. Ног я уже не чувствовал, руки синели, как и лицо. Я плёлся вперёд, укрывшись хвойными ветками, пытаясь хоть немного защитить тело от пронизывающего ветра.

«Иди… ещё немного… волки рядом… дыши, не сбавляй шаг … остановишься – смерть».

На четвёртый день силы почти покинули меня. Сумерки наступали быстро. Солнце садилось за хвойный лес, погружая всё вокруг в густой сумрак. Когда последние лучи погасли, холод стал невыносим, словно холодный металл шипами впивался в мое мягкое тело. Снег хрустел под ногами, но почти не давал опоры — ноги то и дело поскальзывались, нарушая и без того шаткий баланс.

Снег начал валить белой стеной. Я рухнул на колени. Холодный воздух обжигал мои легкие. Я был на грани.

Вокруг — тишина, но я прислушивался. Лесные звуки меня преследовали. Но тут я услышал что-то ещё.

«Неужели, снова волки?»

Я отчаянно понимал, что на этот раз не смогу их просто прогнать. Но руки ещё сильнее сжали палку. Я был готов.

«Ну же, давайте, нападайте!» — мысль вспыхнула, как искра уголька.

Вдруг впереди блеснуло что-то яркое. Свет с каждой секундой становился всё ярче, разрезая сумрак. Огонь? Краем уха уловил, как скрип снега превращался в ритмичное приближение. Очертание темных теней всё ближе подходило ко мне.

— Эй, дружище! — крикнул кто-то. — Ты чего ночью тут шатаешься? — силуэт отделился от других, держа факел.

За ним вспыхнул ещё один огонь, потом третий, четвёртый… Я насчитал не меньше пятнадцати. Если это имперская стража — мне конец. Не волки, так они.

Холод сковал меня настолько, что я не мог даже толком испугаться. Губы задубели, язык не слушался. Факелы приближались.

— Ты тугой на ухо что ли? — другой голос прогремел громче.

Я стоял и дрожал. Смотрел на огонь и мечтал лишь о горячей пище и тепле. Тени подошли почти вплотную, окружив меня. Приятное тепло их факелов отогрело мне щёки. В этих тенях я начал различать лица людей.

Они не похожи на стражников. Может, охотники?

Широкие плечи, оружие — кто с луком, кто с булавой, кто со щитом. На головах меховые шлемы, ноги перемотаны шкурами. Мороз оставил на их лицах силу, закалённую холодом и непогодой.

Веки тяжелели, словно налились свинцом. Тело трясло от озноба. Хотелось только лечь и уснуть.

— Артур, глянь на него, — донёсся смешливый голос. — Палкой решил нас сразить.

— Удивительно, как его волки не сожрали, — сказал грубый, тяжёлый голос, будто удар топора о пень. — Он весь промёрз. Грегор, накинь на него что-нибудь. Да дай глотнуть – мигом согреется.

— Как скажешь, — отозвался другой, молодой, ещё не окрепший голос, почти мальчишеский.

Я попытался разлепить глаза — безуспешно. Мир оставался чёрным и вязким.

Вдруг на плечи и грудь легло что-то тяжёлое, тёплое, шероховатое. Шкуры. Настоящие шкуры! Меня окутал запах дыма и звериной шерсти.

Затем в рот насильно влили глоток горячей жидкости из бурдюка. Обжигающий вкус разорвал горло огнём и стремительно разлился по телу. Я закашлялся, сплюнул, но впервые за долгие дни ощутил: кровь снова бежит горячей, неся жизнь в закоченевшие конечности.

— Вот так, — расхохотался один из них. — Согреется быстрее печи!

В этом смехе слышалось что-то от Мориса — громкое, заразительное, будто способное разнести всё ради шутки. Сердце сжалось от тоски по друзьям. Мне не хватало их шуток, их наглости и того простого тепла, что они умели дарить.

— Что будем с ним делать, Артур? – сипло спросил кто-то. — Носить его на себе — ещё то удовольствие. Замёрз бы тихо, и всё. Волкам на радость.

Над ухом резко возразил Грегор:

— Не тебе решать! Давай его на сани!

Кто-то фыркнул:

— Ну смотри. Ночью тебя прирежет, даже не узнаешь.

Артур громко кашлянул — и тишина повисла.

— Довольно. Мы северяне, не дикари. Барон сам решит, что с ним делать.

По голосу и тону я понял сразу: он главарь. Люди слушались его, потому что так было проще и безопаснее. И невольно во мне вспыхнуло странное облегчение: в этом порядке была надёжность, которой мне всегда не хватало.

Я всё так же дрожал, но шкура согревала сердце не меньше, чем тело. Спасибо им… что вытащили. В такие моменты, когда природа ставит тебя на край, всегда находится кто-то, кто протянет руку. И каждый раз это — не я.

Вспыхнули воспоминания: порт Ларсоль, тюремный конвой, погасшие глаза Люриуса...

«Но я хотя бы смог защитить себя в этот раз».

Чьи-то руки выдернули меня из мыслей.

— Хватайте! Раз – два! Взяли!

Меня резко подняли, уложили на что-то мягкое — сани, набитые шкурами. Накрыли надёжно ещё парочкой сверху. Тепло разлилось по телу, и бессилие, как тяжёлая занавес, опустилось на веки. Глухие разговоры и хруст снега постепенно растворились.

И я провалился в тёплый сон, впервые за долгое время не боясь умереть.